Текст книги "Осенний Донжуан"

Глава 9. Запах костра

Начало ноября выдалось теплым и сухим, хотя было почти все время пасмурно. Деревья  сбросили листву и совершенно необоснованно ждали снегопада. Дворники сгребали листья в кучи. Старые самосвалы приезжали, чтобы вывезти последствия осени за город. Отныне и навсегда жечь листву было запрещено, и оттого осень не имела привычного для Полины запаха. Пахло прохладой, свежестью, грибами, тленом, лесом, сыростью, но не пахло дымом. Это было непривычно и грустно, и каждый костерок, который встречался вопреки запрету, вызывал в Полине особо нежные чувства, она замедляла шаг, с ностальгическим наслаждением вдыхая запах костра.

В эти дни Полина много ходила по городу одна. Обычно она этого не делала: город не нравился ей. Он был бестолково спланирован, неухожен, с плохими дорогами и некрасивыми домами. Но что-то случилось, и Полина каждый вечер и выходные напролет бродила по улицам, всматриваясь в людей.

Часто Полина уходила в старый район частных домов. Там люди все еще сжигали кучи палой листвы в своих дворах. И над размытыми дорогами, потемневшим шифером крыш, меж ветвями яблонь и вишен, вился осенний дымок, разносился запах костра.

Никогда прежде Катя не запускала так свой сад. Обычно к этому времени он уже чернел оголенной перекопанной землей, все лишнее было обрезано, убрано, уничтожено, все ценное укрыто-спрятано, и пространство вокруг дома наполнялось молчаливым ожиданием зимы.

Сейчас же необрезанные розовые кусты торчали из кучи прелых листьев, трепеща на ветру жухлыми остатками листвы; альпийские горки засыпаны были листьями; мощенные дорожки сплошь покрыты были листвой; с лета оставшиеся засохшие ветки плодовых деревьев угрожающе потрескивали в кронах; и полное безобразие творилось в малиннике.

Был первый понедельник ноября, когда Катя приступила к ликвидации беспорядка в палисаднике и в саду. Приступила ранним утром и к полудню она управилась с палисадником, оставив вдоль дорожки от калитки к крыльцу несколько куч мусора. Перекусив, отправилась в сад и принялась сгребать листья от дома к дальнему краю сада. Сгребая, Катя все вспоминала сон, приснившийся ей в ночь с субботы на воскресенье.

Ей приснился огромный дом. Там были длинные коридоры с большими парадными парадными портретами дам в бальных платьях; старые коммунальные квартиры, где самодельные антерсоли забиты хламом; просторные рекреации, засыпанные штукатуркой; офисные помещения с фанерными перегородками. Катя ходила по дому и мучилась одиночеством. Внутренняя пустота ощущалась буквально – будто у нее совершенно не осталось внутренних органов, ни одного. Она неприкаянно слонялась по дому со смешанным чувством разочарования и досады: ей пришлось расстаться с каким-то мужчиной, потому что он совсем не подходил ей. Она помнила, что когда-то было у нее все хорошо и ладно, и она пыталась вспомнить, где и с кем это было, но не могла, и поэтому ходила по дому, не находя себе места. Она встречала людей, они что-то рассказывали ей, но ни люди, ни их рассказы не были интересны ей, она оставалась все такой же пустой внутри. И вдруг она набрела на комнату – небольшую, пустую, со светлыми стенами. Там у стены стоял застеленный простынью диван, а под белым одеялом спал Володя. Когда Катя вошла в комнату, он проснулся и приподнял край одеяла, чтобы она могла лечь рядом. Катя сразу все вспомнила: что был он у нее, что теряла его, что он по-прежнему есть... Она обрадовалась, как только может радоваться человек, обретший среди мирской зыбкости твердую константу. И с этим она проснулась.

Катя снова и снова вспоминала радость и облегчение, приснившиеся ей. В реальности она не испытывала столь полных, совершенно раскрывшихся, однозначных чувств. Когда Варяг забрал ее от Полины, и потом еще не один день, Катя была лишь растеряна и благодарна. Сначала она вела себя так неловко, словно предстояла первая брачная ночь. Понемногу пришло успокоение. Варяг, конечно, очень старался: был осторожен и в словах, и в действиях, лишний раз не приставал, следил, чтобы все было, как-будто ничего не было. А Катя очень хотела поверить, что ничего не было, – и поэтому скоро почти поверила. Но все еще не могла спать в супружеской постели. В день возвращения она как бы случайно осталась ночевать в маленькой комнате возле кухни, где из мебели были одна кровать с тумбочкой. Это было запасное спальное место для нежданных гостей. И Катя там осталась засыпать, а Варяг деликатно ничего не сказал. Так продолжалось уже месяц. День протекал в обычных делах и незначительных диалогах – все, как раньше. Но к ночи Катя, помыкавшись по гостинной, бочком-бочком пробиралась в маленькую комнату и долго потом сидела на кровати, глядя в узкое окно. Варяг листал в гостиной на диване свои рабочие распечатки, делая вид, что не замечает Катиных маневров. Что с этим делать не знал ни один из них.

И вот – сон. Казалось бы, мелочь. Даже ерунда. А Катя проснулась окрыленная, и Варяг был разбужен несмелыми поцелуями. И была в этих поцелуях одна только до слез благодарная любовь.

Они час лежали и обнимались, ничего больше не делая, ничего не говоря. Потом Варяг поцеловал Катю; та защебетала – о том, что поздно уже, что столько дел, что сейчас быстренько завтрак... Варяг натягивал под ее щебет одежду и чувствовал: его вагон после бесконечного дерганья (никак не могли его толком к паровозу прицепить), заскользил, наконец, по рельсам, как положено, чучух-чучух.

Весь воскресный день они каждые полчаса вжимались друг в друга, не в состоянии разлепиться. И когда Полина зашла навестить Катю, то не задержалась надолго: несвоевременность ее визита была очевидна.

Сегодня Катя неспеша проводила мужа на работу; млея от душевного покоя, долго смотрела ему вслед с крыльца; вздохнула и отправилась делать дела.

Она работала плавно, ровно, как хорошо отлаженная машина, и мысли у нее были такие же плавные, ровные; Варяг царил в них. Катя думала о нем с любовью и гордостью. Она очень удивилась, когда среди благостного потока мелькнуло неприятное воспоминание о Нелюбове.

Воспоминания о Нелюбове весь месяц случались у Кати помимо воли и, как правило, настигали внезапно. Несет она ложку борща ко рту, вдруг – бац! лицо Нелюбова перед глазами, как живое. И так по много раз на дню. Не зная, как бороться с этим, Катя позвала в гости Полину (сама Катя никуда от дома не отлучалась после возвращения, за покупками ездила с Варягом раз в неделю, а если что срочно надобилась – опять же звонила мужу).

Они сидели на кухне, сблизившись головами над столом, и Катя, побалтывая ложечкой в чашке с чаем, жаловалась:

– Понимаешь, он прямо как черт из табакерки, я даже контролировать никак не могу... Я не хочу вспоминать ничего этого, я ничего больше не чувствую к этому человеку, все чувства кончились еще когда я у тебя на кровати лежала. – Катя ненадолго задумалась. – Да и были ли чувства? Правда, я сейчас даже не понимаю, как такое могло случиться со мной. Он ведь мне и не нравился-то никогда, как он сумел мне голову задурить? Бред.  Бред и наваждение. Но как от него избавиться?

– Само пройдет, – утешала Полина.  – От всего есть одно надежное лекарство – время. А потом, может, и не стоит бояться этих воспоминаний? Если ты теперь уверена, что он не имеет больше над тобой власти. Отдайся воспоминаниям, не гони их, не прячься, и они быстрее сойдут на нет. Конечно, если ты уверена, что у тебя больше ничего нет к Нелюбову.

При упоминании имени Катя поморщилась и решительно тряхнула головой:

– Нет! Мне ужасно неприятно вспоминать об этом, меня прямо передергивает, когда в голову лезут воспоминания, как будто я в уличном туалете в дырку провалилась. Бррр. А что касается... его... он... не знаю, как сказать. Он будто картонный, что ли, ненастоящий, ничего нет за образом, ни чувств, ни мыслей, он – как одна из декораций происшедшего, вот. Да, одна из декораций, центральная, но из того же материала, что и прочее. Он не вызывает во мне отдельных чувств, только как часть всей ситуации, как главный символ произошедшего.

– Ну тогда, – сказала Полина. – ты подумай спокойно и пойми раз и навсегда, что сваляла огромного дурака и что никогда больше так не будешь, вот и все.

Катя кивнула:

– И к исповеди надо будет сходить...

К исповеди она сходила. Воспоминания о Нелюбове стали совсем редкими. Случалось, что и весь день обходился без них. Поэтому Катя удивилась мелькнувшему образу Нелюбова теперь: она, казалось, совсем от него избавилась. Она тихонько хмыкнула, повела головой и вдруг рассмеялась. Ей стало ужасно весело, когда она поняла, что воспоминание о Нелюбове не вызывает в ней больше неприятных чувств, – вообще никаких чувств не вызывает! Катя ощутила небывалый душевный подъем. Ей захотелось забраться повыше, раскинуть руки, запрокинуть голову и закричать, чтобы разнеслось до неба. Она перестала сгребать листву, выпрямилась, посмотрела прямо перед собой. И увидела Нелюбова. Он стоял, прислонившись к стене дома, и склонив голову к левому плечу, созерцал Катю.

В его позе было много небрежности, даже больше, чем обычно, и Катя поэтому сразу подумала: у него не все в порядке, он в себе неуверен. Но если бы он явился в сверкающих доспехах верхом на драконе, с мешком трофеев от только что выигранной войны, Катя и тогда бы не дрогнула.

Они некоторое время смотрели друг на друга – Нелюбов все так же склонив голову набок, Катя выпрямившись, опираясь обеими ругами на грабли. Потом Нелюбов отделился от стены и пошел вперед. Катя не шелохнулась. Он подошел вплотную; грабли стеной стояли между ними.

– Я хочу, чтобы ты вернулась, – сказал Нелюбов.

Катя спокойно смотрела на него. Он поднял руку, чтобы коснуться ее щеки. Она отклонила голову. Нелюбов, не сводя с Кати глаз, точным движением достал из кармана пальто бархатную коробочку и протянул ее Кате.

– Я принес тебе кольцо.

– Оно мне не подойдет.

Нелюбов сам открыл коробку. Там лежало золотое колечко, гладкое и тонкое.

– Примерь. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

Катя покачала головой.

– Это больше не нужно, Кирилл. Уходи.

– Неправда. Не обманывай себя.

– Это ты себя не обманывай. У меня уже давно все есть. Даже больше, чем все. Ты мне не нужен. Один раз ты меня заморочил, но все кончено. Перестань, пожалуйста, эту комедию и уходи.

Нелюбов усмехнулся.

– Слова, Катюша, слова. Давай-ка не будем ничего говорить, ни я тебе, ни ты мне, а просто сделаем, что нам хочется – просто пойдем отсюда.

– Но я не хочу никуда идти с тобой.

Нелюбов положил коробочку с кольцом обратно в карман, обеими руками обнял Катю за плечи, тряхнул, притягивая к себе.

– Ну, что ты упираешься, – негромко с укором сказал он. – Ну, я сделал глупость по пьяни. Прости меня.

Катя с искренним изумлением воззрилась на него.

– Ты дурак, что ли, Нелюбов? Говорят тебе: пошел вон! Неужели ты вправду думаешь, что я уйду отсюда ради тебя второй раз?

Она вырвалась из рук Нелюбова и отступила на несколько шагов. Нелюбов двинулся было вперед, но Катя выставила перед собой грабли.

– Ей-богу, проваливай! – уже вполне враждебным тоном сказала она.

Нелюбов остановился. Перед уходом он протяжно посмотрел на Катю. Катя опустила грабли, но глаз не отвела. Она видела, что взгляд Нелюбова насквозь фальшив: он пытается показать ей, что не верит в ее равнодушие, а у самого невольно проступает тоска. Катя снова почувствовала жалость к нему. Но это была совсем посторонняя жалость, жалость из-за стены. Никто не окликнул Нелюбова, когда он уходил. Катя вновь принялась сгребать листву, как только он повернулся к ней спиной.

Она собрала большую кучу и зажгла ее. Глядя на появляющиеся из-под дыма язычки пламени, Катя стояла, слегка опершись на грабли, и ни о чем больше не думала. Ей было хорошо.

Лучше всего она сейчас смотрелась с крыльца. Круглая фигура в серо-голубом спортивном костюме на фоне засыпающего сада, возле разгорающегося костра. Ее темные прямые волосы забраны высоко в конский хвост и не достают до плеч. У нее маленький подбородок и пухлые щеки с ямочками, маленький рот, ровные мелкие зубы, свежий цвет лица и румянец. Скулы, пожалуй, слишком широки, от этого лицо имеет треугольную форму. У нее большие глаза, и зрачки похожи на ягоды спелой вишни. У нее высокий лоб без заметных морщин. Голова у Кати вполне гармонирует с туловищем. Вообще, на нее приятно смотреть, особенно теперь, когда она так картинно замерла у кучи дымящихся листьев.

Дым возносится вверх, его подхватывает ветер и разносит по округе, сообщая всем, что осень заканчивается.

Алена сидела съежившись у стола в своем рабочем кабинете и смотрела на плоский экран монитора. Но мысли ее занимали не цифры на экране, а то, что дворник Петрович опять нарушил директорский запрет и жжет листву пополам с мусором аккурат под окном Алены Владиславовны. Через приоткрытую форточку дым проникает в комнату и безотчетно раздражает финансового директора.

Однако Алена не закрывает форточку, а упорно сидит, тренирует волю. Она пытается включиться в работу, но мысль, как норовистый конь, скачет совсем в другую сторону и уносится – опять! – к теме женского одиночества. «Почему я не Григорий Перельман? – думает Алена. – Почему я не могу быть счастлива со своей математикой, зачем мне обязательно нужен кто-то еще?».

С тех пор, как Павел вывез свои вещи, прошел месяц, и за все это время он ни разу не позвонил, хотя Алена была уверена: позвонит сразу же, в крайнем случае через неделю. То, что она так переоценила свою ценность для Павла, угнетает едва ли не больше, чем одинокая постель. Первые несколько ночей после развода с Павлом Алена почти не спала, да и теперь еще, приходя домой с работы так поздно, как только возможно, всячески оттягивает время, чтобы не идти в кровать, хоть и заполнила ее подушками, подушечками, зайчиками и медвежатами. Алене совсем не хочется привыкать к одиночеству.

В дверь просовывается голова секретарши и громким шепотом говорит: – Алена Владиславовна! К вам муж пришел!

Работники фирмы имеют строгое указание: никаких посторонних, включая ближайших родственников, не должно быть где-то, кроме комнаты для переговоров. Так дает о себе знать кагэбэшное прошлое генерального директора.

Алена подскакивает с кресла, как ученица, которая читала под партой анонимную записочку, а ее вдруг вызвали к доске. Она тут же сокрушается о своем поведении, но раз уж вскочила – надо идти. Чтобы хоть как-то реабилитироваться в глазах секретарши Алена говорит начальственным тоном:

– Передай, что сейчас подойду.

Но секретаршу разве проведешь начальственным тоном. Она исчезает с гнусным хихиканьем.

Алена скоро, ни на кого не глядя проходит по коридору в комнату для переговоров. Там спиной к двери у окна стоит Павел – как раз в той позе, которую Алена у него больше всего ненавидит: расставив ноги, выпятив бедра и отчаянно ссутулившись. Алена хлопнула дверью. Павел обернулся, расцвел майской вишней и устремился к ней.

– Приве-е-ет!

Он схватил ее за руки и по очереди их поцеловал. Потом, не отпуская рук, заговорил, скоро и страстно, о том, что расставаться глупо, что он не может, что она должна.

Алена не слушала его, она пыталась унять сумбур чувств и мыслей. Но хаос с каждой секундой все возрастал, и как будто даже обретал голос – противный такой скрежещущий визг, который становился все громче. Алена вырвала у Павла свои руки и вскрикнула:

– Все! Хватит!

И Павел, и хаос – оба замолкли. Алена с облегчением коротко вздохнула.

– Возвращайся, – сказала она Павлу. – Поезжай сейчас домой, привози вещи. Я сегодня буду поздно.

И она вернулась в кабинет с той же меланхолией, с какой его покинула. Она села опять в свое кресло и опять задумчиво уставилась в монитор. Потом развернула окно сообщений ICQ, написала Нелюбову: «Я сегодня разрешила Павлу вернуться», – и стала ждать ответа. Нелюбов не спешил. Алена отодвинулась от стола, съежилась в кресле и продолжала смотреть на монитор. Она долго так сидела – маленькая женщина с узкими плечиками и непропорционально широкими бедрами, с жиденькими пепельными волосами, коротко подстриженными; с маленькими светло-серыми глазами под прямыми подкрашенными бровями. У нее курносый нос, острый подбородок, и узкие скулы. Кожа – очень бледная, сейчас и вовсе словно восковая. Так и не дождавшись ответа от Нелюбова, Алена наконец встала, подошла к окну и плотно закрыла форточку.

Левушка подбежал к окну и распахнул форточку. Кухонный чад покорно потянулся на выход. Левушка выскреб пригоревшую кашу в мусорное ведро и принялся отчищать дно кастрюли. В дверях кухни появилась Оленька. Постояла, посмотрела на отца большими карими глазюками и сказала сочувственно:

– Не получилось, да? Ничего, утро вечера мудренее.

Про утро – это была одна из любимых воспитательных фраз Гали. Оленька постоянно их вспоминала с тех пор, как Галя уехала.

Кажется, это случилось вчера, сто лет назад. Левушка попытался припомнить число, но не смог; когда-то в начале октября. Зато он точно помнил, что это была среда.

Он пришел домой, как обычно, около восьми. Но еще не войдя в квартиру, почуял – что-то не так. В квартире было тихо. Левушка не разуваясь прошел в гостиную – никого. В спальне – тоже пусто. Галя стояла у окна в кухне.

– Где дети? – спросил Левушка.

– У моих родителей.

– А... А что вдруг?

– Хочу сказать тебе кое-что. В тишине. Вдруг услышишь.

Левушка глянул на нее исподлобья, сходил в прихожую раздеться, вернулся, сел на табурет у стола и выжидательно уставился на Галю.

– Я от тебя, дорогой мой, ухожу. Все, что у нас есть, бизнес, машину и детей – я оставляю тебе. А сама уезжаю из города. В Саратов, к тетке. Там есть выгодная вакансия для меня, надо поторопиться, так что разводом займемся как-нибудь потом, на досуге. Впрочем, если сильно настаиваешь, разводись сам, без меня, сейчас это вроде можно. Вот так... Я уезжаю через две недели. Жить до отъезда буду у родителей. Детей, как смогу, подготовлю, привезу их тебе в день отъезда. Голубцы в холодильнике. Борщ на плите.

И она ушла.

Левушка поел борща, и голубцов, и выпил водочки, о которой Галя умолчала, но которая тоже была в холодильнике. Выпивая и закусывая, он время от времени крутил головой – так прорывалось вовне его восхищение Галей. Он давно уже не любил ее. Может быть, он вообще никогда ее не любил, но не восхищаться ею он не мог. Она являла собой далекий античный идеал прямоты и решимости. А он, Левушка, всегда останется жалким вырожденцем, которого никакой логикой не заставить выбраться из колеи, – только пинком.

– Ей бы в берсерки, – говорил Левушка Варягу несколько дней спустя. – Я годами сижу, жую сопли, думаю: то ли мне в скит, то ли заграницу податься. А она одним махом – вот тебе твоя судьба, сиди ровно. Во всем и всегда она меня опережала, удивительная все-таки женщина...

– Что ж ты теперь делать-то будешь, отец-одиночка? – прервал его Варяг.

– Да ничего особенного. Возьму пару уроков кулинарии у Катьки, да и буду себе жить...

Те две недели без Гали и без детей Левушка прожил, окруженный стеной глухого оптимизма. Дальнейшая жизнь представлялась ему, хоть и хлопотливой, но наполненной важнейшим смыслом. Он рисовал себе умильные картинки утренних сборов и вечерних прогулок, сочинял, как будет с детьми играючи заниматься французским, обдумывал темы для будущих бесед о серьезном... Нет, в самом деле, Галя прекрасно делает, что уезжает!

Стена оптимизма дала трещину сразу же, как только Левушка увидел двух мрачных человечков, которых Галя втолкнула в квартиру. Она быстро их раздела, обняла, перецеловала, наказала слушаться папу, и исчезла, так на Левушку и не взглянув. Первым разревелся Миша, Оленька тоже недолго крепилась. В тот вечер Левушка до дна бездны прочувствовал достоевские слова о слезе ребенка.

В последующие две недели не сбылась ни одна из радужных картинок, что представлялись Левушке ранее. День начинался сутолокой и заканчивался хаосом. Левушка, весь взъерошенный, с окаменевшим от постоянной сосредоточенности лицом, летал по отрезкам равностороннего треугольника Дом-Детский садик-Работа. Как-то его навестил Варяг, и Левушка сказал за чашкой липового чая:

– Знаешь, оказывается, раньше у меня не было детей. Так, какие-то веселые картинки. Зато теперь, кажется, я постигаю нечто действительно важное. Наверное, первый раз в жизни я постигаю важное не из дурацких книг, а из жизни. Настоящее, не в теории. Постигну, если не сойду с ума...

В первый понедельник ноября Миша затемпературил с самого утра, и все остались дома. Левушка напоил детей теплым молоком, заплел Оленьке косы, выдал больному альбом с репродукциями художников-передвижников (обычно эту книжку разрешалось смотреть только под присмотром старших, и Миша, впечатленный исключительностью ситуации, с утроенной осторожностью листал страницы, сидя на постели). Левушка покопался в записной книжке, куда Галя записывала всякие нужные в хозяйстве телефоны, позвонил в поликлинику и вызвал на дом врача. Включил Оленьке фильм про Финиста-Ясна сокола. Позвонил своему помощнику и отдал распоряжения. Приготовил на завтрак омлет со сметаной.

– Ну, – сказал он за завтраком, – раз уж у нас выходной, давайте придумаем, чем заняться.

– У меня глаза болят, – пожаловался Миша, не проявляя никакого интереса к еде.

– Иди ко мне на ручки, хочешь?

Миша хотел. Приобняв сына, Левушка обратился к Оленьке:

– Этого, понятно, мы будем лечить. А ты чем хочешь заняться?

– Я буду лечить Мишу!

– Ясно. А я что буду делать?

– Как что? Помогать мне!

Про Галю дети спросили у Левушки только один раз – в день, когда она уехала. Они втроем, обнявшись, сидели в пасмурной спальне, обрыдавшиеся и обессилевшие дети на коленях у растерянного отца.

– Пап, мама нас бросила? – спросила Оленька.

– Блосила? – повторил Миша.

– Ну конечно же, нет, – прошептал Левушка. – Что вы! Мама вас любит, очень-очень, просто ей надо было уехать. По работе. Она поработает и вернется.

Оленька подняла к нему лицо:

– Скоро?

– Сколо? – немедленно повторил Миша.

Левушка пожал плечами.

– Наверное, скоро.

И больше вопросов о возвращении Гали не было. То ли дети поверили Левушке, то ли жалели его...

После завтрака Левушка оставил детей у телевизора и принялся за уборку – все-таки педиатр должна придти. Уборка заняла много времени. Миша капризничал и все просился обниматься. Оленька приставала то с раскраской («Вот тут платье какого цвета? Нет, ты что, не может быть зеленое! Ну ладно, оранжевое... Поможешь тут зарисовать?»), то с куклами («Что-то у Буси волосы не зачесываются, подержи, пожалуйста!»). Когда уборка закончилась, было уже время обеда, и Левушка решил по-быстрому кашу сварить. По-быстрому не получилось.

Закончив чистить кастрюлю, Левушка пошел взглянуть, чего это притихли дети. Он взглянул – и первый раз за две недели пришло к нему то умиление, которое грезилось. Упало сверху как благословение. Миша сидел на ковре среди разноцветных своих кубиков и  сосредоточенно вертел в руках один из них. Оленька стояла над ним и гладила по голове. Миша бросил кубик и обнял Оленьку за ноги. Тогда она порывисто наклонилась и тоже обняла его – за плечи. И от этой смешной композиции Левушку прошибла слеза. Он скорее побежал на кухню и встал перед окном.

Невзирая ни на какие неправильности жизни, у него сохранилась фигура двадцатилетнего. Длинные руки и ноги, широкие развернутые плечи, плоский зад, рельефная мускулатура где надо – у Левушки было счастливое сложение. И вообще, только большой придира отказался бы назвать его красавцем: правильный череп, большой лоб, гармоничный овал, твердый, но без акцента, подбородок, крупные, но не размазанные, черты – никакому древнеримскому скульптору не было бы стыдно за такую голову, которую к тому же украшают великолепные русые кудри до плеч (сейчас его волосы стянуты на затылке аптечной резинкой). Кроме того, глаза Левушки не утратили своего света, они по-прежнему смотрят мягко, с внутренней улыбкой, и по-прежнему напоминают небо самого начала весны.

Левушка смотрит через окно на хмурый ноябрь, и ему хорошо, будто после десятилетнего беспросветного труда нежданно-негадано случился прекрасный дорогой отпуск.

Запах пригорелой каши исчез. Уличный ветерок принес с собой издалека легкий запах костра. Левушка вдохнул его с удовольствием и пошире открыл форточку.

Окно в купе было закрыто наглухо, и его даже при желании невозможно было открыть. Галя сидела на нижней левой полке, спиной к окну, согнув в колене одну ногу и вытянув другую. Ее руки покойно лежали на животе, плечи расслаблены и приопущены. На лице застыло высокомерное выражение – левая бровь вздернута, губы сжаты, глаза полуопущены. Как будто она ведет диалог с кем-то презренным. Но в купе она пока одна.

Ее тетка в Саратове держала небольшую типографию, вполне сносно существующую на рекламных заказах. Никакой вакансии для Гали не было, Галя сама упросила тетку приютить ее и дать работу. Тетка – Наталья Сергеевна – сперва отказала наотрез, но Галя не отступила, и была награждена за смелость и настойчивость: Наталья Сергеевна уволила младшего менеджера и взяла Галю.

Работа не давалась. В первый же день, когда ей описывали круг обязанностей, Галя подумала, что вряд ли совместима со всей этой круговертью бумаг, букв и цифр. Еще ей подумалось, что ее нынешняя работа, по всей видимости, – ужасно дурацкая. Столько действий, столько усилий ради того, чтобы мусорные урны какого-то из районов города в определенный день наполнились яркими листовками?.. Но, понятно, Галя не отступила, смело вошла в зону смерча и завертелась. Дурацкой работы оказалось на удивление много. Только вечером, уже укладываясь спать, Галя думала о детях. От этих мыслей у нее щемило сердце, подступала такая тоска, что хотелось выть, по-настоящему, грудным, звериным, отчаянным воем. Галя садилась на постели и делала столько глубоких вдохов и выдохов, сколько требовалось, чтобы почувствовать себя спокойнее.