Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 22 страниц)
Пока судили да рядили, кому первому рассказывать историю о лучшем мужчине, закончился коньяк. Алена уныло повертела в руках пустую бутылку и вздохнула:
– Вот с моим лучшим мужиком было совершенно точно так же: он испаряется, едва я начинаю входить во вкус…
– Ну, рассказывай, что ли, – сказала Галя. – А потом я.
– Чуча, а водки у тебя нет? – спросила Алена, все еще не расставаясь с коньячной бутылкой.
Чуча молча сходила на кухню: в глубине души она все-таки знала, что вином не обойдется, и схоронила две бутылки водки в морозильнике. Кроме того, думала она, вдруг Нелюдин возьмет да и заглянет вечерком оживить бабье царство. Не вином же его поить.
– Лучший мужчина в моей жизни – подонок,– начала Алена, выпив стопку.
– О! И у меня тоже! – воскликнула Галя и стукнула своей рюмкой об стол.
– Распространенное явление, – прокомментировала Чуча.
– Да, – кивнула Алена. – Эта сволочь всех вокруг использует, но такой, гад, обаятельный, что не захочешь, а последнее отдашь. То, что он лучший, я не сразу поняла. Все началось с того, что он занял у меня денег и смылся. И месяца четыре не показывался. А потом объявился, как ни в чем ни бывало. Я ему говорю: “Ты же скотина», – говорю. Смеется. “Что ты, – говорит, – Леночка, из-за ерунды кровь себе портишь, давай лучше ужинать». Хорош, правда? Ну, поужинали. Телевизор посмотрели. Ночь на дворе. Намекаю ему: пора тебе уходить. А он валится на диван и говорит: иди сюда. Я, говорит, тебя не трону, только, пожалуйста, позволь мне сегодня остаться, я сегодня никак не могу спать один, и пойти мне не к кому. Черт, думаю, с тобой… И знаете, я удобнее мужчины в жизни не встречала. Он, наверное, создан для того, чтобы спать с женщинами. Как-то у него так плечи устроены, что спала бы и спала, анатомическая подушка, ей-богу.
– И что, всю ночь только спали? – недоверчиво спросила Галя.
– Только спали! – горячо подтвердила Алена. – Утром он ушел. Мне было приятно вспоминать о прошедшей ночи, но я совершенно не думала о продолжении. А он возьми да и приди тем же вечером. Ну, на этот раз мы не только спали. И с ним я поняла, что мне нравится грубость в сексе. Как ему пришло в голову проделать со мной этот эксперимент, перейти от банальной нежности к изысканной десадовской ярости – у него гениальная интуиция! Сколько было у меня мужиков, разных, у них и ласки, и грубости были банальные. Я один раз попыталась объяснить, чего бы мне хотелось, так лучше не вспоминать, что из того получилось. А не… А он сделал все, как надо, я даже не смогла бы объяснить кому-то, чтобы повторить то, что он делал. Я была так потрясена раскрытием своих сексуальных предпочтений, что не огорчилась, когда он ушел утром и не вернулся вечером. Я бы спокойно превратила этот эпизод в приятное воспоминание, но он пришел через пару дней и задержался на выходные. Ой, девки, что было!.. После этого я уже не выдержала и начала надеяться, что у меня есть мужчина. Ему я ничего не сказала, но он как почувствовал: в понедельник утром исчез и несколько месяцев до меня доходили лишь обрывочные слухи о нем. Он вернулся, когда я, наконец, перестала ждать и думать. И все повторилось. Я знакома с ним более десяти лет, и история с разной периодичностью повторялась пять или шесть раз по одному и тому же сценарию. Между прочим, это он виноват, что я выгнала Павчика. Я встречалась с ним в понедельник, и вихрь страсти снова захватил меня. Опять я осталась бабой с неустроенной личной жизнью, только на сей раз без всяких надежд.
– Что так? – спросила Чуча.
Алена вздохнула, отмахнулась и выпила стопочку. Ее порядком развезло.
– На что прикажете надеяться? – с внезапной злостью сказала она. – На то, что когда-нибудь он наскачется и приползет, наконец, искать успокоения на моей груди? Тоже мне утешение. Я сейчас жить хочу, мне «когда-нибудь» до чертиков надоело!
– Есть ведь и другие мужчины на свете, – заметила Полина.
– Нет! – страдальчески выкрикнула Алена. – В том-то и дело, что нет для меня других мужчин! Этот – лучший, я ЕГО хочу!
– Ладно-ладно, – торопливо заговорила Галя, в то время как Чуча смотрела на Алену с любопытством. – Что ты, Аленушка, разволновалась? Ты думаешь, у кого-то лучший лучше? Думаешь, кому-то здесь слаще живется? Какие, вообще, надежды при нашей-то осведомленности? На себя и то не всегда положиться можно, а уж на мужиков надеяться – вовсе гиблое дело. Вот хоть на меня посмотри – будущая разведенка с двумя детьми.
– Думаешь, Левушка все-таки серьезно настроен на развод? – спросила Полина.
– Да, на этот раз все серьезно, – кивнула Галя, поднося рюмку ко рту. – Да я, знаешь, и сопротивляться на этот раз не стану. – Она вернула рюмку на стол. – Пусть разводится, сукин сын. Посмотрим, кому от этого станет хуже. – Помедлила, подумала и, решившись, порывисто подхватив рюмку, выпила ее. – Левка у меня был первым, но далеко не лучшим. Я намерена поменять его на лучшего. Хоть мой лучший и соплежуй без определенных занятий, да и скотина порядочная, но я, по крайней мере, знаю, чего от скотины ждать. А у этих интеллигентов хрен разберешься, куда их в следующую минуту занесет. И все-то с пере… под… вывертом, ничего по-человечески. Не хочет с женой спать – бац! теория об астральной несовместимости каких-нибудь сакральных меридианов. Налево пошел – тридцать три версии про мужскую и женскую психологию: с точки зрения Фрейда, с точки зрения Юнга, с точки зрения черта лысого! Щей решил поесть – и то целая философия. Вот пусть теперь мается со своей философией без меня. И без щей. О-ой, никогда мне эта философия не нравилась! Но поначалу надо ж было мужику в рот заглядывать, чтоб женился; потом долго гордилась: о какой у меня муж с перебором умный! Потом вроде как привыкла, быт затянул. Но раз уж он так, то и мне его философия поперек горла! Уйду к тому, кто по простому живет, без идей.
– Этим он и лучший? – прищурилась Полина.
– Да, а что? – вскинулась Галя. – Что, по простому – это сильно ниже вашего достоинства? Вам все с пере… под… вывертом надо, да? А я в гробу видала ваши выверты! Я хочу жить с мужиком, который дает мне секса просто так, а не потому что велит какая-нибудь там индусская тантра! Который нуждается в деньгах, потому что хочет вкусно есть и мягко спать, а не потому что это обосновано каким-нибудь теоретиком позапрошлого века! Который живет так, как сам выдумал, а не как ему кто-то умный написал, вот!
– Да я не против, каждому свое, лишь бы не было войны – примирительно сказала Полина.
– А твой лучший знает, что ты к нему уходишь? – не без язвительности поинтересовалась Чуча.
– Нет еще, – сухо ответила Галя.
– А он кто, твой лучший? – спросила Алена.
– Он мужик, благодаря которому я не загнулась в бытовом рабстве у Левки! – пафосно объявила Галя и продолжила спокойнее: – У нас с ним многие годы продолжается, как это называют, порнографическая связь. Да, вот так вот, без затей: встречаемся и трахаемся. И мне хорошо, и ему приятно. Иногда мы разговариваем – про природу да про погоду. Но чаще всего, когда мы не трахаемся, мы занимаемся каждый своим делом. Он пасьянсы на ноутбуке раскладывает, я журналы листаю, или телевизор смотрим. И нигде я не отдыхаю телом и душой так, как рядом с ним. Даже баня так не расслабляет.
– Ты полагаешь, он захочет перевести все на постоянные рельсы? – вскинула бровь Чуча.
– Куда перевести?
– Думаешь, он захочет с тобой жить? – прояснила вопрос Алена.
– Почему нет? Он всегда приходит, когда я зову, – самодовольно ответила Галя.
– Это круто, – вздохнула Алена. – А мой только однажды пришел, когда я позвала. Он как раз в очередной раз исчез и забыл у меня шарфик. Очень, кстати, модный шарфик, дорогой, такой мягкий-мягкий, сочно-синего цвета… Но главное, на шарфе остался запах парфюма. Девки, я ни у кого такого парфюма не нюхала! Что-то такое вишневое, что ли, обалденно приятное… Я, как дура, ходила и нюхала этот шарф, пока запах совсем не выветрился. Тогда я позвонила ему и сказала, чтобы забрал свой шарф. Это был первый и последний раз, когда он по моему слову пришел в тот же день и без всяких отговорок… Галь, ты что?
Галя, пошатываясь, встала, пошла к двери, от двери круто развернулась и подошла обратно к столу.
– Вишневый запах, говоришь? На синем шарфе? Х-хы…– сказала она.
– Синий шарф – это занятно, – задумчиво проговорила Чуча.
Если бы Полина сама не задумалась бы над тем, у кого и при каких обстоятельствах она видела синий шарф (а ей определенно что-то навевала мысль о нем), если бы не эти внезапно поглотившие ее мысли, она непременно вернула бы разговор к теме о лучших: слушая Лену и Галю, Полина поняла, про кого можно рассказать в рамках заявленного опроса, не вызывая ненужного сочувствия, а вызывая, напротив, здоровую женскую зависть.
Иван – ну конечно же! Статный очаровательный красавец, не какой-нибудь менеджер, но фотограф, и не какой-нибудь заштативный Лепорелло, а самый что ни на есть дон Жуан с собственной студией и солидным банковским счетом. Это вам не свиной кошелек с ушками, это тончайшей лайки портмоне на длинных, мускулистых, в меру волосатых ногах. Даже если строго судить, все равно Иван – воплощение мечты половины девиц до двадцати и всех безмужних дам предбальзаковского возраста. Будь у Полины немного больше уверенности в себе, она бы тоже мечтала о таком, как Иван. Но она на подобное счастье не рассчитывала; когда оно – гляди-ка! – свалилось в руки, Полина, не зная, как лучше с ним поступить, растерянно развела ладони в стороны – и волшебный хрустальный шар глухо бухнулся у ее ног.
Иван вошел в тесную прихожую Полининой квартирки, как вошел бы гордый фрегат в бедную бухту – с осторожным достоинством. Заутюженные стрелки, как корабельный водорез, и полы широкого светлого плаща стояли бы на ветру кливером.
Блеск его туфель ударил Полине в глаза. Ее скромные «лодочки» давно утратили способность так блестеть.
Они вышли на улицу, где длинная заграничная машина стояла белым океанским лайнером у речного причала. Иван открыл для Полины дверь и поддержал под локоток, пока она усаживалась.
– Меня всегда поражала способность женщин менять образы, – сказал Иван, свободно расположившись возле Полины. – Я вижу тебя четвертый раз, и каждый раз наблюдаю другой твой образ. Сегодня ты совсем светская львица.
Полина точно знала, что сейчас она должна сказать что-то ошеломляюще умное. Обязана сказать нечто такое, что крючком надежно зацепит за самой дно Иванову душу. Поэтому, помедлив, Полина сказала:
– Да уж!
Очевидно, вброс не удался, Иван продолжил, как ни в чем ни бывало:
– Нет, в самом деле. Когда после богини полусвета, которой ты предстала в первую нашу встречу, я увидел незатейливую простушку, мне стало интересно, какой еще ты можешь быть. Вчера ты была домашней кошечкой. И вот сегодня – светская дама. Это изумительно.
Полина использовала еще одну попытку.
– Всего лишь разные платья, – пробормотала она.
– Платье, безусловно, имеет значение, но далеко не главное. Я много фотографирую разных женщин. Одним бывает сложнее поменять образ, тогда им помогает переодевание. Платье – катализатор способности к перевоплощению. А сама способность, в той или иной степени, есть у всякой женщины.
– Гм, – в очередной раз глубокомысленно выступила Полина.
Иван принялся развивать тему женского артистизма, вспомнил Сару Бернар и маркизу де Монтеспан; назвал несколько незнакомых имен, которые Полина не запомнила, и подверг критике мнение, недооценивающее роль артистизма в духовном и социальном развитии личности.
– В обществе, которое сейчас соберется в кофейне, практически все обладают хорошими артистическими способностями. Хотя многие из них никогда не согласятся связать свой успех со способностью к перевоплощению, на девяносто процентов это так. Наблюдая их, я окончательно убедился, что только артистические натуры добиваются успеха в любой области.
Полина сидела, как парализованная, в какой-то момент ей почудилось, будто ее зацементировали от пяток до шеи. Она осторожно пошевелила ногами, после чего решила непринужденно и элегантно сменить позу. В результате чиркнула подошвой туфель по блестящей обуви Ивана, задела локтем его плечо и уселась, плотно прижавшись бедром к его ноге. Сидеть так было и неудобно, и неприлично, пришлось снова ерзать, меняя положение. Полина чувствовала, что начинает себя ненавидеть.
Но тут машина замедлила ход и плавно вписалась в просвет между другими стоящими на приколе машинами. Полина встряхнулась, вслед за Иваном выбралась из «Мерседеса» и по дороге к богато изукрашенному индейскими рожами крыльцу подумала: «Ничего, выпью кофе – и второй тур будет за мной». «Тебе же сказали, – успокаивала она себя, поднимаясь по лестнице, – что ты выглядишь, как светская львица. Раз удалось выглядеть, получится и все остальное». Звякнул колокольчик над входной дверью, и Полина ступила в полутемный зал, где на столах горели свечи, а на стенах неяркие светильники. Людей было немного, из двух десятков столиков не более пяти было занято парами гостей. К вошедшим поспешил человек в вишневом фраке.
– Ваня, дорогой, как замечательно! Мадемуазель, я очарован!
– Это и есть мой приятель, который снабжает меня изредка теми самыми эклерами, – сказал Иван Полине. – Прошу знакомиться. Юра, владелец кофейни и любитель устраивать закрытые вечеринки. Полина, покинула журналистику ради любви к книгам, загадочная и непредсказуемая.
Не успели новые знакомые рассказать, как необыкновенно приятно им быть представленными друг другу, в образованный ими круг ворвалась невысокая брюнетка в изумрудном вечернем платье.
– Ва-аничка! – пропела она, протягивая вперед руки. Даже при неясном освещении было видно, что маникюр у нее на пальцах выдающийся, во всех смыслах. – Где же ты пропадал, иди сюда, я тебе уши надеру!
– Бэла, душа моя, ты же никогда не могла дотянуться до моих ушей, зачем опять? – разулыбался Иван и обернулся к Полине. – Это Изабелла, ее салон красоты «Прекрасна, как цветок» довольно известен в городе. – Он снова обратил взгляд на брюнетку. – К тому же скромница, каких поискать. Я предлагал назвать салон «Прекрасна, как Изабелла», но она отказалась.
Полина как бы радостно улыбнулась. Изабелла скользнула по ней глазом и заговорила Ивану:
– Ладно, я не обижаюсь, что ты не заходил давно, здорово, что ты сегодня пришел, Юрец ведь нипочем не признался, что ты будешь, у нас за столиком как раз свободное место, Женька в последний момент уперлась, лахудра, ну и отличненько, да?
Иван в ответ на заговор улыбнулся еще шире.
– Нет, сегодня я сижу за собственным столиком. Ты ведь выделил нам отдельный столик? – спросил он у Юры. Тот подтвердил.
На мгновение у Изабеллы был вид кошки, остановленной на половине прыжка. Она опять посмотрела на Полину. Через две секунды включила улыбку, погрозила пальцем Ивану, сказала:
– А до ушей твоих я все равно доберусь, – и отправилась восвояси, развернувшись в такой манере, будто собралась делать фуэте в три десятка оборотов, но вдруг передумала.
Юра проводил Ивана с Полиной к столику в центре зала, и сам присел с ними поболтать.
– А вы у меня раньше не бывали, – не очень уверенно, но утвердительно сказал Юра Полине.
Полина мелко потрясла головой. Со стороны могло показаться, что ее передернуло.
– Юра обладает феноменальной памятью, – сказал Иван. – Александр Македонский, говорят, знал в лицо и по именам всех своих солдат. Юра знает всех своих клиентов, которых хотя бы однажды видел.
– О! – уважительно сказала Полина. Она-то, бывало, знакомилась с одними и теми же людьми по два раза – такая паршивая была у нее память на лица.
– Юра хочет установить в нашем городе европейские традиции, – продолжал Иван. – По примеру парижских владельцев кафе прошлого века, он много времени проводит в зале и на кухне. Привечает гостей, следит за поварами. Не то что другие наши хозяева, которые предпочитают запираться в рабочих кабинетах или носиться по кабинетам чиновников.
– О! – уважительно сказала Полина. В юности ее очень манил Париж.
– Я считаю, что это единственный способ сохранить статус заведения, его дух, его идею, – подтвердил Юра. – Очень часто хорошее заведение, оригинальное, интересное, со временем превращается в унылый общепит. Это происходит потому, что хозяин пускает дело на самотек, полагаясь на управляющих, администраторов и прочий персонал. Но ведь никто, кроме хозяина, создателя, не знает по-настоящему, как должно выглядеть его детище. Значит, никто лучше него не сможет следить за сохранением лица. Значит, он ни в коем случае не должен отходить в сторону. Вам здесь нравится? – обратился он к Полине.
– Весьма, – ляпнула Полина, не успевшая толком ничего разглядеть.
Юра был намерен продолжить расспросы.
– А… – начал он.
Но Иван перебил:
– «Монтесума» – не единственный, но самый любимый его ребенок. Друг мой, другие гости обидятся, если ты их не встретишь. Сам же избаловал – соответствуй теперь.
Юра встрепенулся и, вытянув шею, тревожно обернулся в сторону входной двери. Там, в самом деле, стояли три добрых молодца, один из них с независимым видом сбивал пальцем пылинки с обшлага легкого пальто, двое других с таким же независимым видом оглядывали зал. «Баааа-рин! Из Парижу!» – подумала Полина. Юра, сочетая достоинство с проворством, залавировал меж столиков к вошедшим.
Пока Иван провожал Юру глазами, Полина смотрела на него. Смотрела – и засмотрелась: ей нечасто случалось видеть таких красивых людей. Прямо скажем, всего-то четвертый раз в жизни… Но вдруг Иван бросил следить за хозяином «Монтесумы» и обратил взгляд на Полину. И получилось, что Полина открыто смотрит ему в лицо – впервые за этот вечер. До этого она взглядывала украдкой, исподтишка, мельком. Иван улыбнулся спокойной, умиротворяющей улыбкой, как улыбается человек, довольный обстановкой и компанией. Полина сразу обмякла. Пропала охота надувать щеки. Появилась уверенность в том, что все уже хорошо. Она улыбнулась в ответ и опустила глаза; она собиралась в следующее мгновение поднять их и произнести иронично-похвальную фразу про Юру. Но тончайшее стекло их общей атмосферы разлетелось невидимыми хлопьями: на свободный стул грузно приземлился невысокий, но чрезвычайно плотного сложения мужчина, еще один знакомый Ивана…
Знакомые прибывали и роем хороводились вокруг столика Ивана и Полины. Одни были с Полиной любезны, другие ее игнорировали, но все казались ей одинаковыми лакированными штучками, заговорившими безделушками из сказки Андерсена. Они злили ее, главным образом, по трем причинам: во-первых, были ухоженнее и держались непринужденно; легко и свободно обращались с Иваном – во-вторых, и в-третьих, Полине никак не удавалось выдать ту покоряющую всех и вся реплику, которую она захотела сказать еще по дороге в «Монтесуму»; в этом, безусловно, тоже была вина Ивановых знакомцев.
Тем не менее Полина старалась понравиться им. Понравиться – в смысле произвести впечатление. Чтобы они посмотрели и сказали: “Даааа, все-тки нам, гламурным чувакам, еще далеко до подлинного аристократизма”. Для этого Полина демонстрировала царственные повороты головы, снисходительные усмешки при полуопущенных веках, плавные движения рук. Словом, как могла, надувала щеки.
Иван исправно представлял Полину каждому, кто подходил к их столу, причем всякий раз он находил новые лестные характеристики для Полины, и будь она чуть менее озабочена надуванием щек, то порадовалась бы изобретательности Ивана да погордилась бы собой: в устах Ивана она превращалась в оплот современной российской культуры.
– Я очень рад, что представители российской культуры стали, наконец, уделять внимание своему внешнему виду, – холодно глядя на Полину, сказал очередной непрошенный знакомый. – Долгое время немытые волосы и сальный воротник были чуть ли не главным признаком интеллигентности.
– Шер ами Мишель, – ответил на это Иван, даже не пытаясь имитировать французский прононс, – тебе-то откуда что знать об интеллигентности и ее признаках? К твоему журналу ни один интеллигент близко не подойдет.
Мишель усмехнулся тонкими губами.
– Не претит ли тебе в таком случае сотрудничество с моим журналом? – спросил он.
– Претит, – просто и твердо ответил Иван. – И уже настолько, что я намерен прервать его.
Мишель на мгновение метнулся глазами в сторону, но общее выражение лица не изменил.
– Ну-ну, не станем горячиться. – Он поднялся из-за стола, чуть поклонился в сторону Полины: – Счастлив был познакомиться! – Кивнул Ивану: – Созвонимся в понедельник. – И отчалил белым лебедем.
Этот диалог, прозвеневший скрестившимися клинками, заставил Полину очнуться. Она восхищенно посмотрела на Ивана и перестала жеманиться. «Вот единственный здесь человек, – подумала она, – которому нужно нравиться. И плевать на остальной бомонд».
Официант принес раздаточный материал для кофейной презентации и получил от Полины за ворох пестрых карточек самую сердечную благодарность. Можно заинтересованно карточки изучать, размышляя тем временем, чем и как произвести такое впечатление на мужчину всеобщей мечты, чтобы он не только пригласил на следующее свидание, но и вовсе женился бы.
Но не придумалось Полине ничего – не помогли карточки. Она самым обыденным образом следила за ходом презентации экзотического сорта кофе, отвечала на реплики Ивана (не как-то особенно остроумно, а совсем обыкновенно), задавала Ивану вопросы (“Этот мужик с павлиньими перьями за ушами тоже что-то презентовал? А то я прослушала.”), когда дали, наконец, попробовать волшебный напиток, она самым простодушным образом призналась, что не видит разницы между презентованным кофе и двойным эспрессо, какой подают в любой кофейне без всякого пафоса. Иван на это усмехнулся и сказал:
– Мы это можем прямо сейчас проверить: тут неподалеку есть кафе. Хочешь?
Полина неуверенно пожала плечом.
– Тогда еще более смелый эксперимент: варим кофе у меня дома. Как тебе такой вариант?
Полине мнилось, что она разочаровывает, уже разочаровала Ивана, но сейчас он предлагает ей второй шанс. И хотя ничто не предвещало пробуждения в ней скрытых резервов убойного обаяния, Полина согласилась. Надежда – “ну а вдруг все-таки удастся впечатлить его должным образом” – не оставляла.
Та же самая машина, что привезла их в “Монтесуму”, доставила к дому Ивана. По дороге выяснилось: машина – Ивана, и шофер – тоже его. Затем выяснилось, что квартира у него большая, ремонт в квартире проделан тщательный и трудоемкий, обстановка – уютная и немного старомодная, с тяжелыми портьерами на окнах и гобеленовыми покрывалами на креслах.
Кухня проассоциировалась у Полины с итальянской террасой: клетчатое большое окошко, большие двуцветные плитки на полу, и буйной лозой разрослась по стене березка-роициссус. Из деревянного буфета Иван достал ручную кофемолку, и они с Полиной сели за овальный стол.
Иван молол кофе и рассказывал о белоснежных дворцах Монако. Полина смотрела, как вращается ручка и поблескивает медная крышка кофейной мельницы, слушала потрескивание зерен в ней и думала: “Почему же я такая отмороженная корова? Как было бы хорошо поселиться в этой квартире и молоть по вечерам кофе. А вот в тот угол я поставила бы большое мягкое кресло, а над ним приладила бы светильник...”.
Иван сварил кофе, поставил на стол две чашечки с дымком, две приземистые толстопузые рюмки и одну неземной красоты бутылку, полную сочного цвета темно-янтарной жидкости. Полина подняла на Ивана вопрошающие глаза.
– Да-да, – откликнулся он, – конечно, это нечестно, на дегустации коньяк к кофе не прилагался. Но мы же сделаем вид, будто ничего не заметили, правда?
– Правда, – со вздохом облегчения кивнула Полина. – Наливай!
– М-м-м! – сказала она, пригубив коньяка. – Кофе, несомненно, получился превосходным!
Когда бутылка опустела на треть, Полина тряхнула кудрями и расправила плечи. Через две рюмки она задорно рассмеялась в ответ на реплику Ивана об остывшем, так и не попробованном кофе. К середине бутылки она беззастенчиво блестела глазами на собеседника и перебивала его репликами, которые хотела, но не могла произносить еще час назад. В три четверти второго Иван зажег свечи в настенном канделябре над столом. Полина порхала с темы на тему. Она представлялась себе легкокрылой бабочкой, гибкой нимфой, пышногривой дикаркой. Вопрос – насколько она соответствует Ивану – больше не занимал. За пару рюмок до конца бутылки Полина вытянула на столе руку ладонью вниз. Иван, чуть улыбаясь Полине, накрыл ее руку своей. Они потянулись друг к другу и ушли в спальню, так и не допив коньяк, не попробовав кофе.
На просторе двуспальной кровати Полина ласкала, стонала и вскрикивала. Она выгибала спину и отворачивала лицо. Она закидывала вверх руки и извивалась. Она впивалась губами и трепетала по чужой коже пальцами. Она щекотала языком и волосами. Она наверняка смогла бы положительно оценить свои собственные ощущения, если бы не была так занята обеспечением правильных ощущений другой стороне.
Потом она на несколько часов заснула, а проснувшись засветло, увидела затылок Ивана, его локонами рассыпавшиеся по подушке волосы, плечо, не прикрытое одеялом. Полина перевернулась на спину и несколько времени ровно дышала в высокий потолок. После чего тихонько встала, оделась и ушла. Сонная вахтерша (это в Париже консьержки) проводила ее недобрым взглядом и у самой двери окликнула:
– Эй, из какой квартиры?
– Не ваше дело! – огрызнулась Полина, не оглядываясь.
Прислонившись головой к тряскому окну в автобусе, она ехала домой и думала: “Ну, опять, ну и что”.
– А по поводу синего шарфа я тебе расскажу... – обратилась к Алене трубным нетрезвым голосом Галя.
Но Чуча была настороже и перебила ее:
– Хватит уже про шарфы! У нас Полина не рассказала еще про своего лучшего мужчину!
– У ее лучшего мужчины тоже есть синий шарф? – спросила Галя и села на свое прежнее место.
– Не знаю, – ответила Полина. – Может быть. У него вообще много чего есть: фотостудия, машина, шофер, квартира... Может, и синий шарф есть. Но вчера, когда мы ходили на закрытую вечеринку в кофейню “Монтесума”, на нем был прекрасный черный костюм, гастук-бабочка, широкий светлый плащ и чистые до блеска туфли. Шарфа не было.
– О как интересно! – воскликнула Чуча. – У него есть фотостудия?
– Да. И он миллионер. Правда, рублевый, но все-таки... И он упоительный красавец: высокий, плечи, бедра. – Полина руками изобразила широту плеч и узость бедер. – Глаза – как нарисованные, волосы до плеч... Я в детстве таким представляла себе Арамиса. А главное, есть в нем мужская независимость, мужское бесстрашие, которое когда различаешь, то понимаешь: закрепиться бы возле этого мужика и беспокоиться больше ни о чем не придется. Он сильный.
– Гм. И как зовут это чудо? – спросила Чуча.
– Иван.
– Что, тот Иван, который был с нами в “El Patio”?!
– Ну да.
– Тот Иван, который доставил тебя к Варягу, когда ты где-то напилась?
– Тот самый.
Тут уже и Галя с Аленой напружинились.
– Я помню, он был как-то невообразимо прекрасен, – сказала Алена.
– Обалденный мужик, – согласилась Галя. – И у тебя с ним что-то вышло? – недоверчиво спросила она Полину.
– Что-то вышло. – И Полина скромно опустила глаза. По этому выражению лица каждый мог вообразить себе что угодно. Полина надеялась, что ее подруги станут фантазировать в правильном направлении, и судя по их поджатым губам, надежды ее оправдывались.
– Все-таки быть рядом с таким красавчиком хлопотно, – покачала головой Алена, первой закончившая сочинять историю об Иване и Полине.
– Да, – согласилась с ее историей Галя. – До фига найдется желающих.
– Так он что же, фотограф? – спросила Чуча, сочинившая себе историю об Иване, но не про Полину. – Слууушай, как кстати! У меня как раз один проект требует классного фотографа.
– Неужели? – изумилась Галя.
– Ты видела его работы? – не обратила внимания Чуча.
– Зачем видеть его работы? Достаточно разок увидеть его самого, – не унималась Галя.
Чуча опять проигнорировала ее. А Полине пришлось признаться, что работ она не видела, как называется студия – не знает и даже понятия не имеет, как у Ивана фамилия. Эти признания немного обесценивали ее загадочный вид, так как свидетельствовали о самом поверхностном знакомстве с предметом. Знакомство могло вылиться в нечто больше. А могло и не вылиться. Алена и Галя переглянулись с понимающими улыбками, но Чуча и бровью не повела. Она озадаченно пожаловалась на слабые связи в среде фотографов и, извинившись за настойчивость, сказала, что все-таки нуждается в контакте с Иваном. Полина, уличенная в попытке представить решенными отношения, которые на самом деле только начинаются, от раскаяния продиктовала Чуче номер. Судьба немедленно вознаградила ее за совестливость: раздался телефонный звонок, и звонок был от Ивана.
– Я долго думал, – сказал Иван, – что должно означать твое утреннее исчезновение, но в конце концов решил спросить у тебя.
– О... Я... – сказала Полина и умолкла.
– Ясно. В таком случае я заеду за тобой и поедем ужинать. Я за этими размышлениями совсем забыл поесть.
Рейтинг Полины в глазах подруг взлетел до небес, когда она рассказала, что звонивший был Иван и что он сейчас за ней приедет.
Когда Иван не пожелал подняться в квартиру, подруги не скрывали разочарования, и их прощальные слова Полине прозвучали сдержанно.
– Ежели где чего убывает, то в другом месте этого самого прибывает, – изрекла Галя.
– Ты про что? – спросила Алена, впавшая в меланхолию.
– А, – махнула Галя рукой, – про мужиков я.
Про жениха Чучи на фоне Ивана как-то забылось. Обменявшись еще некоторым количеством вялых реплик, Алена и Галя объявили хозяйке девичника, что отбывают домой. Чуча не удерживала их. Едва гостьи, забыв пожелать Чуче скорейшего семейного счастья, но захватив с собой недопитую бутылку водки, покинули квартиру, Чуча позвонила Нелюдину.
– Девичник получился замечательный, – информировала она его. – Но знаешь, зайка, давай не пойдем завтра подавать заявление. Да... да... Понедельник – день тяжелый, тем более после девичника. Ага. Ну, конечно. Целую тебя... Да! Кстати! Алло! А, слышишь. Хотела спросить: у тебя тот синий шарфик цел еще? Ну, как какой – ты еще говорил, что тебе его кто-то из Милана привез... Не помнишь... Да нет, неважно. Правда, совсем неважно, просто мы тут болтали, я и вспомнила.
Закончив разговор, Чуча долго еще крутила в руках телефон, задумчиво рассматривая объедки на столе.
