Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 22 страниц)
Явление, действительно, получилось эффектным. В дверном проеме кухни возник высокий мужчина с бесчувственной Полиной на руках. В полумраке почти не видать было его лица, не разобрать цвета волос, падавших на плечи, не понять, насколько ухожена борода, но широкие плечи, длинные ноги и то, что он легко удерживал полинины шестьдесят килограмм, дамы отметили мгновенно.
– Еще раз доброй ночи, – сказал незнакомец, и от его голоса, как показалось Чуче, завибрировали по полочкам все Катины баночки. – Куда прикажете положить?
Галя и Алена одновременно поднялись. Но Глеб из-за спины незнакомца перехватил инициативу и предложил следовать за собой. Чуча тоже встала, придвинулась ближе к двери, прислонилась к стене. Галя, приподнявшись на цыпочки, стала рассматривать содержимое полок над столом. Алена налила себе виски и пила мелкими частыми глотками, каждый раз наклоняя голову и оттопыривая локоть свободной руки. Так они стояли, пока незнакомец снова не появился в дверях.
– Отлично погуляли, – сказал он, будто бы с одобрением.
– О, что вы, это не мы! – моментально откликнулась Галя, изящно повернув голову.
– Тут семейная драма, – опустившись на стул и вытянув ноги, сказала Алена равнодушно.
– А мы вот пируем на пепелище, – добавила Чуча. Она развернулась к незнакомцу всем телом, оперлась о стену плечом и выставила бедро. – Присоединяйтесь.
– Премного благодарен. Но, видимо, в другой раз.
– В другой раз? – хором вопросили дамы.
– Ну, присядьте ненадолго, – быстро продолжила Чуча. – Очень хочется услышать историю. Кстати, это мне вы звонили. Я Даша.
– Иван.
Он, не ломаясь более, занял место за столом и поведал обществу, как пару часов назад впервые увидел Полину – танцующей на стойке бара.
– Охранники хотели было убрать ее оттуда, но один из зрителей пообещал заплатить за все, что она испортит, так что охранники просто стояли в стороне и смотрели, чем кончится. Кстати, этому меценату ни за что не пришлось платить. Ваша подруга замечательно двигается.
– Ну нааадо же, – протянула Чуча, пробираясь поближе к рассказчику.
Когда Полина оттанцевала, желающих снять ее с барной стойки оказалось предостаточно. Но она ни в чьи руки не отдалась, cама спрыгнула на пол и затерялась в толпе.
Иван нашел свободное место в углу, оттуда хорошо просматривался весь зал. Он закурил, наблюдая. В пляшущих по залу лучах прожекторов его взгляд несколько раз выхватывал Полину. Она кружилась в кольце мужчин. Опрокидывала стопку. Смеялась, обхватив кого-то за шею. Отпивала из стакана. Энергично и очень отрицательно мотала головой перед нависающим над ней парнем.
Скоро к Ивану подсели две девицы, защебетали ему льстивые слова на своем смешном языке, и Иван, любезно улыбаясь, стал отвечать на их нехитрые вопросы. Диалог плавно подкатил к необходимости выпить за знакомство. Тут Иван обнаружил, что оставил бумажник в кармане пальто, и отправился в гардероб.
В холле напротив гардероба на мягком диване сидела Полина. Локоть она поставила на подлокотник, головой опиралась о ладонь и вдумчиво смотрела перед собой.
– Уже уходите? – сказала она в спину Ивану.
Он обернулся. Полина, не меняя позы, подняла глаза – взгляд спокойный, без малейшего интереса.
– Нет, – ответил Иван и отвернулся, чтобы принять пальто. – Я бумажник забыл. – И он показал Полине извлеченный из кармана богатый коричневый бумажник.
– А. Вам бы логичнее уходить.
– А вам разве логичнее оставаться?
– Я и не остаюсь.
– Уходите?
– Нет.
Иван вернул гардеробщице пальто.
– В таком случае пойдемте в зал.
– Зачем?
– Охотиться. Я за женщинами. Вы за мужчинами.
– Они скучные.
– А вы выпейте.
– Господи, я столько не выпью, чтобы они перестали быть скучными! – Полина потянулась и откинулась на спинку дивана.
– Тогда я прямо и не знаю, что присоветовать.
– А вы предложите мне свою компанию. Мне приятно будет.
– Я предложу. Но вы должны отказаться.
– Конечно. Ну, предлагайте же!
– Не желаете ли выпить со мной, прелестница?
– О нет, сеньор, благодарю, но вынуждена вам отказать.
– Позвольте узнать причину.
– Причина – вы сами.
– Это серьезно, глубоко и заслуживает уважения.
Иван слегка поклонился и ушел в зал.
Девицы встретили его, как родного. Попивая пепси, он благодушно слушал стрекозиное жужжание про турецкие отели и преимущества кабриолетов. За соседним столом сменилась компания. Среди тех, кто теперь занимал его, Иван заметил Полину. С обеих сторон ее подпирали молоденькие парни. Оба что-то говорили, старались оттянуть внимание Полины на себя, разве что только руками не разворачивали ее голову в свою сторону. Полина кивала и улыбалась, часто отпивая из пивного бокала. Иван вернулся в разговор с девицами, одна из которых уже положила локоть ему на плечо.
Неожиданно клубный “бум-бум-бум” прервался разливом армстронговского голоса, провозглашающего, что world со всеми его trees, roses, skies, clouds – он такой wonderful. Иван музыке удивился, а тому, что подошла Полина и позвала танцевать – нет.
Полина была порядком пьяна, но держалась прилично. Угадывая с полдвижения все танцевальные импровизации Ивана, она следовала им почти безукоризненно, умело отдавалась во власть ведущего. Когда Армстронг затих, Полина, вплотную подступив к Ивану, сказала:
– Сколько бы я не выпила, не смогу услышать ди-джейский микс как Армстронга.
И ушла, не дождавшись ответной реплики.
– Почему ты не пригласил меня? – спросила одна девица, когда Иван вернулся.
– Или меня? – подхватила другая.
– Или нас обеих? – зарезвилась первая.
– Пригласишь меня в другой раз? – продолжила вторая.
– Или меня? Сегодня. К себе.
– Или нас обеих?
Иван потрепал по подбородку ту, что оказалась ближе к правой руке, и направился к выходу.
– Эй, ты куда?! – каноном провизжали ему вслед девицы.
В холле Полина громко втолковывала двум парням, что ни с одним из них она никуда не поедет. Парни хватали ее за руки, отпихивая друг друга.
Гардеробщица с видом бабушки Куприянихи сложила руки на стойке и наблюдала сцену, видимо, участливо, но молча. Более никого в холле не было.
Увидев Ивана, Полина вывернулась из окружения.
– Отвезешь меня домой?
Иван кивнул. Полина ухватилась за него и потянула к выходу.
– Подожди, пальто заберу.
– Эй, слышь!.. – по очереди прогундосили парни, надвигаясь.
Иван подал гардеробщице номерок.
– Слышь, говрю!..
– А ты без пальто, без куртки? – спросил Иван у Полины.
Полина принялась рыться по карманам и в сумочке.
– Ну, ты че?!.
В тот момент, когда один из парней уже занес руку, Иван обернулся. И в тот же момент два охранника вышли из зала. И тогда же Полина нашла свой номерок, с возгласом: “Вот он, вот он!” – протянула его гардеробщице. Какое из трех событий остановило затевающуюся драку – неизвестно. Из клуба Полина с Иваном вышли беспрепятственно.
За рулем белого авто, к которому Иван подвел Полину, сидел толстый бородатый шофер.
– А поехали куда-нибудь еще! – сказала Полина, устраиваясь на заднем сиденье.
– А поехали, – ответил Иван.
Шофер включил зажигание.
– Но следующие сто грамм коньяка оказались Полине лишними. Она выключилась прямо в ресторане, не успев рассказать, где живет. Поэтому я позволил себе взять ее телефон и вызвал последнего, кто пытался дозвониться до нее. Я подумал, что в двенадцатом часу посторонний человек беспокоить не будет, рассчитывал попасть на подругу и попал, – заканчивая рассказ, Иван улыбнулся Чуче.
– Странно, – сказала Чуча. – Я Польке не звонила... А! Это я случайно, когда Аленкин номер искала!..
– Вы женаты, да? – спросила Галя. Она с Ивана глаз не сводила. Иногда Левушке казалось, что она вот прямо сейчас схватит его и даст дера.
– Нет, не женат.
– С родителями живете? – спросила Алена.
– Нет.
– Почему же вы не отвезли Полину к себе? – мгновенно уловила логику подруг Чуча.
Иван улыбнулся.
– Это несколько неприлично, не находите?
Глеб расхохотался.
– Действительно, – заметил Левушка. – Это последнее объяснение, которое может прийти на ум.
Иван отказался от виски, но съел тарталетку.
– Очень вкусно. Кто автор произведения?
По лицам женщин было заметно, что каждой очень хотелось назваться автором. И будь она наедине с Иваном, солгала бы, не морщась. Но в сложившихся обстоятельствах можно лишь с загадочной улыбкой предложить попробовать что-нибудь еще.
– Вот эти, с грибами, тоже замечательные, – сказала Алена.
– А хотите мяса запеченного? – спросила Чуча.
– Мммм, мясо запеченное? Я хочу! – заявил Глеб.
– Ну так возьми в холодильнике!
– Я покормлю тебя, Глебушка, – включила домовитость Галя.
Двигаясь проворно и точно, она закружила по кухне. Преграды в виде стульев она не обходила, а обтекала, ловко изгибаясь, и в общем, демонстрировала отличную хореографию. Иван смотрел на нее с одобрением.
– Галя у нас балетмейстер, учит детишек танцевать, – сказала Чуча. – Вы заметили, какая у нее осанка? Балетная выправка.
– Ой, да ладно тебе!.. – откликнулась Галя.
– Ну, а что? Что есть, то есть. Я всегда завидовала твоему умению двигаться. Вот ты двоих родила, и еще пятерых родить можешь – все равно останешься красавицей. С твоим умением носить себя лишние килограммы не ощущаются.
– Полнеть после родов необязательно, – сказала Алена. – Ты же не располнела.
– Я работала, как конь, и до, и во время, и после. Хотя, конечно, не всем это помогает...
Галя раздвинула посуду на столе, плюхнула на освободившееся место тарелку с мясом. Аромат соблазнил Левушку, и он сказал, что, пожалуй, тоже съест кусочек.
– Глеб с тобой поделится, – отрезала Галя. – Я ему что-то много положила.
Глеб подошел к столу, Галя засуетилась, уступая ему место, возникла сутолока. Иван встал.
– Было приятно познакомиться, но не смею больше мешать.
– Да вы не мешаете! – искренне воскликнула Чуча.
И Алена с Галей подтвердили:
– Не мешаете, не мешаете, нисколько!
Но Иван все-таки ушел. Ушел светловолосый красавец с твердым взглядом. Не оставил ни номера телефона – позвонить, ни адреса – подкараулить, ни волоска – приворожить.
– Вот это экземпляяяяр! – мечтательно протянула Чуча.
– Да, породистый, – сказала Алена.
А Галя ничего не сказала. Она взяла тарталетку и мрачно ее рассматривала.
– Что, Глеб, не почувствовал ли ты в воздухе веяние каких-нибудь этаких флюидов, каких-нибудь феромонов необыкновенных? – заговорил Левушка, потягиваясь к глебовской тарелке за мясом.
Глеб сделал надрез на подрумяненной сырной корочке, подумал секунду и ответил:
– Нет, не почувствовал.
– А вихрь страстей и желаний, возникший в этой кухне при появлении господина Ивана, ты узрел?
– Хм. Вихрь – узрел.
– И как же ты можешь объяснить это с медицинской точки зрения?
– Ну хватит! – рявкнула Чуча.
– Чуча-Чуча, вы хороводились вокруг незнакомого мужчины, прямо аки нимфы вкруг Апполона. Каково-то мне было видеть глаза жены моей, устремленные...
– Перестань кривляться! – крикнула Галя.
– Нет, что, правда, этот Иван так впечатляет?
– Да после тебя кто угодно впечатлит, – сказала Галя и отвернулась.
– Вот! – Левушка обвел всех многозначительным взглядом. – После меня кто угодно впечатлит! Десять лет супружеской жизни – коту под хвост.
Никто не возразил ему.
– А знаешь что, дорогая? Не пошла бы ты к чертовой матери, а? Уходи к едрене-фене и оставь меня, наконец, в покое! – Левушка вскочил и сорвался на крик. – Что ты опять кривишь недовольную рожу свою? Недовольна – уё... И бывайте у нас чаще!
– Лёв, ты что? Успокойся, сядь, – втолковывал Глеб.
– Напился, паразит, – прошипела Галя.
– Да! Я напился! Я теперь каждый день напиваться буду! Пока ты, зараза, не уйдешь от меня! – орал Левушка.
– Да где ты будешь, если я уйду! – тоже заорала Галя. – Ничтожество, гуманитарий недоделанный, мыслитель задиванный!
– Я не задиванный! Я доделанный! А ты!.. – Левушка уже выдирался из крепких рук Глеба. – Ты можешь идти и трахаться хоть с орангутангом! Если он на тебя польстится!
Галя швырнула в него тарталеткой. Левушка почти вырвался от Глеба, но тут раздался сонный голос Варяга:
– А что это вы тут делаете?..
Из дневника Полины***
Сегодня я проснулась у Варягов в полной несознанке и во временной неопределенности. Все болело, голова, мышцы, желудок. Пуще всего болела совесть... Я же себе слово давала – не напиваться. В моем случае «не напиваться» – это не пить вовсе, ибо сто грамм – не стоп-кран.
Все ненужное и никчемное приходило ко мне через выпивку. Если точнее, то всему нужному и кчемному выпивка рисовала жирный знак минуса. Начиная от потери девственности.
Тут еще, конечно, проклятая моя суетливость. Ну как же! Мне уже восемнадцать лет, а меня еще никто не любил! Пенсия на горизонте, а я все еще девственница! Но сами собой никуда не денутся ни пресловутый забор из колючей проволоки, что сквозит у меня во взгляде, ни сказки про гордую юную девицу, которыми я тешилась. Мне, конечно, срочно надо, и вот же парень маячит вполне подходящий... А все-таки собственный же забор и не пускает меня. Поэтому – залить его, проклятый, к чертовой матери, чтоб замкнуло и вырубило, стаканом самогона; заткнуть фонтан сказок другим стаканом и освободить в сознании побольше места для «хочу-хочу-хочу, сейчас, немедленно!». Ну, вот она я, берите меня кто-нибудь!.. Взяли? А теперь любите! Не хотите? Пойдем поищем другого... Да была бы хоть какая-то польза от этого – сплошное неудовольствие. И секс-то по пьяни дурацкий, и организм с утра возмущается, а хуже всего понимание, что опять никакой не д'Артаньян оказался рядом.
И во всем так: боясь опоздать, хватаю первое попавшееся, а разжимая ладонь, понимаю – дерьмо. Потом не знаю, обо что руку вытереть.
Наверное, действительно люди с годами не умнеют и не меняются... Во всяком случае не меняются в основе своей. Что же, так я и буду на одни и те же грабли наступать, пока ноги ходят?! Тридцать четыре годика, а выдержки не прибавилось нисколько. Опять надоело тихо на бережке сидеть. Опять отправилась на поиски счастья. И проснулась бы в чужой постели или в своей с чужим мужиком, не окажись этот мужик то ли порядочным, то ли брезгливым. Потом выяснилось бы, что либо он, либо я подобрали по пьяни бездомного котенка, который на трезвый взгляд ну совсем не нужен. Самой оказаться таким котенком – обидно. Созерцать такого котенка рядом – противно.
Воспоминания цепляют друг друга, уводят вглубь. И все ведь, как назло, одни паршивые воспоминания. Я не хочу, но припоминаю, как минувшей ночью обжималась с безликими юнцами. И тут же память подсовывает какой-нибудь совсем мерзкий эпизод десятилетней давности; разухабистый минет в общажной комнате, где по углам лежат пять живых или мертвых, кто их знает, тел; хочется пойти и проблеваться, но крепко держат за плечо одной рукой, а другой давят на затылок: давай, дескать, давай!..
Я морщусь, пытаюсь вырваться из круговорота воспоминаний, но бывают дни, когда морщись-не морщись, а они все равно выскакивают, одно другого гаже.
Настоящее не лучше. Рухнул последний оплот семейственности. Катька неизвестно с кем и неизвестно куда ушла от Варяга. Для меня они всегда были воплощением идеальных отношений, в которых каждый воспринимает другого таким, какой он есть, и понимает, что гармония в семье – это результат совместных усилий. В последнее время Катьку одолевал какой-то беспокой, но я была уверена, что это состояние она преодолеет так же, как преодолевала до сих пор все возникающие затруднения. У них и раньше возникала разная фигня, с кем не бывает, и меня всегда восхищали спокойствие и уверенность, с которой Катька о них говорила – как будто диагноз ставила и приступала к лечению... Они были безусловно преданы друг другу. Если Катька заболевала какой-нибудь простудой, Варяг мог даже не пойти на работу. А когда Катька смотрела на Варяга, то аж вся светилась счастьем и гордостью. У меня в голове не укладывается, как могло случиться то, что случилось. Кому верить, а? Что есть незыблемого в этом мире?
Кстати, о незыблемом. У меня пропал мобильник. Потеряла его я или тот Иван, которого я смутно припоминаю... Или я потеряла его благодаря Ивану – неизвестно. Но мобильника жалко, тем более, что я нескоро смогу позволить себе другой.
Глава 4. Осколки зеркала
В понедельник утром Варяг получил записку от Кати. Маленький блокнотный лист чуть было не затерялся среди разноцветной кипы рекламных листовок.
«Пожалуйста, не ищи меня, – написала Катя таким же круглым, как она сама, почерком. – Может быть, позже я смогу поговорить с тобой, но не сейчас. Сейчас не хочу не видеть, не слышать тебя, только беспокоюсь, что ты станешь искать и найдешь. Не надо этого. Со мной все в порядке».
– «Со мной все в порядке»! Извольте за нее порадоваться, – сказал Варяг. Гнев не помещался внутри и выплескивался словами. – С ней все в порядке. Сволочь.
Он скомкал листок, постоял, размышляя о дальнейших действиях.
– Сволочь. Все с ней в порядке... – повторил он.
Сунул записку в карман и отправился на работу.
Катя проснулась задолго до рассвета. Она пыталась рассмотреть в темноте лицо Нелюбова, и оно представлялось ей суровым, даже неумолимым. Осторожно Катя сползла с дивана, в кухне написала записку, поминутно оглядываясь; шепотом вызвала такси, скоро оделась и пошла дожидаться машину у подъезда.
Она попросила водителя остановить за несколько домов до нужного адреса. Чувствуя себя Зоей Космодемьянской, подкралась к почтовому ящику. Опустила записку, не удержалась, стала вглядываться сквозь прутья решетки в окна дома. В сумеречном окне гостинной ей вдруг померещилось чье-то лицо, и Катя, слегка пригибаясь, побежала к машине.
Нелюбов спал в той же позе, когда она вернулась. Катя на цыпочках ушла в кухню и просидела там до звонка будильника.
За завтраком Нелюбов был мрачен. Катя сидела на краешке табуретки и смотрела, как он ковыряется в омлете.
– Пересолила? – спросила она.
– Нет.
– А чего ты такой мрачный?
– Всегда такой по утрам в понедельник.
– Хочешь сливок в кофе?
– Нет.
– А бутерброд с сыром?
– Нет.
– А чего хочешь?
– Оставь меня в покое.
Катя вздохнула и ненадолго замолчала.
– Ты сегодня надолго уходишь?
– Как минимум, до вечера.
– К обеду приедешь?
– Нет.
– А что тебе на ужин приготовить, свинину с ананасами или курицу с черносливом?
– Блин, оленину с персиками! Катя, помолчи, пожалуйста!
Катя покорилась, но опять ее хватило ненадолго.
– Кирюш... – тихо начала она.
– Не называй меня так. Бесит, – пресек Нелюбов.
Катя всхлипнула. Она хотела сдержаться, но всхлип получился непроизвольный, на вздохе, резкий, дикий. Всхлипнула – и сама испугалась выскочившего звука, встала, зажав рот, убежала в комнату.
Нелюбов съел еще несколько кусков омлета и выпил полчашки кофе, только потом пошел за Катей. Она сидела на диване спиной к входу. Нелюбов встал в дверях. Белая футболка обтягивала ее широкую спину, обрисовывала все складки.
– Извини, – сказала Катя, не оборачиваясь.
– За что же ты извиняешься? Это ты меня прости.
Катя все не оборачивалась. Нелюбов присел рядышком, обнял.
– Ну ладно тебе, малыш. Все будет хорошо.
– Правда? – она порывисто повернулась, обхватила его за шею, прижалась лицом к груди. – Мне так страшно чего-то...
Нелюбов молча поглаживал ее по спине, чувствуя под пальцами тугие жирные складки.
– Я сегодня сон дурной видела, – торопясь, говорила Катя. – Мы с тобой пришли венчаться, а в церкви вместо батюшки – загсовская мадам, страшная, в бигудях. И говорит: что же вы замуж идете, коли вы уже замужем? А потом: «Ну ладно, – говорит, – вот вам свидетельство и идите отсюда». И дает бумажку, а бумажка мятая, кое-как вырвана из школьной тетради в полосочку, и там написано: такого-то числа такой-то женился... И размытый синий штамп типа «уплочено». «Только, – говорит, – я в книгу записей заносить это не буду, потому что у нас здесь все понарошку». И себя я видела в белом платье... Все это очень плохо, Кирюш...
– Глупости. Это не пророчество, это всего лишь трансформация твоих мыслей. Но ты не бойся ничего. Я не увожу женщин из семьи без серьезных намерений. Ты, пожалуй, приготовь вечером свинину с ананасами, ладно? Я еще позвоню.
Он поцеловал Катю в макушку и ушел.
Великолепие выходных прошло вместе с выходными. Небо покрылось хмурью, листья на деревьях понурились, то и дело принимался дождик. В такие дни хорошо сесть в кресло у окна, завернуться в тонкий плед и почитывать классический английский детектив, задумчиво взглядывая в окно всякий раз, когда следствие заходит в тупик. Но садиться надо непременно с чистой совестью и спокойной душой – только так возможно сполна насладиться тягучим осенним днем. Если же совесть нечиста, а в душе нет покоя – неважно, происходит это от горы грязного белья, скопившегося в ванной, или завтра предстоит начать сложное дело, или тяготят прошлые ошибки, – тогда ни плед, ни кресло не помогут, лишь усугубят терзания. В таком случае нужно обязательно чем-нибудь занять руки – необходимость руководить их действиями отвлекает мозг от проблем.
Катя оглядела комнату. Будоражащая и толкающая к свершениям критичность сегодня не будоражила и не толкала. Катя равнодушно смотрела на грязные плинтусы, на полированную дверцу шкафа, всю в неопрятных разводах и липких отпечатках. Но она знала, как должно выглядеть приличное жилище. Так же хорошо она знала, что если немедленно не примется за дело, беспокойные мысли одолеют ее, обезволят, ввергнут в пучину самой страшной праздности, от которой все беды.
Подходящих тряпок не нашлось ни в ванной, ни в кухне. Но зато в шкафу была обнаружена груда изношенного шмотья: майки, рубашки, джинсы, истертые местами до шелковой тончины.
Фронт работ обозначился, и когда Катя приступила к их выполнению, новые пункты из разряда «необходимо сделать» продолжали сыпаться в сознание, как спам в почтовый ящик. Но все это не мешало ей думать, во всяком случае, не отвлекало от мыслей настолько, насколько бы хотелось.
Она думала о будущем – и ей было страшно. Она думала о настоящем – и ей было странно. Она вспоминала прошлое – и... Раньше гладь памяти частенько манила ее глубинами; она ныряла в те места, на которых особенно ярко бликовали солнечные лучи, или погружалась туда, где прохлада освежала разгоряченную настоящим голову. Теперь зеркальное полотно воспоминаний как-будто раскололось, вонзаясь в душу самыми острыми своими осколками.
– Я так больше не могу, – сказала Катя Нелюбову через два месяца после Той ночи.
Нелюбов рассматривал сиреневые звездочки на потолке. Год назад Катя решила, что на потолке спальни должны быть звездочки и сама выпиливала трафареты из фанерки.
Катина голова лежала у Нелюбова на груди, и жесткие черные волоски щекотали ей щеку, стоило заговорить.
– Не могу ложиться с ним в одну постель. Вчера накормила его покупными пельменями... От обеда ничего не осталось, и не смогла себя заставить приготовить что-нибудь для него... Не могу решиться и рассказать ему все. Потому что понятия не имею, что будет дальше.
– Что будет дальше? – сказал Нелюбов, запуская пальцы в Катины волосы. – А дальше я заберу тебя у него.
– Заберешь? – и Катя быстро приподнялась, взглядывая на него большими глазами.
– Укрррраду, если кррража тебе по душе! – громко пропел Нелюбов, раскидывая руки.
Катя засмеялась.
– Сумасшедший...
– Да! Я сумасшедший! И сегодня же ты уйдешь ко мне, станешь моей Катькой, и никакой Варяг тебя не отберет!
– А как же завтра?
– А что завтра?
– Завтра здесь соберутся все наши.
– И что?
Катя растерянно пожала плечами.
– Надо убрать, приготовить...
Нелюбов в свою очередь пожал плечами.
– А послезавтра тебе понадобиться постирать Варягу джинсы на год вперед. А потом еще окна оклеить и кустики подстричь. Нет, Кать. Ты сейчас собираешься и едешь со мной. Я сказал.
Она умолила его подождать до завтра...
За месяц до этого звонок в дверь среди бела дня испугал, как обычно. Но голос Нелюбова («Катя, это я») вызвал реакцию, на какую не могли рассчитывать ни налетчики, ни коммивояжеры. В голове сразу образовалась паническая пустота, а по ногам разлилось тепло и слабость.
Нелюбов ворвался в дом этаким барсом, прижал Катю к стене, и от того поцелуя у нее случилось оргазменное блаженство.
Он стал приходить почти ежедневно, всякий раз без предупреждения. Однажды вечером Катя удивилась, когда открыла дверь и увидела на пороге не Нелюбова, а Варяга...
За две недели до того, как Нелюбов впервые явился к Кате среди бела дня, муж выгуливал ее в театр, и в антрактном буфете они столкнулись с Нелюбовым. Он был один, стоял у окна и индифферентно потягивал коньяк. Она подошла к нему, пока Володя добывал пирожные и газировку. Ей совсем не хотелось знать мнение Нелюбова о спектакле, но он не зашептал страстным шепотом о любовных безумствах, и пришлось заговорить о театре. Разговор получился таким дежурным, что Катя начала сомневаться: да полно, было ли что? Но в тот момент, когда Володя уже отходил с добычей от буфетной стойки, Нелюбов украдкой тронул Катину руку и сказал:
– Я завтра позвоню...
Дурные мысли («поматросил и бросил») сразу исчезли. Радость от сознания, что продолжает матросить, затмила на какое-то время непроходящее с Той ночи чувство вины перед Варягом...
За два месяца до Катиного ухода и спустя сорок часов после Той ночи Нелюбов позвонил. Володя вот-вот должен был прийти с работы. Нелюбов сказал, что хочет видеть Катю немедленно. Она ответила, что в чем же дело, приезжай в гости, на ужин молодой картофель с грибами.
– Я приеду, – сказал Нелюбов. – Но если я приеду, то лишь для того, чтобы забрать тебя оттуда. Или ты встречаешься со мной сегодня у отеля «Жар-птица», или я заявлюсь к тебе прямо сейчас.
У Кати защекотало под диафрагмой, и сразу потом ее охватила паника. Она пыталась урезонить и вразумить Нелюбова. Она говорила ему про долг, и честь, и невозможность. Он слушал недолго.
– Через час я жду тебя у отеля. Не придешь – приеду сам. – И повесил трубку.
Несколько минут Катя не могла двинуться ни в какую сторону, потому что хотелось бежать во все стороны сразу, а она не соображала, в какую сторону бежать нужнее. А главное, зачем? Она соврала Володе что-то про заболевшую подружку, на трясущихся ногах, с жаром в горле и с бездумной головой прибежала к Нелюбову.
А он встретил ее, как ни в чем не бывало, просто кивнул, будто это обычное дружеское свидание. Кивнул ей, кивнул на парадный вход отеля и повел за собой.
И в номере он не набросился на нее, но довел до иступления прикосновениями. Он стал говорить про Ту ночь, перемещаясь по комнате, доставая из холодильничка шампанское, разыскивая бокалы, придвигая круглый столик к кровати. Катя, как потерянная, ходила за ним и будто бы мешала: он осторожно брал ее за плечи, чтобы чуть отодвинуть в сторону с дороги; проходя мимо, касался спины; клал руку на бедро, усаживая на кровать.
Когда он встал перед ней с бокалами, она подняла глаза, и ее взгляд уперся в его шею, красивую, длинную, сильную шею, столь гармонировавшую с четким абрисом подбородка. Кате вспомнились древнеримские бюсты с такими же шеями и подбородками, она прямо почувствовала гладкую мраморную твердь под пальцами. Она смотрела и смотрела, до полного помутнения картинки, а он все держал бокалы, не предлагая ей ни одного из них. Пока наконец она не закрыла лицо ладонями, не рассмеялась и не попросила сама...
Та ночь наступала обычным порядком, ничем не выделяясь из череды прочих ночей – с точки зрения природы, во всяком случае. Солнце было уже совсем низко, но темнота еще не разлилась по холодным залам и переходам полуразрушенного замка. Общество расположилось в башенной комнате с низким потолком, куда подниматься надо было по деревянной лестнице с резными перилами – единственной уцелевшей за века роскошью. Сторож привел их сюда и оставил, получив мзду.
Вытянутое окно бликовало пыльным, но целым стеклом. В нише напротив входа стоял топчан с наброшенными на него ватными одеялами, в прорехах, но не грязнее земли. Рядом с нишей ржавела печка-буржуйка, и несколько приземистых вековечных табуретов были разбросаны по комнате. Но общество воспользовалось принесенной с собой раскладной мебелью. Разложили стулья и стол, разобрали сумки с провиантом, расставили свечи, стали ужинать и наслаждаться запахом пыли и тлена.
– Есть легенда, что хозяйка этого замка была ведьма, и ее охранял собственный демон, – заговорила Чуча, глядя на огонь свечи. – Потом она влюбилась и демона прогнала. Она зажила счастливо вместе с возлюбленным, а демон кружил терпеливо вокруг замка, ожидая подходящего случая, чтобы отомстить. А пока случая не было, демон всячески пугал челядь. По замку стала разгуливать дама в черной вуали, и с тем, кто встречал ее, непременно случалось несчастье. Однажды ее увидела экономка – и в тот же день занемогла. А ночью ее сыну-подростку приснился Николай Чудотворец, который посоветовал найти даму и сорвать с нее вуаль. Уже ночью мальчик начал поиски, но ни на чердаке, ни в подвале он не нашел даму под черной вуалью...
Чуча входила в раж. Ее речь становилась гибкой, нежной и стремительной, как пламя.
– Уже возвращаясь в комнату матери, он увидел, что из хозяйской спальни выходит дама в черном. Мальчик бросился за ней, ухватил за вуаль, и когда дама обернулась, сдернул вуаль. Мертвенно-бледная хозяйка замка посмотрела на него пустыми черными глазами. Медленно она распахнула дверь спальни и исчезла там. Вуаль в руках мальчика превратилась в клочья паутины. Мальчик нашел в себе смелость заглянуть в спальню. На огромной кровати под балдахином металась во сне хозяйка замка. У ее изголовья лежала черный тюльпан...
– Черный тюльпан, хе-хе! – не удержался Нелюбов, но под взглядом Чучи замолк и вообще уничтожился.
– Мальчик забрал цветок, – продолжала Чуча, гордо осматривая общество. – Он отнес его подальше и бросил в реку. А на следующий день в замок с визитом приехала соседка, вдова, недавно переехавшая в эти места. Ее красное платье было расшито черными тюльпанами. И пропал возлюбленный хозяйки, завороженный темным огнем вдовьих глаз.
– А экономка-то выздоровела? – воспользовавшись тем, что Чуча остановилась перевести дух, спросил Варяг. Алена и Катя зашикали на него.
– Выздоровела, – сухо ответила Чуча и, сделав паузу, чтобы настроиться на прежний лад, продолжила: – Хозяйка замка очень скоро узнала об измене возлюбленного и терпела недолго. Однажды она вызвала к себе главного ловчего, и из кабинета хозяйки он вышел с окаменевшим лицом. На следующее утро она вместе с любовником выехала на охоту. Он удивился, почему ловчие с собаками не сопровождают их, но она успокоила: охотники уже ждут их на позициях. И велела скакать вперед, к лесному домику, где раньше они любили проводить время наедине. Когда же любовник подъехал к домику, на него из чащи выскочили три своры собак. Затрубили рога, охота началась. Во главе кавалькады ловчих неслась сама хозяйка. Не разбирая дороги, метался по лесу затравленный любовник. Лошадь под ним споткнулась, кубарем скатилась с пригорка и подняться уже не смогла – сломала ногу. Собаки набросились на любовника. Когда охотники отогнали собак, он, весь в страшных ранах, был еще жив. Хозяйка сошла с коня и приблизилась к умирающему. Глядя ему в глаза, она вынула из ножен егерский нож, ударила в самое сердце... Темная тень закрыла небо, охотников обдало каменным холодом и раскаленным жаром. Из-за деревьев появился демон – на лице его, гладком и черном, были одни огромные глаза, а четыре руки, тонкие, как щупальца, извивались вдоль длинного тела. Он подошел к хозяйке, и она склонила перед ним колени. Он оплел ее руками, безумный вихрь закружил вокруг них, превращаясь в смертоносный ураган, затягивая в свою воронку людей, и лошадей, и собак, и вскоре все исчезло. Остался только истерзанный любовник с кинжалом в сердце.
