Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 22 страниц)
Катя, плавная пухлая женщина, состоявшая из одних округлостей – круглые щеки, круглые локти, круглые коленки, круглая попа и так далее, – органически не выносила острых углов, особенно в отношениях. Все полудикое общество было очаровано ее способностью наводить уют в любом месте буквально несколькими штрихами. Кто-то высказал соображение, что ей и делать-то ничего не надо, достаточно сесть на опушке, и опушка эта станет для кого угодно домом родным. К Варягу стали наперебой ходить в гости. Причем ходить «в варяги» старались по одиночке, чтоб уж в полной мере насладиться Катиной способностью ухаживать за гостями. А потом обменивались впечатлениями:
– Она сварила потрясающий глинтвейн, а потом сидела в кресле у окна и вышивала на пяльцах! Это ж антиквариат, такое последний раз в девятнадцатом веке было!..
– А вишневая наливка в графине? А варенье из райских яблочек?..
– А я ночевал у варягов. Под ее лоскутным пледом чувствовал себя точно как на бабушкиной печке в детстве. Ей-богу, даже сверчок слышался…
– Вчера вечером во всем районе отключили свет. Она расставила по комнате свечи и играла Грига. Пир духа! Откуда только берутся такие…
– Как же я там отдохнула! Варяга не было, я валялась на диване, Катя периодически приносила мне разные вкусности. Мой мелкий обормот вообще забыл про меня, не отходил от Кати, гремел ей на кухне кастрюлями, а по пути домой сообщил, что женится на ней. Да я бы сама на ней женилась!..
И только Доктор Глеб к Катиному таланту относился без особого восторга. На поверку он один оказался действительно равнодушен к быту, ему в самом деле было все равно, на чем спать и из каких тарелок есть. И курицу с черносливом под прованским соусом, и овсянку на воде без соли и масла он потреблял примерно с одинаковым аппетитом. Кате вместо комплиментов он посоветовал как можно скорее начать избавляться от лишнего веса.
– Дурак ты, Доктор, – добродушно рыкнул на него Варяг. – Зачем мне мешок костей вместо жены?
– Сам ты дурак, – спокойно ответил Глеб. – Зачем тебе через несколько лет жена с проблемными сосудами? Или ты к тому времени планируешь другую завести?
Если Доктор Глеб и считался чудовищем, то лишь потому, что другие трактовали его слова по собственному разумению. Сам же он был совершенно беззлобен. Советуя Кате похудеть, он искренне заботился о ее здоровье. В словах о смене жены он не видел ничего крамольного, а уж тем более, невозможного: строка «ничто не вечно под луной» в полной мере выражала его кредо. Он считал, что единственный способ жить счастливо – спокойно воспринимать конечность всего происходящего, в том числе идею перемены жены и осуществление ее. Может быть, на подобное мировоззрение повлияла избранная профессия, и в особенности то, что понимание своего назначения пришло к Доктору Глебу на зависть всем очень рано: в детстве он, играя в больницу, вполне осмысленно репетировал будущую специальность. Словом, Доктор Глеб принадлежал к той счастливой немногочисленной части человечества, которая чуть не с рождения знает, почему и зачем пришла в этот мир. Предназначение Доктора Глеба было ремонтировать физиологические поломки, – и в своей профессии он был так же добропорядочен, как вместе взятые: Варяг относительно долгов, Катя в своем понимании домоводства, Алена в плане наличия денег, Павел в его восприятии Алены, Чуча в вопросе абортов, Левушка в понимании чести, и Галя в отношении к девственности.
В высокие сферы Доктор Глеб не вдавался. В обсуждениях вопросов о душе и тем более ее бессмертии он выступал нигилистом, причем никогда им не руководило желание кого-то обидеть, хотя он и не боялся этого.
Всегда спокойный, немногословный, умеющий и знающий нечто такое востребованное, чего не умеют и не знают многие другие, Доктор Глеб был вожделенным объектом для женщин. Настолько вожделенным, что не каждая осмеливалась бросить в его сторону призывный взгляд, – ведь в ту пору, когда в обществе бытовал обычай разбрасываться призывными взглядами, в том же обществе существовало и понятие, что скромность в оценке собственных возможностей – это хорошо. И многие дамы спрашивали себя: «Кто я такая, чтобы Доктор Глеб обращал на меня внимание?» – и отводили взгляд. Чуча, понятно, не отводила.
Когда Доктор Глеб впервые появился в обществе (привел его Нелюбов, который, кстати, тоже учился в мединституте), Чуча произвела знаковый поворот головы – отвернувшись в сторону вошедших от своего расслюнявившегося собеседника (чуть ранее она послала ему призывный взгляд). Выглянувший в этот момент из кухни Левушка заметил ее движение и мысленно посочувствовал – тому, от которого отвернулись, но еще больше тому, на кого Чуча смотрела. Догадка Левушки оправдалась молниеносно, ибо Чуча встала и подошла к Доктору Глебу. То есть подошла она, конечно, чтобы облобызать Нелюбова, а с его приятелем ведь она не знакома… Она сразу почувствовала, что ни язвительная стерва, ни покорная шлюха, ни свой в доску парень не заинтересуют нового персонажа. Она продемонстрировала такой блестящий Версаль, что Нелюбов раскрыл глаза и весь вечер смотрел только на нее. Но и на Глеба это произвело впечатление – он ушел за Чучей. Ходил целую неделю. Или даже две. А потом версальский запал у Чучи кончился, она превратилась в капризную рюшечку, которая затребовала демонстраций всего мелодраматического спектра мужских глупостей из серии «Люби меня, как я тебя». Глеб пожал плечами и свернул с дорожки. Там на обочине как раз стояла, с тоской на него глядючи, печальная Алена – маленькая, курносенькая, трогательная, нежная и нетребовательная. А к Чуче зачастил Нелюбов, чей восторг от ее спектакля в вечер знакомства с Глебом за две недели не только не утих, но, обогащенный придуманными самим Нелюбовым деталями, вовсе заиграл всеми красками.
Пока Чуча рассказывала Нелюбову, какой Доктор Глеб подлец-подлец, Алена, не дыша, сидела подле означенного подонка, не вспоминая, что где-то у нее есть подруга, которая, возможно, не будет очень довольна Лениным поведением.
Прошло месяца три, и Алена поняла, что Чуча, оказывается, не просто недовольна, а смертно на нее обиделась. Алена открыла это для себя в тот момент, когда впервые ощутила потребность пожаловаться кому-то на невнимание Доктора Глеба, проявлявшееся в последнее время все чаще и чаще.
– Ну ты хорошааа! – протянула Чуча в ответ на Аленину речь с предложением о примирении. – Давай, говорит, помиримся, чтобы я могла тебе пожаловаться на мужика, которого я у тебя увела!
– Чученька! Я не уводила! Разве ж таких, как Глеб, уводят? Такие сами идут куда хотят и когда хотят…
– Пусть так! Но когда он пришел к тебе – зачем было принимать?
Алена опустила плечи.
– А разве можно было не принять его?
Вид у Алены был обреченный на потерянность, а сердце у Чучи не каменное.
– Ну ладно, тоже мне Лариса Дмитриевна… Не такое уж оно сокровище, твой Глеб. Чего он там еще натворил?
Но ни разу доселе, да и после того никогда не случалось, чтобы советы одной женщины помогли другой удержать мужчину. Кто знает, в чем дело, может, точность исполнения хромает, может, советы не те, а может, мужчина просто не желает, чтобы его удерживали… Так или иначе, но только Глеб в скором времени покинул Алену, перед этим с ней объяснившись.
– Ты славная баба. Дело не в тебе. И не во мне. Виноватых нет. Мне так же, как и тебе, досадно понять, что это ошибка…
– Досадно? – тихо переспросила Алена.
– Конечно.
– Ты с самого начала знал, что так будет?
– Ничего я не знал. Спрашивать меня об этом – значит, подозревать в просчитанной подлости. Я не подлец. Все по-честному. Нам было хорошо, правда? Но наше хорошо закончилось, и продолжать не получится.
– Это твое «хорошо» закончилось, не мое…
– Не обманывай себя. Ты не можешь чувствовать себя хорошо, рядом с мужчиной, который хочет уйти. А я не могу делать вид, что не хочу уйти.
– Не могу, не хочу… Это ужасно. Это просто ужасно, Глеб.
– Ничего ужасного, поверь. Не надо делать драмы из чернового эпизода глупой юности. У нас все еще впереди…
Услышав про «черновой эпизод», Алена зарыдала в голос. Доктор Глеб приготовил ей успокоительный отвар из трав, и если бы она не прогнала его сама, наверное, предпринял бы все меры по ее реабилитации (посещения психологов, трудотерапия под наблюдением врача, расслабляющие массажи, душеспасительные беседы и тому подобные вещи).
– Если бы я захотела, он организовал бы ночные дежурства у моего изголовья, – говорила потом Алена, и Чуча не могла понять, с грустью это было сказано или с гордостью. Очевидно было, что Алена еще долго надеялась вернуть Доктора Глеба в свою жизнь, а он, долгое время оставаясь «ничьим», согревал этим ее надежды. Надежды рухнули в тот момент, когда Алена увидела, как Глеб укутывает в свой свитер Полину. Это случилось на одной из майских вылазок, и в темных оврагах, окружавших палаточный лагерь, стояла вода. «Боже, какими мы были наивными!» – подумала Алена, наблюдая заботливый взгляд, направленный не на нее, и едва обозначенную улыбку, предназначенную не ей, и точные мягкие движения рук, которые желали согреть другую женщину… Алена пошла искать Чучу, а Полина с удивлением подумала, что, кажется, скоро ей опять будет о чем писать в своем дневнике.
Полина на Доктора Глеба заглядывалась давно. Одно время она опасалась, что не справится с собой и упадет в неразделенную любовь. Однако давние тренировки по непозволению себе влюбляться в харизматичных актеров не прошли даром: Полина смогла вновь убедить себя, что допускать чувства к популярному мужчине – глупо, потому что безнадежно, а безнадежно, потому что ненадежно. Ну в самом деле, никаких же гарантий.
– Интересно, каких гарантий ты ожидаешь? – спросила Чуча, когда они разговаривали как раз о возможности не позволить себе влюбиться без уверенности во взаимности.
– Ну как же… Это можно назвать гарантией приближения. Чем свободнее подступы к мужчине, тем выше гарантия.
– Иными словами, – рассмеялась Чуча, – если мужик вообще никому не нужен, то гарантия становится стопроцентной!
– Вроде того, – пришлось согласиться Полине.
– А тебе он в таком случае зачем?
– А ты считаешь, что в этом вопросе хор не может петь фальшиво, и если человек пользуется большим спросом у противоположного пола, так он, значит, обладает какими-то особо ценными характеристиками? А если полк вокруг не толпится, стало быть, никакой пользительностью он не обладает?
– Боже мой, да конечно! Решать головой половые вопросы так же бессмысленно, как играть в шахматы, основываясь исключительно на интуиции. Тебе нравится Глеб – это факт. Но ты от факта открещиваешься, потому что Глеб не представляется тебе доступным. Зато ты подбираешь какого-нибудь Чердака, нянчишься с этой пьяной образиной и убеждаешь себя, что он вполне тебя устраивает. Где же тут логика: отказываться от здорового, красивого, умного мужика в пользу спивающегося неврастеника? А и нет тут логики, потому что устраивает тебя как раз Глеб – к нему склоняет тебя инстинкт, а инстинкт не дурак, он плохого не посоветует… А Чердак тебя не устраивает, да и не может устраивать не одну здоровую на голову бабу – просто потому что он бесперспективен как самец, ни добыть, ни защитить. И сколько раз ты не повторишь, что Чердак – гениальный поэт, он все равно не станет для тебя желанным отцом твоих детей, тогда как Глеб – уже стал.
– Это какие-то рассуждения течной самки, чесслово. Хорошо. Пусть с точки зрения продолжателя рода Глеб более привлекателен. Пусть. Но что мне в том, если подступы к нему перекрыты толпами прочих алчущих продолжить с ним свой род?
– Боишься не выдержать конкуренции?
– Терпеть не могу конкурировать. Ждать и догонять – самые паршивые занятия, а конкурирование сплошь из них состоит.
– Это все комплексы, – Чуча делано-сладко потянулась. – Конкуренция ничем не хуже любого другого занятия. И вообще это двигатель прогресса.
– Двигатель – да. Но посмотри на этот прогресс и одумайся.
– Короче. Мой тебе совет: брось думать и иди очаровывать Глеба. Может, он только того и дожидается? В конце концов, они с Аленкой уже месяцев пять как не вместе… И хотя ты верно говоришь – желающих на вакантное место завались, однако же наш блистательный доктор все еще одинок. Одинок, Полинька!
Однако Полина настояниям Чучи не вняла и продолжала довольствоваться куда как скромной участью дамы, откликающейся время от времени на призывные взгляды, и вместо того, чтобы раскинуть руки на пути Глеба, лишь искоса следила, не выбрал ли он еще кого-нибудь из хороводящихся вокруг девиц.
Она настолько не верила в успех предприятия, что даже заговаривала с Глебом очень изредка, лишь в тех случаях, когда могла сказать ему что-то язвительное, нарочно делая сближение еще более невозможным.
– Чего ты ершишься? – удивлялась наставница Чуча.
– Хочу отрезать себе последние пути к наступлению, – улыбалась Полина.
Но вопреки женским расчетам, однажды хмурой мартовской ночью Доктор Глеб постучал в хлипкую дверь съемного домика. Полина открыла ему и не прогнала. Не прогнала бы, даже будь он в десять раз пьянее, – а пьян он был и так порядочно.
– Ты чего тут? – спросила она, подразумевая, что к ней Глеб может прийти только по делу.
Он встал к ней почти вплотную, расстегнул ремень, и пуговицу, и молнию, и брюки упали к его – и ее – ногам вопяще-пошлым ответом.
Полина укротила мгновенно встрепенувшееся в ней возмущение. Чем эта откровенность, показавшаяся ей вульгарной, хуже любого из тех призывных взглядов, на которые она уже откликалась? И разве податель откровенного ответа не был ей желаннее, чем любой из бросавших взгляды? Полина вынула шпильку из волос и приглашающим жестом указала в комнату – на ту ее часть, где под бабушкиными перинами грелся давно обеспружиневший диван.
Синее небо наступившего апреля пришлось как раз кстати. В его свете великой природной гармонией выглядело безмысленное довольство, которое Полина испытывала на следующий день после свидания, ощущая счастье низом живота – там при воспоминании о прикосновениях Глеба родились сериями короткие спазмы, и волны мурашек доходили до самой макушки. Апрельская синь ярче высвечивала и горечь, что покрывала Полину, как короста, когда Глеб не звонил день, два, четыре.
Под апрельским небом одинаково романтичны и встречи, и расставания. Особенно если про них никому неизвестно. Полина по-прежнему не верила в будущее – уж слишком Глеб прагматичен, слишком сдержан в словах-обещаниях, не кажет даже половинки, даже четверти той необузданной страсти, которая одна залог вечного блаженства. Кто когда измерял силу страсти, в амперах ли она измеряется или в джоулях, а может быть, в лИстах и бетховенах – этими вопросами Полина не задавалась, однако не сомневалась, что твердо знает ту меру мужской страсти, которая будет отмашкой к полному раскрытию и последующему великому слиянию. Доктор Глеб никак не демонстрировал ничего похожего. Ночуя у нее, он ни разу не забыл завести будильник, и ни разу не пропустил первую лекционную пару, вдохновленный ее утренней соблазнительностью.
Она в свою очередь воздавала оком за око – принимала ленивую позу сытой львицы, глядела с прищуром, лишних движений не делала. Ни упреков – но и поощрений тоже ни. Так они и кружили настороженно до половины апреля, по негласной договоренности никого не посвящая в свою игру. Поэтому Алена, наблюдая, как Глеб укутывает Полину свитером, не знала, что наблюдает начало второго тайма.
Второй тайм затянулся – то ли лето способствовало, то ли судья как-то уж чересчур зазевался и забыл про свисток. Отношения Полины и Глеба вышли за границы татами ее съемного домика, про них все узнали – в этом смысле отношения изменились. Во всех же прочих – нет.
Однажды, когда Луна надежно закрепилась в созвездии Девы, и Левушка обзавелся женой, Полина, давно уже ощущавшая то ли скуку, то ли тоску, приятным безветренным вечером поставила на стол большое блюдо с белыми яблоками и села долго-долго на них смотреть.
Смотреть пришлось действительно долго, – Глеб никак не хотел принимать молчаливо ему навязываемый диалог. Полина сдалась – первый раз.
– Глеб, – сказала она.
– Ммм? – спросил он.
– Ну, Глеб, – настаивала она.
– Ну, что? – уступил он.
– Осень скоро. Хорошо.
– М-угу.
– Я хочу, чтобы нам было хорошо – долго, всегда.
– Нам хорошо.
– Да?
– Нет?
Молчание.
– Глеб.
– Ммм?
– Мне иногда кажется, что нам не так хорошо, как могло бы быть…
– Разве?
– Да. Мне кажется, что ты просто так со мной… Я не знаю, почему ты со мной. Почему?
Молчание.
– Ты меня не любишь, Глеб. Я тебя люблю, а ты меня – нет. В этом все дело.
Молчание.
– Глеб, мы совсем взрослые, такие, что пора уже и стать взрослыми. Как ты думаешь, у нас есть будущее?
– Конечно.
– А какое оно?
– Я не знаю.
Молчание.
– А я знаю. Нет у нас никакого будущего. У тебя есть, у меня есть, а у нас нету. Ты уходи, Глеб. Сейчас уходи. Не надо ничего. Не могу больше.
Глеб подумал и ушел. Порознь они депрессовали на тему «никто меня не любит» – Глеб потаясь, Полина – напоказ. Глеб сублимировал в своей ординатуре, Полина – над дипломной работой.
В ту пору депрессия на тему «никто меня не любит» была весьма популярной. Потому что все головы были набиты любовью – и самыми причудливыми представлениями о ней. Из-за этих представлений моделировались занятные ситуации, порождавшие массу трагических недоразумений. Проповедуя свободу любовных отношений, члены общества желали быть последовательными, а их последовательность выражалась в неограниченности половых порывов во все стороны. И вот, боясь нарушить свободу любимой личности, юный любовник со спокойствием, вполне похожим на равнодушие, наблюдал, как его подруга обвивается вкруг другого, а она в свою очередь делала вид, будто не замечает, где в этот момент находится рука ее возлюбленного, хотя очевидно было, что рука эта ведет себя слишком фривольно по отношению к совершенно незнакомой девушке, случайно (или же нет?) оказавшейся рядом. Потом они оба с удивлением ощущали недовольство собой и друг другом. Источник недовольства он определял для себя тем, что «она» слишком приземленная, она же полагала, что «он» чересчур оторван от земли – на этом и строились взаимные претензии, заканчивающиеся тяжелой депрессией на вышеупомянутую тему.
Другим поставщиком депрессующих был поиск смысла жизни. Его все искали вдумчиво и напряженно посредством уединенных или групповых размышлений, а также творя стихи, песни, драмы и романы, что чаще всего заводило в дебри творческого кризиса. Так вот, искали однозначный (обязательно однозначный!) ответ на Самый Главный Вопрос, не находили его и по очереди от этого болели. А к очередной жертве неуловимого ответа стайкой летела бригада скорой психиатрической помощи с бутылками портвейна в карманах и за пазухой. Посреди захламленной комнаты накрывали газетой тяжелый дедовский табурет, устанавливали на него стаканы и буханку хлеба, усаживались на полу вокруг него и, ломая хлеб и звякая стаканами, проводили беседу.
– Как же мне все осточертело, – говорила жертва ненайденного ответа, бледная и демонически мрачная.
– Ты плюнь! – начинал уговаривать Нелюбов. – Хочешь, я тебя с клевой бабой познакомлю?
– Отстань, Нелюбов, – вяло отмахивалась жертва. – Как только можно быть таким незадумчивым? Ну, ты же посмотри, что на свете делается – какие бабы, окстись!
– А ее, кстати, Света зовут, – задумчиво отвечал Нелюбов, и все смеялись (жертва – невесело).
– Вы, дураки, ржете, а он, между прочим, дело говорит, – заступался кто-нибудь за Нелюбова. – Шотландские ученые доказали, что регулярный секс лечит депрессию…
– Не у всех, – уныло качала головой жертва. – У некоторых регулярный секс депрессию провоцирует…
– Ну хочешь, вылазку организуем? – не унимался Нелюбов. – Я тут с клевым чЕлом познакомился, лесник, и живет в лесу, прям рядом с озером. У него и баня есть. Приглашал. Соберем девчонок и – на выходные! А?
– Избушка в лесу – это концептуально, – мечтательно говорила жертва. – Только чтоб без лесника, девчонок и Нелюбова. Морита-терапия.
– Морита? Это что-то, связанное с суицидом? – пугался Нелюбов.
– Не-ет. Это что-то, связанное с личностью шинкейшицу. Данному типу личности свойственен максимализм во всех жизненных проявлениях. А поскольку такая личность, как правило, обладает большой внутренней силой, то она способна самостоятельно избавляться от внутренних проблем путем самосозерцания. Морита-терапия предполагает изоляцию от общества.
В беседу вступали остальные участники бригады.
– Вот-вот. Нас всех, кроме Нелюбова, следует изолировать от общества. От того, что мы рядом, всем плохо – и нам, и обществу.
– А может, следует интегрироваться, а не просто находиться рядом?
– Куда интегрироваться? В это общество? Может, ты и в армию хочешь сходить?
– Между прочим, когда я закончу свой кузнечный факультет, двадцати семи мне еще не исполнится. Тебе, кстати, тоже… Но я не об этом. Я о том, что иногда единственный способ избавиться от чего-то – это принять его. В данном случае, если общество мешает нам жить, надо стать частью общества.
– А я не хочу частью. Я хочу целым. И самобытным. Но ведь это требует смелости, а кто сегодня способен быть дерзким? Как там у Бердяева? Говорить надо что-то, а не о чем-то.
– Все бы вам говорить, – снова влезал Нелюбов. – Дело делать надо. Поехали на вылазку, а?
Нелюбов в плане депрессий был очень добропорядочным – сам ими не страдал, а к пострадавшему мчался первым. Да что там депрессия, никто никогда не видел Нелюбова даже просто в печали, хотя качественных поводов он имел предостаточно. У него, к примеру, вечно параллельно существовали две-три любовницы, одна из которых была более любима (и относилась к Нелюбову гораздо прохладнее, чем ему хотелось), а другая сильно ревнива (и доставала Нелюбова гораздо глубже, чем он мог спокойно вынести). У него вообще постоянно были проблемы со всем, что его кружало. Однажды он сломал любимую бейсбольную биту Варяга (и у него, конечно, были проблемы с Варягом, но много вы знаете людей, которые сломали бы бейсбольную биту?). В его руках ломались ножи, крошились камни, плавилось стекло. Его отчисляли из мединститута, выгоняли с работы, случалось, били… Но на вопрос «как дела?» он всегда отвечал «отлично!». Не потому что хотел скрыть истинное положение дел или отделаться от спрашивающего, а потому что искренне считал – все отлично. Однако вряд ли бы Лейбниц им гордился: Нелюбов вовсе не думал, что в этом лучшем из миров все к лучшему, напротив, он был чрезвычайно недоволен существующим мироустройством, в особенности тем, как мир относится к окружающим Нелюбова людям. Ведь безусловно, его друзья (все) заслуживают лучшей участи!.. И только свою действительность он воспринимал через призму патологически оптимистического сознания, часто граничащего с полной неадекватностью.
Так, он рассказывал, как профессор такой-то пролил слезы умиления над его гениальной головой и предложил возглавить подразделение большого проекта, который начинается по особому заказу Организации объединенных наций, и наверное, придется ехать в командировку… куда там… в Брюссель, что ли… ну, это должно решиться на следующей неделе. На следующей неделе, если кто-нибудь спрашивал, решение откладывалось до следующего месяца, потом (если приставала все еще не забывал) еще на месяц, пока наконец неугомонному любопыту не сообщалось, что все уже было на мази, но в последний момент Президент не велел российскому люду участвовать в этом проекте совсем. И вся эта история на самом деле могла вырасти из одной мимоходом брошенной кем-то фразы о том, что профессор такой-то (который сейчас занимается таким-то проектом) осведомлялся, собирается ли, в конце концов, студент Нелюбов (у которого задолженность по зачету) зайти к нему на кафедру.
Своей непоколебимой уверенностью, что у замечательного Нелюбова все, как и дОлжно, идет замечательно, он шокировал и притягивал. Поэтому знакомых у него было множество. Всех их он называл друзьями. Достаточно раз пересечься с Нелюбовым – и можно рассчитывать на его всемерное участие. Он ходил среди ночи пешком на другой конец города, чтобы утешить кем-то внезапно брошенную женщину (имя этой женщины вспоминалось под утро, а то и вовсе не вспоминалось, но зато точно было известно, что она – человек хороший, раз угощала Нелюбова пивом на бардовском фестивале, случившемся прошлым летом). Он поднимал всех, кого мог, чтобы найти ночлег для заплутавшего автостопщика (который полтора года назад оказал аналогичную услугу Нелюбову, бывшему таким же проездом в одном из украинских поселений). Он безвозмездно замещал всех знакомых ночных сторожей (не тушуясь ни моргов, ни кладбищ, – тот кладбищенский jam session надолго остался в народной памяти).
Он считал, что невозможного для человека мало, а преграды существуют лишь для того, кто их замечает. Поэтому его не смущали ни триппер, подцепленный от утешенной женщины, ни скандал в семействе того, кого он уговорил вписать неизвестного автостопщика, оказавшегося законченным шизофреником, ни увольнение кладбищенского сторожа. И уж конечно, он не смущался отсутствием у себя практического опыта в депрессиях, когда ехал осуществлять терапию к захандрившему ненаходителю Великого Ответа на Вопрос о Смысле Жизни или к жертве сплоховавшего Купидона.
К случаю Полины и Глеба отнеслись серьезно. Не ограничиваясь спасительными беседами, делали попытки примирить их. В частности, старалась Чуча, которая только начала переживать потерю Левушки, и которой вдруг приглянулась роль щедрой барыни. Она раз за разом сводила Глеба с Полиной – то в компании многих, то в компании себя одной, – лавировала в беседе меж опасными темами, то и дело взглядывая на Полину со значением: «Чего ж ты сидишь? Видишь, я ведь могу мужика себе забрать, а я тем не менее, для тебя стараюсь!». И вот когда Полина была готова сдаться обстоятельствам, использовать поддержку общества, снова шагнуть навстречу Глебу, – сдалась, не выдержала Чуча. И Полина, забежавшая к ней просить еще раз организовать встречу с Глебом, обнаружила, что просить уже не надо: Глеб здесь. Он вышел вслед за Чучей в коридор, эротично-растрепанный и в пуловере на голое тело. Чуча, которой было сильно неловко перед подругой, но которая все-таки не считала себя в чем-либо виноватой, посмотрела на Полину расширенными (чтобы очевиднее была невиноватость) глазами.
– Войдешь? – без особого энтузиазма спросила она.
– Почему бы нет?
Пропуская Полину, Чуча отступила и спиной коснулась Глеба. Глеб обнял ее, уткнулся подбородком в плечо. Но Полина сделала вид, будто не замечает закрытого переезда, будто не для нее опустили ярко раскрашенный шлагбаум. Она прошла в кухню, сама поставила чайник на плиту, достала хлеб из хлебницы и масло из холодильника, приготовила чай и бутерброды. Когда стол был почти накрыт, вошла Чуча, остановилась в дверях. Полина ждала, что Чуча начнет оправдываться, Чуча ждала, что Полина станет упрекать. Не дождались. Пришел Глеб. Молча сели за стол. Полина уронила бутерброд, Чуча расплескала чай, Глеб руками препарировал случившийся поблизости кусок вчерашней кулебяки.
– Ну, я пойду, – сказала Полина.
– Ну, давай, – сказала Чуча.
– Вот так значит, да?
– А что такое?
– Сама знаешь, подруга. Все ты сама прекрасно знаешь.
С этими словами Полина ушла. Она рассказала Алене, какая Чуча сука. Алена вспомнила, как Чуча всегда неуважительно относилась к чужим связям, и согласилась с Полиной. Еще Алене вспомнилось, как ее третировали, и, кстати, Чуча за нее не вступалась, а единственным человеком, не оставившим ее в одиночестве, был Нелюбов.
– Да он же пользовал тебя, как хотел! – кричала Полина.
– Ничего подобного! Это все остальные всегда пользовали! И, кстати, продолжают! – кричала Алена.
И надо же было Левушке именно в этот день зайти к ней перезанять небольшую сумму рублей. Это было очень несвоевременно, – зашедший получил от ворот поворот, с лекцией в придачу (о необходимости активнее трудиться, жить по средствам и еще – о том, что мужчине у женщины занимать неприлично). Левушка посетовал на Алену Нелюбову, который округлил глаза и возопил:
– Так вот, значит, что она на самом деле обо мне думает!
Левушка неуклюже отшутился, сказав, что так о Нелюбове думают многие, да чего там – все.
– Неужели? – прищурился Нелюбов. – Полагаешь, о тебе все думают лучше? Ладно все – спроси, что о тебе думает твоя жена. Спроси, что она думает о твоем постельном темпераменте… точнее, о его отсутствии!
Нелюбова Левушка выгнал, а жену спросил, с какой стати она говорит про их семейную постель с каким-то там ничтожеством Нелюбовым.
– Ничтожество – это ты, – выдала темноволосая Галя. – А Нелюбов – единственный человек, с которым я чувствую себя женщиной!
Левушка взял поллитра и пошел к Варягу. Катя проворно собрала на стол и деликатно покинула кухню, изредка, впрочем, забегая – поменять на столе посуду, подложить огурчиков, дорезать колбаски.
– Да потаскуха твоя Галя! – И хмельной Варяг, приобняв Левушку, похлопал его по плечу. – Все они потаскухи. Но знаешь, при каком условии? Если их дома не трахают с достаточной регулярностью. Так что ты, брат, на нее не обижайся, – сам виноват.
Катя, как раз домывавшая очередные тарелки, подзависла у мойки, потом направилась было на выход, но в дверях остановилась – будь Варяг потрезвее, он уже при взгляде на Катину спину заподозрил бы неладное. Но Варяг продолжал увлеченно объяснять Левушке природу женского блядства.
Катя обернулась.
– Слушай, ты, самец-чемпион. Мне твой шовинизм этот несчастный – вот уже где. Ты-то чего выступаешь, жалость жалкая? Тебе, что ли, есть чем гордиться?
– Кать, ты чего? – одновременно удивились Варяг и Левушка.
– А ничего! Надоела эта прямота гусарская! Портим воздух грязненькими, гнусненькими мыслишками – и прямо лопаемся от гордости: о как мы правду-матку режем! Во какие мы проницательные, постигли суть вещей и вам, дуракам, сейчас рассказываем! Правдолюбы хрЕновы, тьфу. Что же ты, великий правдознатель, не расскажешь своему другу, что со всем твоим удовольствием и ничем не стесняючись имел его жену тоже? А? По-честному так по-честному!
– Обана, – сказал Левушка. Встал, похлопал Варяга по плечу и ушел. Вернулся домой. Зашел в комнату, где черноволосая Галя, натянув одеяло до подбородка, притворялась спящей, и долго-долго сидел на подоконнике, смотрел на полно-круглую, подернутую туманами, голову луны. Так долго, что Галя устала притворяться и в самом деле заснула, а когда проснулась – уже за полдень – не было в доме ни Левушки, ни его большого походного рюкзака.
