Текст книги "Осенний Донжуан"

Глава 3. Полнолуние

Однокомнатная квартира Чучи имела тот частично прибранный вид, какой приобретает жилье не слишком рачительной хозяйки, внезапно вздумавшей навести в нем идеальный порядок – и срочно. Журнальный столик, тщательно протертый, лоснился лакированной поверхностью, но покрывало на кресле рядом с ним неопрятно мохрилось кошачьей шерстью. Из-под кресла кошка наблюдала за хозяйкой расширенными оранжевыми глазами. А Чуча металась по квартире, как заполошная курица: начала мыть сковородку, недомыла, бросила, прошла в комнату, стерла пыль с буфета, вернулась в кухню к сковородке; домыв ее, побежала в ванную оттирать налет с полочки и зеркала, оттуда понеслась обратно в комнату, и покружив по ней, выскочила в коридор наводить порядок в тумбочке для обуви. Она выгребла из тумбочки все, что там было, немного посидела над этим богатством, а потом просто закидала обувь обратно. Нарочито медленно прошагала обратно в комнату, к креслу,  села, но тут же вскочила, чтобы протереть подоконник.

Зазвенел телефон. Чуча бросилась к журнальному столику.

– Да! А, привет. Нет, ничего не знаю. Нет, не звонила больше. Да ну их нафиг совсем! Ну, ладно... Левка у родителей моих сегодня с ночевкой. Зачем собраться? Сейчас собраться? Нет, сейчас не время, Лен... Н-нуу... Я жду кое-кого. Потом расскажу как-нибудь. Нет, не могу отменить. Что значит, ты уже всем сообщила?! Уже едете? Да почему ко мне-то?! Ну, здооорово... Вот ты молодец. Знаете что, разворачивайтесь и езжайте обратно. Всё-всё, ко мне пришли! Потом-потом, Ален. Целую.

В дверь действительно звонили. Чуча резво направилась туда, сочинив на лице равнодушное выражение. Это выражение очень ей пригодилось, так как на пороге стоял Доктор Глеб, и хороша же она была бы, встреть его лучезарной улыбкой, которая несомненно оползла при виде Глеба, и он сразу бы понял, что ждали кого-то совсем другого.

В злобном молчании Чуча уселась в кресло. Глеб выставил на журнальный столик бутылку водки и большую коробку сока, достал из буфета стопки и стаканы, разлил, взял свою долю и устроился на диване напротив Чучи.

– Так ты не знаешь, что там у Варягов произошло? – спросил он.

– И никто не знает. Слушай... если все так волнуются за Варягов, может, стоило вызвать милицию, и пусть они разбираются, а? Я, если честно, никаких заседаний не планировала. Вдруг выясняется, что все, оказывается, едут ко мне. Причем мне об этом сообщают в последнюю очередь тоном, не терпящим возражений. Что за бесцеремонность, в самом деле?

– Я думал, Аленка все согласовала с тобой. Теперь уж дождусь остальных.

– Глеб, может быть, ты знаешь, какой смысл в этом собрании? Ну, обломали нас Варяги. Куда-то свалили без предупреждения. Но мы же еще там, возле их дома, решили спокойно разъехаться по домам. К чему эта вторая серия?

– Я тоже не понимаю, какой в этом смысл, но не пропадать же вечеру. Выпей, расслабься, ты какая-то напряженная. Не съедим мы твоего мужика.

– Где ты тут мужика видишь?

– Всё, как маленькая, в шпионов играешь, – улыбнулся Глеб и выпил.

Чуча тоже выпила.

– А, хорошо пошла... Никакой с вами жизни у меня нет.

Глеб повернул голову в сторону окна – там на подоконнике у Чучи зеленели крассулы мал мала меньше – и подумал, так ли хороша его жизнь, как ему иногда кажется.

Доктору Глебу было грустно. День у него не заладился без всякого предупреждения. Проснулся Глеб, разбуженный ясным светом, именно так, как любил просыпаться: с осознанием размеренности и правильности своего бытия. Иногда сиюминутные заботы,  разная навалившаяся суета загоняли это осознание вглубь, тогда Доктор Глеб словно не просыпался до конца. Он открывал глаза, не чувствуя утренней неги, не предвкушая великих свершений, сразу начиная думать о решении насущной проблемы. О том, что он завтракал, свидетельствовало лишь ощущение наполненного желудка. Умывание было лишено всякой эстетической составляющей – сплошная гигиена. В такие дни он виделся себе роботом, выполняющим обязанности безупречно, но механически, без вкуса. В этот день пробуждение Глеба было замечательным. Он понежился под одеялом, слушая, как в кухне урчит кофеварка, как Лариса двигается от холодильника к мойке, а оттуда к плите и обратно к холодильнику. Он потянулся, открыл глаза – и взгляд сразу уперся в синее небо: накануне Лариса оголила окно, решив постирать занавески. Глеб подумал, что без занавесок гораздо лучше, и пошел поделиться этой мыслью с женой.

Лариса с озабоченным лицом нарезала дольками помидор, чтобы разложить его веером по омлету, уже приподнявшемуся на сковородке. Она сказала “угу” в ответ на глебовское “доброе утро”, чуть склонила голову набок, когда он поцеловал ее в ушко, мягко оттолкнула  локтем, когда он обнял ее, захватив груди в горсти, – пошла раскладывать помидорные дольки на омлете. Глеб втянул запах еды и кофе и отправился в ванную.

Завершая утренние процедуры, как всегда в спокойные размеренные дни, приятной дефекацией, Глеб рассматривал полочку слева от унитаза. Там были: освежитель воздуха, рулон туалетной бумаги, чистящий порошок, еще нераспакованная пачка женских прокладок и тоненькая белая полоска из плотного материала, то ли бумаги, то ли еще чего. Доктор Глеб взял ее в руки. На полоске рядом с ярко-вишневой линией проступала другая, тоненькая, но тоже вполне четкая. Женщина, сделавшая этот тест, скорее всего беременна. То есть женщина – это его Лариса. И его Лариса беременна. Он не стал думать, почему жена сразу же не разбудила его этой чудесной новостью, а поспешил закончить свои дела и вошел в кухню со счастливой улыбкой.

Стол был полностью накрыт для завтрака. Лариса уже и приступила к еде: она пила кофе из большой кружки, закусывая сыром и крекерами.

– А что я нашел! – с порога провозгласил Глеб, размахивая полоской теста.

Лариса обернулась в его сторону, уронила крекер, поперхнулась кофе, закашлялась, замахала руками, пытаясь что-то сказать.

– Это не мой! – еще не до конца откашлявшись, выдавила она из себя. И снова начала кашлять.

– Как не твой?

– Это Светка вчера оставила, – прохрипела Лариса в промежутках между приступами кашля.

– А почему Светка делает тест на беременность у нас дома? – Глеб чувствовал себя сильно обескураженным.

Лариса наконец откашлялась.

– Потому что вместе не так страшно, – объяснила она. – Женщины часто приходят к подругам делать тест, чтобы было с кем сразу же поделиться новостью. Порадоваться или поплакаться. Сразу. И не по телефону.

– А Светка радовалась или плакалась? – все глубже ощущая разочарование, Глеб говорил  по инерции.

– Светка – плакалась, конечно. Или третий аборт, или третий ребенок. Выбор-то не сахарный.

– А ты бы на ее месте радовалась бы или нет?

– О господи... Будь уверен, что во всяком случае тебя я от этой заботы огражу.

– От какой заботы?

– От заботы решать, что делать: радоваться или плакать. Если ты узнаешь о моей беременности, то значит, я ей обрадовалась.

– Я чего-то не понял... Ты можешь не поставить меня в известность?

– Знаешь ли... Хотят мужики или нет, мы всегда сами в конце концов решаем, когда рожать, а когда не рожать.

– Зря ты так думаешь! – жестко сказал Глеб.

В тот день они больше не разговаривали.

Принесенная Глебом бутылка была уже наполовину пуста, когда приехала Алена с Павлом. К тому времени Чуча впала в меланхолию, граничащую с прострацией, и даже не поморщилась на Павла.

– Прямо Бермудский треугольник какой-то сегодня, – говорила Алена, пытаясь уместить на журнальном столике все закуски (которые она привезла сама, сама нарезала и сама же разложила по тарелкам). – Мало того, что пропали Варяги, так Левушка тоже не отвечает. Галка понятия не имеет, где он есть. Говорит, уехал вроде к Варягам.

– Мы, наверное, его не дождались, – предположил Глеб.

– А нефиг опаздывать на полтора часа, – мрачно констатировала Чуча.

– Нелюбов тоже запропал, недоступен с утра, – продолжала Алена.

– Отлично. Спасать некого – все объекты попропали. Может, пойти их поискать?

– Чученька, надо же посоветоваться. Я уверена, у Варягов что-то случилось.

– Ты, Аленочка, слишком близко все к сердцу принимаешь, – сказал Павел. Он устроился на полу у столика, активно налегая на закуску: укладывал кусочек слабосоленой семги на ломтик сыра, накрывал веточками петрушки и целиком бросал в рот. – Смотри, никто тут не волнуется. Некоторым и вообще нет до этого никакого дела.

– Как будто тебе есть дело! – лениво огрызнулась Чуча.

Алена достала мобильник, принялась набирать, номер за номером, Левушку, Варяга, Катю, Нелюбова. Номера последовательно не отвечали.

– Когда я был у Варягов с месяц назад, – сказал Глеб, – я заметил, что Катя будто бы похудела. У них с Вовкой все ровно было в последнее время?

– Катьку не видела уже лет сто, – ответила Чуча. – Но от Варяга всякой пакости ожидать можно, тот еще домостроевец...

– Ну, пусть домостроевец, но он тылы бережет, и Катьку не обидит, – вступилась Алена.

– То есть ремешком стегать не будет? Так этого и не требуется. Катька за версту почует, сделай он хоть одно движение налево.

– А он делал?

– А то нет, что ли? Приходил как-то плакаться: до чего же с женой скучно, зубы сводит от уюта, лишнего кабеля не протянуть. И в сексе она бревно бревном, а ему в его возрасте, видите ли, тетки подвижнее нужны. Так что, я думаю, у Катьки накопилось, и она аккурат перед собранием учинила разборку.

– Да ну, – сказал Глеб. – Чтобы Катька в преддверии гостей разборку устроила? Дверь не открыла бы? Не верю.

– И вообще, мало ли чего не скажешь в паршивом настроении, – Алена пожала плечами. – Пришел к старому другу за поддержкой...

– Сказала б я тебе, за что он предлагал мне подержаться...

Алена вспыхнула.

– Да бросьте вы, – хохотнул Павел. – Тоже мне трагедия – налево мужик сходил. В этом главный женский ум – признать негласную полигамию. Обычная вещь, когда в семье устанавливаются отношения по принципу “ты мне не мешаешь с ума сходить, а я тебе”.

– Аленка, уйми его! – крикнула Чуча. Ее меланхолия вмиг исчезла.

– Да я-то уймусь. Но Катька скандал до небес поднимать не станет, ходи Варяг хоть направо, хоть налево, хоть кругом. У них система отношений другая. Взбрыкнуть изредка, по-тихому, помолчать пару дней – это можно. Но учинить разборку, чтобы вечеринка сорвалась, – после этого люди вроде них вместе не живут, после этого развод и девичья фамилия. А Катька занавесочками своими дорожит, кто ей, кроме Варяга, такие занавесочки обеспечит? Так что она будет сидеть и помалкивать.

– Гадость какая! – Чуча вне себя заскрипела зубами. – Не станет Катька из-за занавесочек свинство терпеть!

– Да почему же не станет? – вскипела вдруг и Алена. – Ты, Чученька, сроду представить не могла, чего женщины только не терпят ради сохранения отношений.

– Да в гробу я видала такие отношения! Если и терпят, так не ради отношений, а ради замечательной возможности говорить подружкам: “а МОЙ-то вчера...”, “а мы с МОИМ...”. Комплекс неполноценности, и больше ничего!

– Не комплекс неполноценности, а простая арифметика! В стране мужиков на десять миллионов меньше, чем баб! То, что ты называешь независимостью, многие прочие считают элементарной невостребованностью и к этому не стремятся.

– Ага, понасажают уродцев на шею себе, и прямо млеют от счастья, какие они востребованные!

Алена, помидорно покрасневшая, собиралась ответить, и возможно, ее ответ поставил бы точку в их с Чучей отношениях. Но Доктор Глеб встал со своего места и всем налил. А потом воспользовался паузой и сказал:

– Я вот еще подумал... Женщины часто худеют, потому что хотят похудеть.

– А почему женщины хотят похудеть? – немедленно включился Павел. – Потому что они думают, что так скорее понравятся мужчине.

– Тоже мне!.. – фыркнула Чуча.

Доктор Глеб усмехнулся:

– Теперь мы будем обсуждать возможность, что Катя изменила Варягу, а он ее убил и съел непосредственно перед нашим приходом?

– А вот интересно, – отозвалась на это Чуча, – способен ли Варяг на бурную реакцию? Никогда не видела его в ярости. И даже сомневаюсь, что он вообще теплокровное животное.

– А кто-нибудь когда-нибудь давал ему повод для ярости? – спросил Павел.

– Да, юзеры конторские – каждый день дают, – снова усмехнулся Доктор Глеб.

Алена не принимала участия во всеобщем словоблудии. Она слегка улыбалась, чтобы все знали: перепалка с Чучей уже забыта. Но ее мысли не соответствовали выражению лица – мысли были без улыбки.

Первый раз в этот день Алена проснулась от того, что рука Павла легла ей на бедро, пошарила по коже, спустилась по животу вниз и стала подбираться к клитору. Алена мурлыкнула, но отвела руку. В ответ Павел придвинулся ближе. Алена, придав голосу интонацию легкого недовольства, протянула “ну, нееее” и повернулась к нему спиной. Павел не внял. Алена подумала, что, наверное, надо дать, все равно не отвяжется, и что ей, жалко, что ли, но неожиданно для себя, приподнявшись, рявкнула:

– Сказано, отстань!

После чего упала на подушку, припомнила последние события сегодняшнего сна и  задремала.

Второй раз она проснулась, когда было уже за полдень. Из спальни было слышно, как в кухне бормочет телевизор. Алена, открыв глаза, подумала, что ей почему-то очень скучно жить на этом свете.

При появлении Алены Павел суетливо подскочил с кресла и кинулся к кофеварке. Алена вяло улыбнулась. Опустившись в освободившееся кресло, она наблюдала, как Павел трясет чайной ложкой над банкой с кофе, стряхивая “горку”; стряхнув слишком много, он снова зачерпывал и снова пытался избавиться от излишков. Когда он включил, наконец, кофеварку, вокруг нее был просыпан кофе и пролита вода. Павел, скрючившись над столом, принялся убирать. “Нелепый, нелепый,” – билось у Алены в голове. “Ну и что? – рассерженно подумала она вслед за этим. – Зато он славный и любит меня. Ты, что ли, лепая?”. И сказала ласково:

– Павчик, достань печенье.

Он разлил кофе по чашкам. Алена подумала: опять он взял мою любимую кружку. Эту кружку она еще до Павла купила себе. Когда появился Павел, она в порыве отдавать ему все лучшее, отдала и свою кружку. А теперь ловила себя на раздраженной мысли: “Мог бы и сообразить, что пора вернуть мне МОЮ кружку”. Сделав глоток, Алена чуть расслабилась. “О господи. Просто пойди и купи себе другую кружку,” – сказала она себе, а Павлу тем же ласковым тоном напомнила:

– Я просила достать печенье.

Он достал печенье и еще сыр. Алена наблюдала, как он ест, неоправданно широко открывая рот, причавкивая, прихлебывая кофе, и ей хотелось Павла убить. Чтобы избавиться от этих мыслей и от стыда за них, Алена вместе со своим завтраком отправилась в гостинную. Не успела она там расположиться, как в дверях возник Павел. Он и здесь собирался составить ей компанию.

– Ты вернись, пожалуйста, в кухню, – тихо попросила Алена.

– А в чем дело?

– Ни в чем. Просто мне надо кое о чем подумать, а ты меня отвлекаешь.

– Я тихонько.

– Нет, пожалуйста, вернись в кухню.

– Ну я вот тут, в уголке...

– Паш...

Павел капризно скривился.

– Мы и так все время завтракаем порознь. И мне это надоело, если хочешь знать. – Его голос прозвучал несколько визгливо.

– А мне надоело, что ты чавкаешь и хлюпаешь! – заорала Алена. – Я тебя сто раз просила: ешь по-человечески! А с утра это вообще невыносимо! Поэтому иди в кухню и дай мне нормально позавтракать!

Павел развернулся как-то преувеличенно, всполохнув локтями, выставив назад левую ногу. Кофе из кружки, которую он держал, несколько раз плюхнулся на пол. Алена, сосредоточенно глядя перед собой, жевала печенье. “Дура ты, дура психованная,” – думала она. Никакого удовольствия от завтрака не получилось. Наскоро допив кофе, Алена отправилась в кухню. Павел, нахохлившись, сидел на табуретке за столом. Алена подошла к нему сзади, положила руки на плечи.

– Павчик... Не сердись... Сама не знаю... у меня, наверное, пмс, вот и клинит.

Павел как бы нехотя потрепал ее по левому запястью и коснулся губами правого.

– Знаешь, давай сейчас пойдем и потратим денег. Купим мне новую кружку, всякой ерунды для ванной, а потом пообедаем в каком-нибудь приятном месте.

– Ален, по-моему, все эти траты совершенно лишние. Мама ведь права: при наших доходах мы вполне могли бы за год скопить на полквартиры. А мы вообще ничего не откладываем. Вот ты купила на этой неделе сумку за восемь тысяч – неужели нельзя было подождать до следующего месяца?

Алена убрала руки с его плеч.

– Ты... ты... Ты просто идиот какой-то! – выплюнула она и побежала в комнату.

Павел побежал за ней.

– Почему? Почему я идиот???

– Боже мой, я не знаю, почему ты идиот! Я что, не заработала себе на сумку?!.

На этот раз скандал вышел крупный. Павел даже ушел из квартиры – на полчаса. Едва за ним захлопнулась дверь, Алена ощутила страшное одиночество и минут десять конвульсивно рыдала от ужаса.

Павел вернулся. Они помирились. Занялись любовью. Алена нащупала внутри точку равновесия и остаток дня балансировала на ней. То и дело подымавшийся из глубин смутный беспокой стремился столкнуть ее с этой точки, но Алена гнала его прочь, выглядывая из окна на осеннее великолепие, призывая на помощь всю мощь чистой небесной голубизны.

Собрание вступило в наиболее продуктивную фазу пьянки, когда выпитое еще не туманит разум, но бодрит и пробуждает ораторские способности. Чуча, деятельно жестикулируя, заговорила про онтологию брака.

– Дело не в том, кто кому изменяет, и изменяет ли вообще. Дело в том, что современный брак воспринимается через призму устаревших понятий. Общество изменилось, но когда люди судят о браке, они оперируют допотопными понятиями. Применяют к современному автомобилю терминологию барышников позапрошлого столетия. Да, похоже, конечно, но подобие не означает тождество! Что такое измена жены двести лет назад? Это своеволие того, кто не имеет никакого права на свою волю. Ее взяли в дом, как корову, – чтобы исполняла строго обозначенные функции. И жена, и корова, и телега были вещи одного порядка – каждая имела четкую хозяйственную функцию, и про каждую было известно, зачем она человеку нужна. И если твоя телега по собственной воле поехала в чужой огород, то ее следует порубить на дрова, а себе взять другую, нормально работающую.

– Ты хочешь сказать, что сегодня жена лишена какой-либо функциональности? – вздернув брови, спросила Алена.

– Не то чтобы лишена... Но раньше у всех она была одинаковая, а сейчас у каждой своя, причем женщина сама себе выбирает функцию. Ты вот, например, жена, которая зарабатывает. Катька – жена, которая уют создает. Галка – жена, которая воспитывает... Правила поломались. А наряду с изломавшейся функцией пропало и четкое понимание необходимости брака. Спросить у мужиков сегодня – зачем женишься? Девять из десяти пожмут плечами. Десятый скажет или “люблю-не могу, а ей замуж хочется”, или “чтобы было кому воды подать”.

– Ты свой опрос у пивной проводила, что ли? – вступился за мужиков Павел. – Найдется достаточно мужчин, умеющих развернуто объяснять свои поступки...

– Это ботаны с философией, – оборвала его Чуча. – Так за них никто замуж не идет, чего их слушать. Ну так вот. Когда пропала всем понятная функциональность и понимание причины, изменилось основание брака. Раньше женились, потому что в этом была суровая социальная необходимость. Сегодня  единственным основанием брака утвердили любовь.

– Так прекрасное же  основание! – воскликнула Алена.

– Прекрасное. Только... как бы это сказать... устаревшее.

– Ну ничего себе! Любовь ей устарела...

– Подожди выступать, слушай. Когда двести лет назад домостроевец любил жену по принципу “мое, никому не отдам, никуда не пущу” – это было нормально. Когда по этому же принципу пытаются любить сегодня – это абсурд.

– Кто же кого куда не пускает сегодня?

– Ален, не перебивай... Я плавно возвращаюсь к тому, с чего начала, к понятию измены... Два взрослых человека, непонятно, зачем, но по обоюдному согласию, живут вместе. Они ведут равноценную социальную жизнь. Они по собственному усмотрению формируют круг общения – и очень часто эти круги между собой даже не пересекаются. Каждый из двоих самодостаточен. Они свободны прекратить брак, когда им вздумается, и прекращение брака по большому счету не скажется на их нормальном функционировании в этой жизни. Женщина не умрет с голода. Мужчина не станет заламывать руки, глядя, как хозяйство приходит в запустение. И если они абсолютно свободны в обязательствах друг перед другом; если эти обязательства – не всеобщий непреложный закон, а выработаны персонально этими людьми для себя, и каждый сам решает, кто кому чего должен и вообще должен ли, – почему они так же свободно не могут располагать собственными гениталиями? Какая может быть “измена” в сложившихся условиях? Что это такое? Да сегодня вообще не должно быть такого понятия! Но оно остается, потому что любовь остается ветхозаветной.

– И что же ты предлагаешь в этих изменившихся условиях? – спросил Глеб.

– Да, каков исход? – подхватил Павел в надежде, что Чуча спутается.

Но Чуча шпарила, как по писаному:

– Чувства необходимо приводить в соответствие с современными убеждениями. Все убеждены, что свободу человека надо всячески ценить. Каждый имеет право, и все такое. Но предположим, муж получил сексуальное удовольствие не с тобой – так ты же будешь орать “измена!”. Будешь устраивать сцены и пытаться сделать из тигра кролика. Но что характерно: в глубине души ты не будешь чувствовать своей правоты. Именно потому, что ты ведь знаешь: человек рожден свободным, а ты в данном случае хочешь лишить его элементарного права – права решать, с кем ему иметь секс, а с кем не иметь. То есть с одной стороны, ты знаешь: он имеет право, поскольку свободный человек. С другой стороны, чувствуешь: он не имеет права, так как ты его любишь. Вот и противоречие. И если разум и чувство не привести к общему знаменателю, с браком будет покончено.

– По-твоему, свобода – это когда можно бросаться на все, что движется? – тихо спросила Алена.

– Свобода – это осознанная необходимость. Если ты осознаешь, что тебе совершенно необходимо бросаться на все подвижное – да, это свобода.

– Так и холокост можно оправдать, – заметил Павел. – Если...

– Да погоди ты с холокостом! – отмахнулась Алена. – Свобода – не единственная категория в наборе ценностей. Если я знаю, что любимому человеку неприятна будет моя половая отвязность, я ее придержу.

– Это всего лишь способ выживания в условиях противоречия чувств и убеждений.

– Почему же? Это именно приведение к общему знаменателю, как ты хотела. Ведь я действую по убеждению, родившемуся из чувства. Свои поступки я соотношу со своей любовью.

– Ты ограничиваешь себя.

– Да чем же?! Тем, что не поддаюсь сиюминутному желанию?

– Ты ограничиваешь себя в расчете, что твой любимый так же будет ограничивать себя. А не для того, чтобы доставить ему удовольствие. Потому что любовь не понимается иначе как собственничанье. Вот если бы об удачном сексе, случившемся у тебя с прекрасным незнакомцем или с давним хорошим знакомым – неважно, – ты могла бы рассказать мужу так же свободно, как о каком-нибудь другом приятном событии дня, а муж послушал и порадовался бы за тебя, вот тогда бы ваша свобода заключалась бы не в ограничении, а в расширении своих границ. И тогда не пришлось бы укладывать в сознании свободу как необходимость. А была бы просто свобода.

– Тебе бы прокламации сочинять, – усмехнулся Глеб.

– Нет, Глеб, подожди! – рванулась Алена. – Чученька, ты действительно считаешь, что беспорядочные половые связи – это расширение человеческих границ?

Чуча покачала головой.

– Вот я так и знала, что ты непременно зацепишься за беспорядочные связи. Да почему же беспорядочные? Пожалуйста, упорядочивай их, сколько душе угодно! Секс уже давно перестал быть чем-то сакральным. Он даже интимным-то почти перестал быть. Он абсолютно уровнялся с прочими удовольствиями – для тех, кто попроще, он равен еде, выпивке, футболу. Для более тонких ценителей жизни секс – тоже самое, что умная беседа, наслаждение живописью, или какой-нибудь еще пир духа. Не надо ходить в театр с каким-нибудь первовстреченным колдырем. Но зачем же ограничивать себя одним  постоянным сопровождающим, тем более, что найдется немало людей, лучше него разбирающихся в искусстве.

– Конечно, можно смотреть на секс как на поход в театр. Только мне не четырнадцать лет и воздействию МузТВ я не подвержена. Секс для меня остается сакральным и интимным. Ты говоришь, что чувства будто бы отстают от убеждений... Это потому что человек пытается догнать технический прогресс, выдумывая убеждения – на самом деле, лишние убеждения, которые оправдывали бы отсутствие духовного роста и не мешали бы техническому прогрессу. Человек без конца совершенствует телегу, но ему некогда работать над собой – по крайней мере, если говорить о массах. Между тем, сто лет назад люди понятия не имели о том, что возможны современные компьютеры, однако о том, что такое добро и зло было известно уже тысячи лет назад. То есть человек давным-давно знает, каким он должен быть – честным, добрым, умным, гармоничным, совершенным. До компьютера он додумался, но совершенным не стал... Однако наличие стиральных машин не может изменить первоначальное направление. Отношения человека к себе и к окружающим осталось неизменным не потому, что человек не догоняет изменившиеся реалии внешнего мира, а потому что внутренние законы даны ему раз и навсегда. Их не только невозможно изменить – их незачем менять!.. – Алена остановилась. Она как будто в увлечении забралась слишком высоко на гору и теперь зачем-то посмотрела вниз, в ущелье. Подумав, она закончила без всякого пафоса: – Во взаимоотношениях полов на все времена дан один и тот же мейнстрим – любовь. Сколько не трахайся, ведома ты лишь одной целью – найти любовь, одну, на всю жизнь. Когда ты ее находишь, желание трахаться напропалую пропадает само собой.

– Тебе тоже можно сочинять прокламации, – разрешил Глеб.

Чуча вздохнула и снова пошла в атаку:

– Предположим, желание секса на стороне пропадает – на полгода, пока чувство внове. Первые полгода мир действительно заключен в одном человеке. Но что потом? Секс с любимым становится еженедельным, потом ежемесячным... Чем ближе и роднее становятся люди, тем прохладнее относятся они к сексу в супружеской постели. Сначала он – цель и смысл, основа познания, он сакраментален, да. Но со временем открываются другие способы познания, начинаешь смотреть на милого более отстраненно, более объективно, изучаешь его реакции на твою стряпню, присматриваешься к его отношениям с окружающими. Ты пытаешься понять, годится ли он для того, чтобы провести с тобой большую часть твоей жизни. То есть когда вы поняли, что сексуально совместимы, вы стараетесь понять вещи более важные. Секс обесценивается, становится таким же бытово-прикладным, как уборка квартиры или старания пополнить семейный бюджет. Тем не менее, жажду эмоций никто не отменял. Если новое желание бодрит, а его воплощение ни к чему не обязывает – что в этом плохого и вредного для устоявшихся отношений? Кроме, разумеется, допотопных суждений о грехе?

– Что-то я не встречала женщины, которая сказала бы: ах, у меня по три левака на неделе, и я так счастлива со своим мужем! Ладно, пусть случаются желания, но в таком случае верность хранят не потому что никого другого не хочется, а потому что есть понятие порядочности. Пусть нет фееричного секса каждый день, но есть уважение и  привязанность. Имея это, невозможно шляться по чужим постелям. Все равно, что... ну я не знаю... все равно, что трахаться с чужим дядей, когда в комнате твой маленький ребенок. Если кто-то способен позволить себе такое – ну, тогда это просто патология. Я не знаю, о чем думают мужчины, но уж женщина точно приходит к мужику не за голым сексом. Для похода налево у нее всегда есть причина, и причина эта всегда грустная – либо она не любит мужа, либо он ее. Или вообще никто никого не любит.

– Глеб, о чем думает мужчина, топая налево? – спросила Чуча.

– Не знаю, не ходил.

– Да что ты? – и Чуча приняла делано-изумленный вид.

– А и ходил бы, не сказал, – улыбнулся Глеб.

Все утомленно замолчали. Павел понял, что настал его звездный час.

– А все-таки хорошая идея о том, что необходимо исправлять чувства в соответствии с убеждениями. Только я бы дополнил – и с научными знаниями! Ну почему не принять научный факт о мужской полигамности?.. Ведь биологический же факт! И кстати говоря, мужская полигамность не разрушает семью, а даже наоборот... Мужик никогда не смешивает. Семья – это семья, а то – это другое. Вот женщины – они да. Вообще, главные разрушительницы семейного очага – женщины! В самом деле, столько дурацких скандалов избежали бы!..

Алена воззрилась на Павла с мученическим видом. Чуча расхохоталась. Доктор Глеб потянулся за сигаретой, как бы мимоходом заметил:

– Слухи о мужской полигамности сильно преувеличены.

– Причем самими же мужчинами! – добавила Чуча.

– Женщины очень правильно чувствуют в отношении мужской полигамии, – прошипела Алена.

– Дважды два – четыре, но меня это не устраивает? – парировал Павел. – Ничего это не правильно. Вот мне интересно...

– А мне интересно, – перебила его Чуча, – куда у нас Полина запропала? Так мы до ее прихода все разговоры переговорим.

– Ну что ты, – успокоил Глеб, – это ж мы так, разогреваемся перед битвой про Дон-Жуана. Вот топливо у нас закончилось, а идти за догоном влом. Так что, действительно, неплохо было бы Полине появиться. С продолжением банкета.

Алена взялась за телефон, но номер набрать не успела – раздалась бодрая трель дверного звонка. Из комнаты отлично просматривался коридор, и все повернули головы, чтобы увидеть входящего. Чуча побежала открывать, пнув по дороге кошку. Трель не умолкала, пока Чуча возилась с замком.

– Штрафную, похоже, наливать не придется, – сказал Глеб. – Что ж она так трезвонит-то?

Но вместо Полины в квартиру ворвался Нелюбов – с тремя белыми розами в одной руке и бутылкой коньяка в другой. Чуча отскочила в сторону, Нелюбов моментально оказался на пороге комнаты.

– А-га! Вот вы все где! – провозгласил он. – А я, понимаешь, весь день, как пчелка-труженица, туда-сюда, верите, присесть было некогда!

– Ну надо же, – процедил Павел, переползая от столика к дивану, поближе к Алене. Он остался сидеть на полу, слева от Алены, положив локоть ей на колени.

– Не Полина, но вовремя, – отреагировал Глеб. Он подошел к Нелюбову и забрал коньяк.

– Приезжаю к Варягам – никого, – продолжал Нелюбов. Одну розу он отдал Чуче, другую на ходу вручил Алене, третью положил на столик. – То есть вообще никого, звонил-звонил, не открыли. Куда, думаю, они запропастились на ночь глядя?.. Почему меня не предупредили, что место действия переносится? Где Варяги спрятались? А Полина? Вовка! Выходи!