Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 22 страниц)
– Их здесь нет. И Полины нет, – сказала Алена. – А до тебя я не могла дозвониться.
– Правильно! У меня ж сегодня было три встречи и одно совещание. Директор поймал на выходе, когда я уже собирался сваливать.
– Что это ты по субботам трудишься? – спросила Алена, нюхая розу.
– Так двигаем, двигаем же бизнес! Вчера ухватили жирный заказик, только он, зараза, срочный. Пришлось сегодня собирать всю контору и впрягаться. Проект придумали – грандиозный! Говорю вам, такого в нашем городе еще никто не делал. Разглашать не буду, пока нельзя, но после реализации наше агентство станет number one. Рабоооты – мама дорогая! Выходные у меня теперь случатся нескоро.
– Ах ты, господи, аж весь в мыле, – пробурчал Павел.
– И ты здесь, человек-недоразумение! – обернулся к нему Нелюбов.
– Нелюбов, перестань! – прикрикнула Алена.
– Да я что? Я ж молчу, солнце мое!.. Так а что же, нет здесь Варягов? И где же они? А Полина?
– Не имеем представления, – ответил Глеб, который уж и откупорил, и разлил.
– Кто-нибудь вообще был у Варягов?
– Как же, все были, кроме тебя и Левушки. Только нам тоже не открыли, – сказала Алена. – А ты сейчас прямо от них, что ли?
– Я же говорю: звонил-звонил... Вот буквально полчаса назад.
– Что же ты не позвонил кому-нибудь из нас?
– Так телефон разрядился. Вообще, что-то у него с аккумулятором... Но с другой стороны – столько работать, сколько он работает... Сегодня к вечеру прямо раскаленный был от бесконечных звонков.
– Как же ты нас вычислил?
– Интуиция, звезда моя, голая бизнес-интуиция! Шел наобум и на удачу.
– С розами? – прищурился Павел.
– Так я же рассчитывал застать здесь полное собрание и трех дам, чудак!
– Если полное собрание, то ты должен был расчитывать застать здесь четырех дам.
– Почему четырех?
– Ну как же! Алена, Чуча, Полина и Катя. Если полное собрание.
– Ах да!..
Чуча слушала, как Нелюбов вдохновенно врет про то, что невозможно было купить нечетное количество одинаковых цветов, а надо было непременно одинаковых, так как это символ того-то и сего-то... Чуча слушала и думала: отчего он не хочет афишировать свои с ней отношения?
В этот день Чуча встала рано, около семи, – она, впрочем, всегда вставала рано и очень гордилась своей способностью высыпаться за четыре часа. Бабушка за Левкой обещалась приехать только к девяти, поэтому Чуча не стала будить сына, а тихонько прошла в кухню. Она поставила вариться кофе, включила телевизор. На подоконнике было несколько книг – Чуча выбрала себе под завтрак одну – “Мастера и Маргариту”,– положила ее на стол. Пока варился кофе, она перемыла вчерашнюю посуду, приготовила два бутерброда со шпротным паштетом, смахнула на пол крошки со стола. Когда кофе поспел, Чуча села его пить с чувством, что завтрак свой она уже заслужила.
Она перелистывала книгу, выхватывая давно знакомые эпизоды, смакуя булгаковские строки, запивая их кофе, иногда отвлекаясь на экран телевизора, где давно умершие черно-белые актеры разыгрывали какую-то комедию, смешную с точки зрения нового времени лишь своей наивностью.
Допив, Чуча сразу же отложила книгу и отправилась в ванную. Она почистила зубы, равнодушно созерцая в зеркале перекосы лица, и намазала на себя гели-лосьоны-кремы, тщательно, но безуспешно разглаживая морщинки на лбу, вокруг глаз и губ, натягивая кожу на скулах и подбородке, утрамбовывая припухлости под глазами. Она еще не закончила, когда в дверях возник босой Левка с заявлением:
– Я не хочу к бабушке!
– Поедешь, – не поворачивая головы, ответила Чуча.
– Ну что там делать?
– Придумаешь, что... Иди обуйся.
– Мам, там скукота!
– Ничего не скукота. Погуляешь во дворе. Книжку новую возьмешь с собой. А сейчас иди и надень тапки.
– Уууу, во дворе... Там никого не будет, что я буду там один?
– Я сказала: тапки пойди надень.
– Я тогда ноутбук с собой возьму.
– Нет. Он мне понадобится. Мне еще работать сегодня.
– Тогда я не поеду.
Чуча вытерла влажные от крема ладони о полотенце, подумала и рявкнула:
– Иди обуйся, сколько раз повторять?!
– Ррррр, – сказал Левка, но ретировался.
– Что ты будешь на завтрак? – крикнула Чуча ему вслед.
– Бутерброды с шоколадным маслом!
Бабушка приехала в начале десятого.
– Не собраны еще? Давайте быстрее, дед ждет.
– Ну, подождет, наверное! – капризно отозвалась Чуча. И, мгновенно изменив тон, гаркнула: – Левка, одевайся быстрее!
Бабушка топталась в коридоре, критически осматривая немытый пол и обувную тумбочку, на которой вперемешку валялись шейные платки, щетки, зонтик, перчатки, рекламные листовки, тюбики с кремом для обуви. Чуча спешно бросала в пакет все, что, по ее мнению, могло понадобиться Левке в ближайшие два дня. Левка возился с застежкой джинсовой куртки.
– Мам, что ты там стоишь? Пройди в комнату! – сказала Чуча.
– Собирайтесь быстрее, – ответила бабушка.
Чуча остановила свою лихорадочную деятельность и напряженно поинтересовалась:
– Да куда мы спешим-то? Ты можешь мне объяснить?
– Собирайтесь-собирайтесь! Не заставляйте деда ждать! – полусердито-полуиспуганно сказала бабушка.
– Подождет твой дед, ничего с ним не сделается! Подумаешь, трагедия – десять минут в машине посидеть! Нет, надо мне всю плешь проесть по этому поводу! Вот иди сюда, сядь и не мешай мне собираться! Не разувайся, у меня не прибрано.
– Да уж я вижу. Ох, Даша-Даша, в кого ты такая неряха? У тебя ребенок растет...
– Мам, не начинай, а? Просто посиди. Лев, сколько еще ты будешь возиться с этой молнией?!.
Бабушка зашла в комнату и, сдвинув простынь, присела на краешек разобранного дивана. Но тут же раздался звонок в дверь. С протяжным стоном Чуча побежала открывать.
– Таааак, – протянул дед, входя. – Ну прекрасно! Я там жду, а они тут сидят лясы точат!
– Собираемся мы, собираемся! – крикнула Чуча, уносясь в комнату.
– Ты полчаса назад уже должна была собраться!
– Пап, не нервируй меня!
– Это ты меня не нервируй! Договорились в девять – будь любезна! А эти сборы ваши по полгода задолбали меня! Что мама, что дочка! Езжали бы в таком случае на автобусе!
– О господи, папа! Есть из-за чего скандалить! Все уже, все, собрались мы! – Чуча вышла в коридор. В одной руке она держала большой красный пакет, набитый всякими Левкиными вещами, другой подталкивала в спину Левку, чтобы поторапливался.
– Наконец-то, не прошло и полгода, – пробурчал дед, выходя из квартиры.
– Ну пока, – сказала бабушка. – Значит, в воскресенье вечером привезем, часов в шесть, а может, в семь...
– Мам, созвонимся еще восемь раз! – нетерпеливо перебила ее Чуча.
– Ну пока, – повторила бабушка.
– Пока-пока, – ответила Чуча, закрывая за ними дверь. Только потом она сообразила, что не поцеловала Левку на прощанье и даже не сказала ему ничего. Пробормотав: “Эх ты, мамаша!”, – она отправилась в комнату, откопала в куче одежды на кресле ноутбук и устроилась с ним на диване.
Но легкое желание поработать, которое Чуча ощущала за завтраком, было надежно убито нервическими проводами Левки. Чуча слазила в Интернет, покурила, приготовила и выпила две чашки кофе, еще покурила, однако рабочее настроение не возвращалось. Пресс-релиз не желал писаться на одном дыхании. Медленно подбирая слова, Чуча томилась, скучала и поминутно отвлекалась на посторонние мысли.
За окном разворачивался прекрасный день. Чуча смотрела на потрясающую гармонию солнечно-желтого и прозрачно-голубого – все отчетливее на этом фоне ощущалось отсутствие гармонии в собственной душе. Собираться бы сейчас Чуче на семейный пикник, а потом гулять с Ним за ручку, поддевая носком невесомые листья, и смотреть, как Левка носится между деревьями.
Чуча отложила ноутбук. Мобильник отыскался с третьей попытки между подушками дивана.
– Привет, разбудила? Отлично. Ты где сейчас? Приезжай ко мне! Возьмем пивка, погуляем на холмах... Почему? Прям-таки не отвертеться? А. Жаль. Да, собираюсь к Варягам. Да, в пять. Конечно. До встречи. Пока.
– Гад ты, Нелюбов, – зло резюмировала Чуча и метнула телефон в кресло. После чего долго плакала, молча размазывая слезы по лицу.
Разговор, скатившийся к обмену незначительными репликами, то и дело прерывался. Чуча потянулась, выгнувшись, выставив грудь; распустила дотоле стянутые в узел волосы, тряхнула головой и встала. Она продефилировала к окну.
– О, а сегодня, оказывается, полнолуние...
– То-то меня плющит весь день, – сказала Алена и тоже поднялась.
Красивая белая луна висела в ясном небе, притягивая взгляды, сводя на нет все усилия звезд проявиться, выделиться, обратить на себя внимание.
– Поедемте опять к Варягам! – предложил Доктор Глеб. – Может, они уже вернулись.
– Поедемте! – подхватил Павел. Алкоголь оказал на него обычное убойное воздействие: он даже сидел с трудом.
– А если их по-прежнему нет, то закатимся в клуб по соседству, – продолжал Глеб. – Там недавно клуб открылся. По выходным местные музыканты концертируют. Мы с Варягом пару недель назад ходили – понравилось. Громко и дешево.
– Нет, – глядя на Нелюбова, сказала Чуча. – Я не поеду.
– Я бы поехала, – глядя на Павла, сказала Алена, – да куда ж ехать с таким сокровищем...
– Давай завезем его домой, – пожал плечами Глеб. – Как раз по пути будет. Нелюбов, ты поедешь?
Нелюбов сосредоточено смотрел на пепельницу и курил.
– Эй, Нелюбов!
– А? Нет. Неохота.
– Экие вы... Поехали, чего скисли?
– Не-не-не, я не могу, сейчас полночи прошляемся, завтра до вечера отходить буду, а у меня куча дел на завтра, – зачастила Чуча. – Давайте я вам такси вызову.
– Ну так что, Лен? – спросил Глеб.
– Да пожалуй, – ответила Алена. – Поможешь мне тогда ЭТО в квартиру занести?
– Кого куда занести? – очнулся Павел. – Я тоже поеду! – Он принялся подниматься: встал на четвереньки; распрямив руки и ноги, вознес зад вверх и раскачивался шатким треугольником, пока не завалился набок. – Ну что это? Ну меня будет кто-нибудь поднимать или что? – плаксиво запричитал он.
– Вызывай такси, Чуча, – сказала Алена и отвернулась к окну.
Машина приехала быстро. Глеб потащил Павла на выход. Алена пошла за ними, на пороге обернулась:
– Нелюбов, так ты остаешься?
– Да я сейчас тоже поеду.
– Почему не с нами? Мы и тебя завезем.
– Лен, езжайте уже, – вмешалась Чуча.
– Да, кстати!.. Если Полинка объявится, отправь ее к нам.
– Ладно-ладно!
Выпроводив гостей, Чуча медленно приблизилась к Нелюбову, встала перед ним, расстегнула кофточку, взялась за груди, спрятанные за бордовым кружевом бюстгальтера, стиснула их и приподняла. Нелюбов протянул руку, ухватил Чучу за пояс джинсов и дернул на себя. Чуча неловко упала к нему на колени.
– Я подумала, что хватит нам шифроваться, – сказала она, устраиваясь поудобнее.
– Почему?
– Надоело.
– Даш, я ж ведь не принц на белом коне, которого лестно демонстрировать подругам. Ты была права, когда предлагала затаиться. К чему опять наступать на старые грабли? Вообрази, что у нас с тобой тайный гостевой брак. Как у Елизаветы с моим тезкой Разумовским.
– Тайного мужа Елизаветы звали Алексей! А я теперь хочу явный брак и негостевой! В конце концов, женаты-то мы никогда не были! Пора признать, что это судьба, Нелюбов. Признать, смириться и пожениться. И все остальные пусть признают.
Нелюбов покачал головой.
– Даша. Я для тебя что хочешь сделаю. Но только давай не будем снова переводить наши отношения в плоскость женского романа: они жили долго и счастливо и умерли в один день... С нами этот номер не проходит.
– То было совсем другое.
– Может быть, моя радость. Но сейчас меня устраивает, как есть. Не хочу вешать на тебя кучу обязанностей. Не хочу, чтобы ты видела меня, когда глаза бы не смотрели. Не хочу, чтобы от меня ждали чего-то, на что я не способен, и пытались делать из меня нечто, чем я не являюсь. Сейчас мы ничем не обязаны друг другу – и это прекрасно. Встречаемся, когда обоим этого хочется. Каждая встреча – как новая нечитанная глава, потому что от встречи до встречи у меня и у тебя идет своя, другому неизвестная жизнь. Зачем нужно превращаться в каких-нибудь гоголевских старосветских помещиков? Да хоть бы и нужно – я не хочу.
– Хорошо. Но можно хотя бы перестать шифроваться, как школьники?
– А по-моему, это пикантно.
– Да? А по-моему, ты врешь.
– То есть?
– Просто ты оставляешь себе возможность легкого ухода.
Нелюбов пересадил Чучу с колен на диван рядом с собой, разлил по рюмкам остатки коньяка.
– Ты фантазерка, – подавая Чуче рюмку, сказал он. – В наших отношениях у тебя та же степень свободы, что и у меня. Ты так говоришь, словно это уже решенное дело – мой куда-то там уход. Почему ты не переживаешь за свою возможность прямо завтра выйти замуж за товарища по работе?
– За мою такую возможность переживать должен ты, а не я.
– А я, представь себе, не переживаю.
– Это потому что ты меня не любишь, – вздохнула Чуча и выпила.
Нелюбов тоже выпил.
– Из всего сказанного я заключаю, – сказал он, – что наши отношения не делают тебя счастливой. Значит, надо их прекратить.
Чуча уставилась на него немигающим взгляд. Нелюбов встал.
– Уходишь? – спросила Чуча.
– а, пойду.
– Останься. Сегодня – останься.
Но Нелюбов направился к выходу. Пока он в прихожей надевал куртку, Чуча сидела неподвижно. Услышав звук отпираемого замка, она сорвалась с места.
– Кирилл, подожди!
Она ухватилась за его рукав.
– Не надо, не уходи. Ну... пожалуйста!
Он обнял ее, склонил голову, уткнулся носом в ее шею. Она вцепилась пальцами в его плечи и сделала попытку оттащить его от двери. Но Нелюбов не поддался. Выпрямившись, он слегка отстранился.
– Я все-таки пойду. Лучше сразу.
Он убрал руки Чучи со своих плеч, вышел и сам закрыл за собой дверь. Еще какое-то время Чуча стояла перед дверью. Потом она медленно застегнула кофточку и пошла вызывать такси.
В машине она набрала номер Лены.
– Вы где?
– Дома. Пашке плохо. Глеб с ним возится.
– Черт. А я уже еду.
– Ну, хочешь, подъезжай ко мне, – после паузы сказала Алена.
– Да нет уж. Возитесь сами со своим Пашкой. А я выполню задуманную вами программу.
– Давай. Я-то, наверно, теперь никуда не выберусь... Звони, если что.
– Если что, позвоню, – буркнула Чуча, с трудом сдерживая желание закричать.
Подъехав к дому Варягов, Чуча увидела в одном окне свет и отпустила машину.
Дом достался Варягу от бабки. Из допотопной руины он был превращен в милый коттедж, согласно модной традиции, затянутый сайдингом приятного персикового цвета и покрытый темно-красной черепицей из металлокерамики. У калитки два фонаря “под старину” мерцали матовым стеклом в свете луны. Сквозь кованую решетку забора просматривался небольшой палисадник с подстриженными кустами, клумбами и альпийскими горками – плоды ландшафтных экспериментов Кати.
Чуча во всей силы вдавила кнопку звонка и долго не отпускала, пытаясь расслышать, звонит он в доме или нет. Она всегда так делала и всегда раздражалась от того, что невозможно услышать результата усилий. Дверь однако не спешили открывать. Чуча отступила от калитки и, вытянув шею, посмотрела на светящееся окно. Она позвонила снова и еще раз.
– Ну нормально! – сказала она, в бешенстве выжимая кнопкой сигнал SOS. – Ну здорово!
Наконец серая коробочка переговорного устройства под звонком зашуршала, и тихий голос осторожно спросил:
– Кто там?
– Эээээ... Варяг, это Чуча! Открывай давай, подлец!
Щелкнул замок, и Чуча ворвалась на территорию. Но за дверью ее ждал сюрприз. Вместо Варяга на пороге стоял Левушка.
Накануне несостоявшегося заседания Левушка позвонил Варягу. В превкушении интеллектуального побоища он уже и по телефону принялся излагать свой взгляд на происхождение мифа о Дон-Жуане. Но Варяг его, как и всех предыдущих энтузиастов, отправил:
– По всем организационным вопросам к Кате. А ежели свербит уже сегодня потеоретизировать, то Полине звони. Я еще матчасть не учил.
– Вот те на. Рассчитываешь отсидеться в кустах? Имей в виду, я тебя выставлю на посмешище...
– Ладно, ладно, дружище, занят я сейчас, до завтра.
Катя подтвердила, что ожидает всех к пяти, и пообещала приготовить какие-то удивительные тарталетки.
День выдался чудесный. Поэтому Левушка не поехал на своей машине – ему захотелось продлить путешествие до Варягов, и он добирался через весь город на двух маршрутках, а потом еще пятнадцать минут топал от остановки. По дороге он жмурился на солнце и расслабленно думал о предстоящем приятном вечере с изысканным, как умеет Катя, фуршетом и занимательной беседой под ненавязчивую струнную музыку.
Вместо этого Левушку у Варяга встретил один лишь Варяг, встрепанный, с красными глазами, с граненым стаканом вискаря в одной руке и куском бледно-лиловой органзы (бывшая занавеска из спальни) в другой. Он посторонился, пропуская Левушку в дом, и задержался, наматывая органзу на ручку двери. Закончив, он обернулся.
– Ты ч-чего не проходишь? Виски будешь?
– Нет, подожди. Что, собственно, случилось? Где все?
– Всех я не пустил. Все мне тут без надобности. Звонили, звонили – не открыл. А вот ты, дружище, заходи... Ты же дружище мой... Вижу из окна... из окооооошечка, Катюша говорит – “окооооошечко”... Вижу, ты идешь – я срааааазу открыл. Заходи. Щас мы вып-пьем, поговорим, об всем поговорим, всееее я тебе расскажу, дружище ты мой!
Варяг подхватил Левушку под руку, повлек в гостинную.
Гостиная была разгромлена. Из картинно-показательной комнаты она превратилась в иллюстрацию “Дикое приволье”. В центре стояло некое подобие шалаша. Для него строитель использовал карнизы, диванные подушки, разнокалиберные двери от шкафов, тумбочек, комодиков, полутораметровые Катины фикусы и прочие ароидные красоты. Не без кокетства шалаш был задрапирован фрагментами занавесок. Рядом помещалась явная имитация костровища – из отломанных ножек стульев. Круглый дубовый стол лежал на боку, вокруг него валялись десятка два разных острых предметов – от вилок до зубил, – сама столешница носила отметины неоднократных попаданий, и пять столовых ножей, от мала до велика, еще торчали из нее.
Пока Левушка озирал окрестности, Варяг продолжал бредить, размахивая стаканом.
– Я вот решил... только тссссс!.. решил уйти совсем жить в лес. Знаешь, как славно живется в лесу? Неееет, ты не знаешь, тебя город засосааааал, засосал. А меня – нет. Потому что – Варяг! Что вы вообще все знаете про варягов?!
– Варяг! Что. Случилось? – очень членораздельно спросил Левушка. – Где Катя?
– Каааатя? Кааааатя! Катенька моя. Она – пропала.
– То есть как пропала?
– То есть сбежала.
– В смысле – сбежала?
– В смысле ушла.
Варяг отхлебнул из стакана. Левушка достал телефон, увидел, что тот отключен, чертыхнулся, но подумав, включать не стал.
Через четверть часа, не сумев ничего более объяснить про Катю, но зато изложив Левушке свои планы на будущую таежную жизнь, Варяг храпел, разметавшись на обширной супружеской постели. Скомканное атласное покрывало лежало у него в ногах. Левушка сидел здесь же, смотрел на покрывало и думал, что в таком виде оно принципиально не отличается от любой бомжовской ветоши.
– Даааа, дела, – протянула Чуча, выслушав Левушку. – И куда это она могла деться?
Левушка пожал плечами. Они сидели в кухне за столом, над которым низко свешивался ярко-красный абажур. Кухню Варяг почему-то пощадил. Последний островок уюта, она была, как Катя, аккуратная и веселая, и каждая баночка, помимо практического назначения, заключала в себе великую дизайнерскую мысль. На столе стояло большое блюдо с тарталетками трех сортов. Они, как и обещала Катя, были удивительными. Особенно Левушке понравились лососевые: корзиночки, наполненные воздушным муссом, украшенные красной икрой и зеленью. Чуча к кулинарным шедеврам осталась равнодушна и все больше налегала на виски.
– День какой-то такой сегодня. Полнолуние. У всех крышу посносило.
– Можно подумать, это первое полнолуние за историю, – возразил Левушка. – Раньше-то не сносило.
– Все когда-нибудь бывает в первый раз, – вздохнула Чуча. – А ты ее искать не пробовал? Ну там, родителям позвонить...
– Неа. Да я и номера не знаю.
– Кстати. Варяг-то где был днем?
– А шиш его знает. Я так и не сумел добиться от него чего-либо вразумительного.
– Слушай. А может, она не ушла. Может, ее похитили.
– С ума сошла?
– А что? С чего вообще решили, что она ушла? Была ей охота возиться с этими тарталетками, если она уходить собралась. Нелогично. Согласись, с бухты-барахты не уходят. Такие вещи планируют обычно.
– Обычно – да, – согласился Левушка и придвинул Чуче небольшой лист бумаги, лежавший до того момента на краю стола, справа от Левушки.
Чуча прочла вслух:
– "Прости меня и как можно скорее забудь. Я тебя покидаю навек. Не ищи меня, это бесполезно. Я стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших меня. Мне пора. Прощай.” Это ж Булгаков. Ерунда какая-то. Точно, свихнулась баба. Шляется, небось, где-нибудь по городу. Хорошо, если летать не пробует. С крыши. На месте Варяга я бы ее сейчас с милицией разыскивала.
– Варяг Булгакова не читал.
Чуча вдруг уставилась на Левушку выпученными глазами.
– Он ее убил...
– Ну ты совсем уже!
– Точно! И дом поэтому разгромлен. Она бегала от него по всему дому.
– А шалаш с костровищем в гостиной?
– Потом соорудил для отвода глаз. И записка... мало ли зачем Катька переписывала Булгакова. А Варяг нашел, подумал, что пригодится, и припрятал.
– Бред. Ахинея. Это что, действие полнолуния? Может быть, ты сейчас пойдешь на поиски трупа?
Чуча оглянулась на темный коридор.
– Да, что-то я и в самом деле... того... Но разве можно было ожидать, что Катька уйдет из дома? И разве можно было подумать, что Варяг способен на такую страсть? Разнес дом вдребезги, надо же... Нет. Все это какая-то дурная шутка. Интересно только, чья...
Катя стояла у окна и смотрела на луну. Давно, думала она, не случалось такого гармоничного, каждой своей гранью идеального, дня. Свежее утро занимается под птичью перекличку. Воробьи, вчера вопившие почем зря, перетренькиваются слаженно – кажется, хор обрел регента. Развернувшаяся синь неба, глядя на которую хочется платье – такого же цвета, из такой же небывало-драгоценной ткани, чтобы так же светилось, ровно, ясно, непостижимо. Солнечный свет пронизывает желтеющие листья, и деревья от этого выглядят голограммами, лучше настоящих. Летняя жара уже позабылась, а про холода еще не вспоминается. Солнце уходит, краски меняются, а красота остается. Закат – как символ великого всепрощения; его испытывают и изливают на все вокруг, уходя не раньше и не позже, а лишь полностью исчерпав встречу. Потом то, что сияло, переливалось и кричало о своей наполненности, успокаивается, выравнивается, застывает под светом луны. В такие дни душа наполняется негой всеприятия, вместо мыслей – ощущение торжества бытия. Узнаю тебя, жизнь, принимаю, и никакой щит не звенит, потому что сегодня приятие полное. Потому что все тревожные “потом” меркнут перед абсолютным и прекрасным “сейчас”. Катя заговорщицки покивала луне и отвела взгляд.
На широком подоконнике в треснувшем запыленном блюдце стоял глиняный горшок с чахлым денежным деревцем – если по-научному, то крассулой. Недавно Катя полила деревце, вода просочилась в блюдце, перелилась через край и сейчас тонкой струйкой пробиралась к краю подоконника. Катя пальцем попыталась направить течение в другую сторону, но поверхность была наклонной, а против законов физики не попрешь.
Чтобы попасть в кухню, надо было пройти по длинному загибающемуся коридору – такие коридоры обычно подчеркивают красоту ухоженной квартиры и делают еще более жалким жилье небогатых или равнодушных хозяев. Здешний коридор, триста лет назад обклеенный обоями в тонкую вертикальную полоску, имел только одно достоинство – огромное, в полный рост, зеркало в резной потемневшей дубовой раме. Мимо этого зеркала было не пройти, – не только потому, что оно практически перекрывало подступ к кухне. Его пыльная поверхность притягивала, так магический кристалл притягивает падких на мистику женщин.
Катя остановилась перед зеркалом. Отступив на шаг, она задрала широкую майку, повернулась боком, взялась за жирную складку на животе, потрясла ею, отпустила, втянула живот, приподнявшись на цыпочки. Убедившись, что рецепт “все в себя” опять не сработал, Катя опустила майку и приблизила к зеркалу лицо. Складки возле рта обозначились резче, а контур лица, наоборот, начал размываться. Кожа уже не так упруго облегает подбородок и скулы, она сделалась мягче и податливее, если ее сжать пальцами и оттянуть, она уже не расправляется моментально, а плавно, как приличествует возрасту, возвращается – растекается – обратно. Пока еще возвращается. Через несколько лет безнадежно обвиснет. Катя выпрямилась и улыбнулась. Все эти ставшие привычными мысли сегодня имели другой вкус – не горечь, но горчинка; пусть продукт и с душком, но ведь отличное получилось из него блюдо.
В кухне хлюпали трубы под чугунной мойкой и из крана капала вода. На маленьком столе, не покрытом скатертью, смешались черные и белые хлебные крошки, стояла чашка с торчащей их нее ложкой, на самом углу лежала влажная тряпка, изначальный цвет которой определить было уже невозможно. Катя взяла ее и вернулась в комнату.
Справа от двери низкое лежбище – обезноживший диван. Сбитая к стене белая простыня оголяла потертое гобеленовое покрывало. Два тонких одеяла в чистых, но не новых пододеяльниках скучковались на диване бесформенными туловищами. Шесть маленьких подушек в разноцветных наволочках – одна из них вышитая крестиком – были сложены горкой в изголовье, а седьмая, скатившаяся с вершины, лежала прямо на пути у Кати. Катя через нее перешагнула и подошла к подоконнику.
Та тонкая струйка, что образовалась из перелившейся через край блюдца воды, уже благополучно пересохла, а на полу Катя нашла микроскопическую лужицу. Ее она и вытерла. Потом посмотрела в окно, подумала, протерла подоконник. Тряпку оставила рядом с цветочным горшком.
– Какое же долгое сегодня время, – нараспев проговорила она, отворачиваясь от окна. – Какое же долгое сегодня время, – повторила, проделывая неуклюжее танцевальное па. – И как же мне это нравится! Пусть оно тянется, тянется, тянется...
В прихожей задребезжал звонок.
– Наконец-то, – открыв дверь, сказала Катя. И бросилась Нелюбову на шею.
Канареечная трель нежно сообщила Левушке и Чуче, что кто-то ожидает у калитки их деятельного внимания.
– Это, может быть, Катька! – воскликнула Чуча и выбежала в коридор.
Но это была не Катька.
– Ты что, вообще уже нюх потерял?! – спихнув Чучу с дороги и даже не видя еще Левушки, завопила Галя.
Вид Левушки, безмятежного, со стопариком в руке и тарталеткой во рту, показал ей, что насколько сильным не был бы ее праведный гнев, он все равно не сможет достичь адекватной мощи – не в человеческих это пределах. У Гали на мгновение опустились руки. Но балетная выучка и тут дала о себе знать: Галя победила чувство безнадежности всех воспитательных воздействий и ринулась в атаку.
– Нет, ну ты совсем (так-растак!), я (так, так!) должна детей (растудыть-тудыть!) бросать среди ночи (трам-тарарам!), чтобы тебя (тыгыдым-дым-дым!) за уши (трах-бах!) из гостей вытаскивать!!! А ты (облади-облада!) сидишь тут (брамс-брамс-брамс!) и закусываешь, урод несчастный!!! Ты телефон (дрын-дрын-дрын!) зачем (хххххххх!) отключил?!!
Становиться на пути цунами глупо, понимали Левушка и Чуча. Поэтому Галя материлась долго и беспрепятственно.
– А теперь он будет на меня молча глазами хлопать, – совершенно в другом стиле окончила она, всплеснув руками, будто мамаша, заставшая младенца за поеданием какашек.
Чуча все это время жалась в коридоре, оттуда и подала жалобно:
– Галь, может, выпьешь? У нас тут такоооое...
– Поехали домой! – проигнорировав Чучу, приказала Галя.
– Я не могу. Нельзя Варяга одного оставлять.
– Не поняла. Что значит – одного оставлять? И потом, ты ему в няньки, что ли, нанялся? Говорю, поехали!
– Галь, ты присядь. Катька пропала. Вроде как она от Варяга ушла...
– И поэтому ты тоже решил семью бросить?
– Галя, сядь! Вот я поэтому и не звонил! Так и знал, что будешь вопить, не разобравшись!
Галя смотрела на него тяжелым взглядом, прикидывала дальнейшую тактику.
– Варяг был практически невменяем, когда я пришел. Сейчас он спит, но надо быть рядом, когда проснется. Он весь дом разнес вдребезги, и хрен его знает, чего еще учудит.
– Что-то я не заметила ничего, разнесенного вдребезги.
– А ты в комнату зайди.
Галя отправилась комнату, щелкнула выключателем. Вернувшись через минуту, присела к столу.
– Ничего себе...
Чуча осторожно пробралась на свое прежнее место. Снова защебетала канарейка. Присутствующие переглянулись. Левушка пошел открывать. Вернулся он с Аленой и Глебом. Алена сыпала вопросами о случившемся и информацией о последних двух часах своей жизни, сделав в том числе заключение о глобальной несовместимости еврейского организма с крепким алкоголем. Затем она в свою очередь поахала в гостиной, и все сели за стол – бедовать над вечными русскими вопросами.
Бедовалось отлично. Никто ничего не понимал и предложить ничего не мог. Отрывистые реплики всасывались в ночную тишину, как подсолнечное масло в мягкий хлеб. Ночь повернула на утро – приближался таинственный час Брэдбери. Но ни позднее время, ни отсутствие конструктивных идей, ни даже явное желание одиночества, которое овладело каждым, не могли сегодня заставить людей разойтись по домам. Они чувствовали, словно липкую паутину на лице, невозможность разорвать сложившийся круг. И каждый, желая встать, продолжал сидеть, хоть и не знал, зачем. И каждый тайком мечтал, чтобы кто-нибудь другой встал первым. Или чтобы кто-нибудь извне вошел и нарушил тягостную статичность. И мечтанья были исполнены – лежащий на столе мобильник Чучи ожил и завибрировал.
– Вот потеха, если это Нелюбов, – сказала Чуча с нервным смешком.
Но это, в духе дня, был не Нелюбов.
– Опа. Полина, – взглянув на дисплей, сказала Чуча. – Алло?
– Доброй ночи, – сказал низкий, близкий к басу, мужской голос. – Извините. У вас есть подруга по имени Полина? С ней случилась небольшая неприятность. Не пугайтесь, она просто несколько перебрала. Мы сейчас в ресторане “Три звезды”. Я готов привезти ее, куда скажете.
Чуча продиктовала Варяговский адрес и торопливо крикнула:
– А вы кто?
– Случайный знакомый, – был ответ.
– Бывают же и среди мужиков ответственные люди, – отреагировала на историю Галя.
– Полинка в своем репертуаре – забивает на друзей и напивается до потери пульса с левыми мужиками, – заметила Алена.
– День сегодня такой, – пробормотала Чуча.
– Чего сегодня не было, так это скуки, – согласился Глеб.
– Похоже, заседание все-таки состоялось, – сказал Левушка.
В третий раз запела канарейка. Теперь открывать пошел Глеб, а все остальные вывернули шеи, чтобы не пропустить явление Полины.
