Текст книги "Осенний Донжуан"

О доне Жуане писали многие. Все, кому не лень. Мне как раз лень. Но очень хочется. Противоречия здесь никакого нет. Хочется иметь написанную книгу, чтобы пошуршать пахучими страницами, почувствовать на руке ее тяжесть, погладить пальцем корешок. А писать – лень. Где же здесь противоречие?

Удивительно другое: как умудрились все эти люди столько всего написать об одном персонаже? За пятьсот лет его существования создано такое количество пьес, романов, повестей, стихов и поэм, что впору говорить о самостоятельном жанре.

Или даже о метажанре. Потому что дон Жуан давно гуляет, где ему вздумается под какими хочет именами. Разве Вронский – не дон Жуан? Так что следует к сотням произведений о доне Жуане прибавить тысячи о нем же, только под другими именами.

Секрет популярности дона Жуана прост. Главный интерес человека после него самого – отношения полов. Дон Жуан – это воплощение темы. Веками он вбирал опыт человечества и превратился в многогранный эталон, который каждой гранью – эксперт и совершенство. Любой, кого занимают вопросы пола, неминуемо обратится к дону Жуану, хотя бы и не назовет его так. Любое произведение, посвященное отношению полов, может называться – донжуан.

«Анна Каренина» – донжуан. И «Темные аллеи» – донжуан. А вот Достоевский донжуанов не писал, несмотря на бесконечные всполохи любовного огня в его романах... Впрочем, выяснить и научно обосновать границы метажанра донжуан еще только предстоит, сейчас одни лишь догадки.

Когда-нибудь потом, когда моя диссертация триумфально пройдет по миру, под заголовками книг будет значится: «донжуан в стихах», «донжуан-эпопея», «драматический донжуан»... Красиво...

Вряд ли это всерьез, вряд ли увенчается словом «конец», вожделенным мною и миллионом-другим прочих графоманов, но... Посетуем же на нездоровье нации и, утопив чайную ложку в сгущенном молоке, начнем безо всякой помощи.

Глава 1. Добропорядочное общество

Сентябрь радовал. Так бывает – только началось и уже радует. С сентябрем это вообще бывает постоянно. Духота отступила. Листья, немного пожелтевшие от жары в августе,  умиротворенно зашуршали в кронах, принимая свет остывающего солнца. Как и люди, они знали точно, что зима не за горами, но, ободренные теплой и сухой погодой, надеялись на лучшее, предполагая, что, может быть, хоть в этом году им удастся избежать красивого падения и разлуки. Как и листья, люди очнулись от душного морока и стали наверстывать то, чему обычно мешает отпускное бытие лета, – люди начали искать встреч со старыми друзьями.

И вот, в первую субботу осени Кате и Володе (Варягу) Задонским удалось собрать в своем ухоженном саду сразу шестерых давних знакомцев, самую что ни на есть родню по юности. Пришли:

Полина, ведущая бумажный дневник с незапамятных времен.

Даша, она же Чуча, негласная первая леди.

Алена, финансовый директор и несчастная баба.

Левушка, главный теоретик.

Доктор Глеб, осчастлививший всех тем, что стал хирургом.

Нелюбов, человек, которому всегда все прощалось.

Сначала все долго удивлялись, как это они все-таки сподобились наконец встретиться таким развернутым составом. Немало тостов было произнесено в знак признательности хозяевам дома – Варягам, как их называли с незапамятных времен. Но потом общие темы увяли, и люди разбрелись по группкам. Даша (но здесь – Чуча, и никак иначе) шушукалась с Аленой. Они сидели за столом голова к голове, и слышны были междометные вскрикивания Чучи время от времени. У мангала Варяг, хозяин дома, сдвинув брови спорил о чем-то с Нелюбовым. Варяг говорил, плавно размахивая пластиковой бутылкой с водой, а Нелюбов улыбался, держал у груди стакан и бросал в Варяга реплики, как сухие сучья в разгорающийся костер. Подле них стоял Доктор Глеб – он следил, чтобы спорщики не забывали о шашлыке. Полина только что закончила гуманитарно-приятную беседу с Левушкой и нежилась в собственном благодушии, прислонив голову к плечу Кати. Тянуло дымком от шашлычка, и каждый испытывал хмельное блаженство, состояние, гораздо более редкое, нежели просто хмельное.

– Други мои! – сказал Левушка, поднимая стопку и таким образом привлекая внимание общественности. – Нашей Полине в голову пришла, как ни странно… мня…мня… мысль: написать диссертацию про дона Жуана. Все мы отлично помним, что размашистые мысли приходили к Полине и раньше. Кто не читал неоконченной трагедии для Мандарина, Гамадрила и Архимандрита...

– Да-да! – воскликнул Нелюбов. – Я обрыдался в том месте, где про любовь!

– А кто не помнит замечательной, но опять-таки незаконченной, повести о перманентном сотворении мира?

– Перманентном? – переспросила Чуча. – Эту я что-то не припомню...

– Ну ка-ак же! – придирчиво осматривая свои ногти, протянула Алена. – Левушка имеет в виду повесть про того сумасшедшего писателя, больного агорафобией и мечтающего о ските в степи.

– Ах, эту! Левушка всегда этак вывернет все… Но мне больше понравился незаконченный ужастик про борца со сновидцами.

– Еще бы, – усмехнулся Варяг, – там столько брутального люда.

– Брутальность, безусловно, притягательна, однако я уже тогда была не в том возрасте, чтобы оценивать литературное произведение с позиции «а достаточно ли сексуален главный герой?».

– Не скажи, вполне человечья позиция, чистая, без примеси зашоренного интеллекта, – заметил Доктор Глеб.

Чуча выпрямила спину и подалась вперед.

– С твоими неофрейдистскими выкладками мы уже ознакомились, когда Полина зачитывала нам зарисовки про картины Дрезденской галереи, и я тебе тогда же все ответила.

– Брэк, господа, брэк! – сказал Левушка. – Сейчас не об этом. У нас еще будет возможность поломать копья о различные теории. Я предлагаю взять над Полиной шефство и обеспечить счастливое завершение хотя бы одному ее проекту, а именно – диссертации. Сама она, как мы все могли убедиться, не в состоянии справиться с собственными безалаберностью и пофигизмом…

– … которыми мы все страдаем в равной степени… – заметил Нелюбов.

– Нет, все-таки в разных степенях, – отмежевалась Алена.

– Вы аналитик, вам виднее, – угодливо согласился Нелюбов.

– Так что там с Полининой безалаберностью? – встрепенулась Чуча, вынырнув из задумчивости, в которую было погрузилась из-за несостоявшейся перепалки с Глебом.

 – С Полининой безалаберностью все в порядке, – ответствовал Варяг, – поэтому Левушка предлагает взять ее под крыло коллективного разума и заставить написать диссер. Но что конкретно ты предлагаешь?

– Я предлагаю собираться у Полины, скажем, раз в две недели… ну, или в три… заслушивать ее тезисные отчеты о проделанной работе, обсуждать вместе различные аспекты темы, а аспектов, насколько я понимаю, тут до фига. Тем самым мы убиваем множество зайцев: контролируем и стимулируем процесс написания диссертации, не даем сохнуть собственным мозгам…  наконец, чаще встречаемся.

– О. Я хочу встречаться чаще! – сказал Нелюбов.

– А диссертацию писать не хочешь? – мгновенно вцепилась Чуча. – Лично мне идея Левушки нравится. Но только в том случае, если Доктор тоже поддержит – очень хочется сделать из этого фрейдиста решето.

– Я не фрейдист, – ответил Глеб, – но я поддерживаю. Ты собираешься делать из меня решето в буквальном смысле?

– В фигуральном! Я собираюсь дискуссивно развенчать и уничтожить тебя как носителя чуждых идей.

– Я диссертацию писать тоже не хочу, – сказал Варяг. – Но потрындеть со всеми вместе – это завсегда удовольствие. Тем более, что Чуча обещает такой интеллектуальный движняк. Только небольшая поправочка. Давай-ка встречаться у нас, здесь. Катюша будет рада организовывать антураж для заседаний.

– Словом, – резюмировала Алена, – хочет этого Полина или нет, бригада Интел-тимуровцев собирается у варягов раз в три недели и, нравится это Полине или нет, помогает в меру сил. Явка строго обязательна. Левушка, ты молодец.

Все (и Полина) согласились, что он, действительно, молодец.

Левушку вообще ценили весьма высоко – за годы существования общества он неоднократно демонстрировал ум, честь и совесть. Более того, с годами уважение к нему лишь росло, ибо поступки, ранее не вызывавшие понимания и одобрения, по прошествии лет    переосмыслялись, переоценивались и также зачислялись в актив.

Например, Левушка прежде других оставил попытки доказать всему миру свою неподражаемость, переосмысливая чужую гениальность. Он встал с заваленного книгами дивана и отправился избавлять людей от проблем с электричеством, сменив должность нештатного гуманиста и мыслителя на должность штатного электрика при ЖЭКе.

Общество, состоявшее тогда из студентов, озабоченных чем угодно, кроме заработков, было шокировано подобной социальной добропорядочностью. Не успело оно справиться с первым шоком, как Левушка преподнес второй.

На его диване не всегда валялись одни только книги. У Левушки светлые – от слова «свет» – глаза, пушистые темные ресницы, русые кудри до плеч и сложение древнегреческого атлета. Он охотно отзывался на призывные взгляды, – таких взглядов бросалось ему множество. Однажды, пару месяцев спустя после того, как он обзавелся трудовой книжкой, ветер страсти занес к нему в постель темноволосую Галю. Когда первый порыв этого ветра утих, на несвежих простынях появились недвусмысленные красные пятна. Галя не захотела отнестись к потере девственности с легкостью, как тогда в обществе было принято. Она поклялась Левушке в вечной любви, убедила его, что он также любит ее, и пообещала прекрасную семейную жизнь. Левушка не стал ломаться, все признал и через месяц женился. А Галя стала с высокомерием поглядывать на прочих дам, не сумевших превратить своих первых мужчин в первых мужей. В том, что все этого хотят, Галя никогда не сомневалась.

В обществе же добропорядочным тогда считалось стремление к абсолютной свободе, поэтому поступок Левушки восприняли с горечью.

– Вчера вечером заходил к Левушке, – повествовал Варяг. – Он в трениках ковырял старый радиоприемник, Галка в халате жарила котлеты. Она ему: «Лёв, там в туалете бачок что-то течет, ты б посмотрел». Он ей: «Обязательно, солнышко… Ты, кстати, не видела пассатижей? Куда-то я их задевал». А она: «Ах, посмотри, в тумбочке для обуви… Ах нет, я сама посмотрю!». И тапочками – шварк-шварк-шварк – в прихожую. Там чего-то шурш-шурш и – шварк-шварк-шварк обратно. Самодовольно: «Вот твои пассатижи, милый! Ой, чуть котлеты не подгорели!..». Выдержал я этого диалога пятнадцать минут и ушел.

– Ужас! – сказали все.

Кое-кто пытался его спасти, и добропорядочность Левушки как мужа неоднократно подвергалась испытаниям – чаще всего со стороны Чучи.

Потрясающая собственница, Чуча имела строгую уверенность: если мужчина однажды ночевал в ее постели, значит, он до конца жизни сохранит к ней, Чуче, трогательную привязанность. Поэтому ко всем мужчинам она обращалась слегка снисходительно – к одним, потому что они уже ночевали у нее, к другим, потому что они потенциально были способны на это.

Левушку она не то чтобы сильно выделяла из массы остальных, но он был первым, кто ночевал в ее постели, всегда был с ней ласков и безотказен, – стало быть, сам отчасти виноват в том, что Чуча подсознательно оформила его себе в пожизненную аренду. Когда на арендованной территории поселился кто-то другой, Чуча, понятно, как человек нежадный восприняла это субарендой, которая никоем образом не лишает арендатора права пользоваться время от времени (а точнее, когда заблагорассудится) этой площадью тоже. И для нее стало большим (чрезвычайно неприятным) сюрпризом открытие, что площадь – это, оказывается, никакая не площадь, а самый что ни на есть настоящий хозяин жилья. И никакой аренды он ей, Чуче, не давал. И тот другой (другая), а вовсе не Чуча, им теперь воспринимается как равноправный совладелец дома.

Она просто взбесилась, и если когда-либо выражение «не давать прохода» имело зримое жизненное воплощение, то это был тот самый случай. Нет, грубого домогательства и вульгарного обольщения Чуча допустить не могла. После первого же раза, когда Левушка не откликнулся на ее призывный взгляд, Чуча выказала себя истинной леди. Она, характерно-снисходительно улыбаясь, потрепала Левушку по затылку, рассказала ему какие невозможные они друзья, как много их объединяет и как замечательно интересна последняя Левушкина мысль относительно духовного дворянства. Левушка и поверил. Отчего же было ему не поверить, если однажды Чуча тащила его на себе, а была зима, и Левушке только что разбили голову после некоего двустороннего диалога; и Чуча промывала, бинтовала, подавала лекарства, приносила поесть? Как же было не поверить, если не однажды, прислонившись к завешенной потертым ковром стене, выставив в свет рыжего абажура свои прекрасные голые груди, пуская в потолок дым и рассеянно поглаживая Левушку по коленке, Чуча слушала очередную его теорию свободного духа, согласно кивала и вставляла порой очень дельные дополнения?

Левушка поверил и без всякого внутреннего смущения приходил к Чуче на вечеринки, которые она стала устраивать с пугающей регулярностью. Иногда Галя приходила с ним, иногда Чуче удавалось залучить Левушку одного. Но даже и в первом случае он уделял больше внимания Чуче, чем своей жене. И даже во втором случае он никак не демонстрировал готовность и желание нарушить супружескую верность.

Галя смотрела на все это королевой, – и у нее великолепно получалось: восемь лет балетной школы крайне эффективно влияют на осанку. Сначала поза королевского безразличия была продиктована вполне законным беспокойством: у Чучи только нэйм смешной и нелепый, а изгибы тела – соблазнительные, формы – рельефные, очи с поволокой, волосы по плечам волнами и так далее, и так далее, полный комплект прелестей. По прошествии времени и пришествии понимания, что Левушка на все эти прелести не ведется, королевская поза приняла иной смысл: дескать, дура ты, дура, куда ж со свиным рылом да в калашный-то ряд…

И Чуча, уловив этот оскорбительный для себя смысл, а главное, признав бесплодность своих усилий, отступилась, отползла в нору, свернулась калачиком, задепрессовала. Утешать ее приходили знакомые и незнакомые, в основном мужчины. Через пару месяцев она вернулась в мир, в восемь раз активнее, чем прежде. Организовала один за другим два фестиваля («Зарок нашего рока» и «Картинки акварелью вниз головой»). Устроилась работать в частную лавочку с имперским заголовком «Правовая помощь населению России» (помощником-консультантом), в журнал «Новая женщина» (новой женщиной-автором) и еще в вечерний клуб «Ура физкультуре!» (бодрым ура-администратором). Пять раз за месяц она вывезла все общество в леса, заставив всех, включая Левушку, играть в футбол – это в январе-то… Словом, проявляла чудеса активности. Месяцев через семь после выхода из подполья Чуча родила хорошенького мальчика. Назвала Левушкой – всем назло. Потому что за время беременности не стихающие пересуды: «кто да что, да не может быть!» достали ее чрезвычайно. Дамы пожимали плечами. Но Чуча оказалась удивительно добропорядочна в отношении детей. Никто даже и не ожидал от нее…

Особенно не ожидала Алена, которую Чуча лично четыре раза сопровождала на аборт.

Алена и Чуча были ближайшими подругами. Алена единственная из общества знала, от кого забеременела Чуча, и именно поэтому она была уверена, что ей тоже выпадет сопровождать Чучу в известное заведение по известной надобности.

– Чего ты, собственно, ожидаешь? – спросила Алена, когда у Чучи минула восьмая неделя.

– Родов, – ответила Чуча.

Тогда-то совершенно для Лены неожиданно и выяснилось, что, оказывается, Чуча – горячая противница абортов вообще, и абортов от любимого мужчины – в частности. Алена, которая беременела исключительно от любимых мужчин, неделю с Чучей не разговаривала. Но потом как-то Нелюбов зашел к ней одолжить денег, узнал про конфликт и единым мановением руки все уладил.

Кстати, одалживались у Алены многие, постоянно, на протяжении всей истории существования общества. В вопросе денег Алена всегда была исключительно добропорядочна: она их имела. Сначала это радовало: когда начинался сбор средств в пользу недопивающих детей среднерусской полосы, и выяснялось, что мероприятие под угрозой срыва из-за элементарной нехватки у этих недопивающих детей денег, Алена всякий раз извлекала из заветного кармашка недостающую сумму со словами: «Вот у меня тут осталось немного…». Когда через несколько часов история повторялась, – она повторялась в точности, кармашек, правда, мог быть другой, но слова звучали определенно те же самые.

Потом вечное денежное милосердие Алены стало раздражать общественность. С новой силой зазвучали разговоры об абсолютной свободе и главной ее составляющей – свободе от всего материального. Алену стали избегать, а однажды даже выставили из компании, – это случилось в новогоднюю ночь, а поэтому было особенно обидно.

Со временем максимализм неприятия материальных благ сменился пониманием, что материальные блага сами по себе – не зло. Наоборот, это тепло, приятно и удобно. Хотеть, чтобы было тепло, приятно и удобно, – естественно. Стало быть, тот, кто этого хочет, – никакое не чудовище, а просто homo natura. А если этот homo сумел реализовать свое желание, то он не только natura, но и sapiens, достойный уважения. Этот нехитрый силлогизм применили к Алене, которая на тот момент уже начала делать свою стремительную карьеру финансового аналитика, – применили и простили. Тут опять пригодился Нелюбов, который денежным милосердием Алены не только никогда не раздражался, но продолжал пользоваться и во времена остракизма. Даже когда у Алены появился Павел – и тогда продолжал. Хотя спать с ней перестал и намеков никаких не делал. Но если бы он и дальше состоял в алениных любовниках, вряд ли Павел мог ненавидеть его больше.

Павел, видите ли, был еврей в восемьдесят восьмом поколении – и еврей презанятный. Еврейство было его религией и смыслом жизни, именно еврейство, не иудаизм, ни что другое.

Анекдотам о еврейской бережливости он соответствовал как будто нарочно. Он отчаянно настаивал на том, чтобы стебельки петрушки тоже обязательно использовались бы в еду (если для салата общипали листья, то стебельки вполне сгодятся в суп), – и пучок стебельков трогательно лежал в уголке холодильника, пока Алена украдкой не использовала его как мусор для мусорного ведра.

А как Павел извлекал купюры из кошелька – эта драматическая миниатюра способна была украсить сцену любого столичного театра. Казалось бы,  ничего особенного не происходило, но в каждом движении сквозили ленца, снисходительность и откровенное нежелание расстаться со своим. Он размеренно доставал потертый кожаный бумажник, распахивал его – затем делал паузу с зависшей в воздухе, над бумажником, рукой. Шевелил и потирал пальцами, будто разогревая перед тяжкой работой, запускал их в бумажник и некоторое время держал там без движения, лишь помедлив достаточно, так, чтобы все прочувствовали ответственность момента, он с какой-то пружинистой оттяжкой, вынимал денежку. Надо отдать ему должное – такого серьезного отношения удостаивались не только свои деньги (которых, кстати, Павел в какой-то невразумительной конторе по продажам чего-то невразумительного зарабатывал мало), но и чужие. Одним словом, чаще всего в его бумажнике обретались аленины деньги. И каково-то ему было слышать:

– Солнышко, отдай Нелюбову тысячи полторы, он потом вернет.

Тем более, что Павел знал: не вернет, не было еще такого случая, чтобы Нелюбов долги деньгами отдавал. А потом Нелюбов занялся народной дипломатией, восстанавливая разорванные связи, в результате чего на квартире Алены стало время от времени людно, и число заемщиков увеличилось. Тогда Павел окончательно записал Нелюбова в палестинские арабы. Едва тот появлялся, Павел занимал доминирующее в комнате кресло и оттуда вел боевые действия, снабжая ехидными комментариями почти любую нелюдинскую реплику.

– За меня сейчас две компании дерутся, – говорил Нелюбов. – Вот не знаю, идти арт-директором в ночной клуб или коммерческим в торговое представительство…

– Нууу, это мелко. Соглашайся только на позицию генерального. Я слышал, на складе вторсырья освободилась вакансия генерального приемщика стеклотары. Думаю, ты справишься – с твоим-то опытом.

При том, что Нелюбов вышел на тропу, ведущую к финансовой независимости, чуть ли не последним, опыт у него за несколько лет и в самом деле накопился богатый – от уличного торговца картошкой до руководителя филиала столичного модельного агентства. Дольше полугода он нигде не задерживался – уже в первый месяц приходило понимание, что кругом одни идиоты, второй месяц неопровержимо это доказывал, а последующие (два, три, четыре) формировали сознание о невозможности работать в таком окружении. Иногда все три этапа успевали обернуться и в две недели.

К моменту очередного трудо-разочарования, как правило, появлялся новый знакомый-фаворит, о котором Нелюбов был самого высокого мнения (вот он – не то, что они!) и который считал Нелюбова единственным человеком, способным поднять его бизнес на небывалую высоту. Причем всеми, кроме Нелюбова, было замечено, что лишь бизнесы, особенно нуждающиеся в подъеме, раскрывали Нелюбову свои объятия. Стабильные предприятия относились к нему как-то прохладнее. Только однажды он прибился к брегу действительно солидной фирмы (очень даже международной), но уже через месяц они расстались, и кто кого бросил – осталось загадкой. Равно как осталась загадкой для общества и сумма казенных денег, нечаянно позаимствованная там Нелюбовым. Сумму солидной фирме вернул его новый наниматель, который, конечно же, не преминул появиться.

Все похождения Нелюбова быстро становились известны – во-первых, потому что он сам был нежаден и охотно о них рассказывал любому, кто подвернулся, а во-вторых, те, кому он о них рассказывал, тоже не жадничали и удовлетворенно делились с другими.

Для Павла эти истории служили доказательством несовместимости Нелюбова с добропорядочным обществом, и он, когда только мог, намекал на необходимость избавить круг избранных от подобного персонажа.

К счастью для Нелюбова, Павел не был тем человеком, к которому хоть сколько-нибудь прислушивались – в обществе его дружно не любили. Даже Алена относилась к возлюбленному без особого почитания: она не считала его умным или же наделенным вообще каким-либо ценным достоинством, кроме одного – его чувства к ней.

За годы неудачных попыток обрести любящего мужчину в Алене развилась тоскливая уверенность в том, что такого мужчину природа для нее почему-то не создала. При том, что каждого любовника она окружала неподражаемой нежной заботой, и ее чувство постоянно находилось в состоянии прибоя, окатывая объект волнами любви, не только ответной реакции не возникало, но и вообще объект оставался брегом для ее волн чаще всего самое непродолжительное время.

И вот, когда Алена уже повесила над кроватью собственноручно нарисованный тушью плакат с цитатой из Жана Ростана, то ли биолога, то ли писателя: «Быть взрослым – значит быть одиноким», – на нее неожиданно свалился Павел. То есть как свалился – она подцепила его на вечеринке, где напилась, не будучи в силах трезво созерцать незамутненное счастье одного своего бывшего мужчины с другой.

Опрокинув последнюю, смертельную, стопку, Алена смелым взором обвела присутствующих мужчин и ей первый раз в жизни повезло. Обычно тот, к кому она обращалась сначала, более-менее грубо отправлял ее искать приключений в другом месте. А тут – Павел. Он не только не возразил против общества домогающейся пьяной женщины, он проводил эту женщину домой, дал ей секса, сколько она хотела (даже чуть больше), утром приготовил завтрак, смешно рассказал два-три анекдота, до вечера был нежен и легко возбудим… Ну и пусть это очередной секс-эпизод, пусть будет просто приятно, решила Алена и расслабилась. Расслабилась до такой степени, что когда Павел начал собираться уходить, она даже не приподнялась на кровати, пробормотав лишь: «Ты же сам выход найдешь, да?». На что он ответил, что перед тем, как начать искать выход, он хотел бы записать номер ее телефона – чтобы позвонить завтра же… И вообще, он бы даже не подумал искать выход, если бы не пара срочных дел дома. Алена мысленно пожала плечами (и даже хмыкнула про себя: знаем мы, как вы позвоните завтра, ну и черт бы с вами), назвала цифры и, радуясь своему спокойствию, приготовилась забыть об этом безмятежном дне.

Первый шок она испытала, когда на следующий день Павел действительно позвонил и рассказал, как ему хочется ее видеть, слышать и осязать. А дальше последовали удар за ударом. На третий день Павел заявил, что у него такого никогда не было, и он по этому поводу чувствует себя всемогущим (Алена отмечала, что по крайней мере в постели это еще как заметно). На пятый день он признался в любви и сделал предложение. На седьмой день повел знакомиться с мамой – с мамой Алену еще никогда не знакомили (с еврейской мамой подавно), и она во время знакомства находилась в предобморочном состоянии. Но обошлось, мама, хотя и поджала губы, но в общем одобрила – особенно после того, как выяснила место алениной работы и ее карьерные планы.

В лучах влюбленного взгляда, который постоянно был обращен на нее, Алена постепенно отогрелась и справилась с шоком. Она перестала экспериментировать с диетами, сложила всю декоративную косметику в самую паршивую косметичку и экстремально сократила количество визитов в салон красоты. На замечания подруг отвечала: «А мне теперь не надо себя любить, меня Паша за троих любит».

А Павел вился вокруг нее весенним колибри, возбуждая в окружающих недоверие: невозможно, в самом деле, чтобы взрослый мужик (все-таки тридцать годиков) до такой степени был влюбленным зайцем – если не рядом, каждые полчаса звонки («лапа, солнышко, котенок!»), если рядом, ручку не отпускаем, глаз не сводим и вот эти вот «чмок-чмок-чмок» постоянные… Но время все лечит и любое недоверие притупляет: через полгода отношения Алены и Павла уложились в умах общественности аксиоматической моделью. Уложились – но и только. Ни у общества к Павлу, ни у Павла к обществу теплых чувств нисколько не возникло.

– Аленчик, я тебя исключительно люблю, но какой же зануда твой Павел, – торопливо говорила Чуча. – Сделай одолжение, не приводи его с собой в субботу, довольно того, что он портит твои вечеринки…

– Алена! Где ты так специально подбирала всех этих уродцев?! – заламывал руки Павел. – Это же собрание наглых шлюх, грязных выпивох и безответственных раздолбаев! Вот, смотри, твой замечательный Левушка прожег занавеску… А что устроили в ванной Нелюбов с Чучей – ты видела??? Нет, ты сходи, сходи посмотри!

Единственный (помимо Алены), к кому Павел испытывал нечто похожее на уважение и теплые чувства, и кто в свою очередь воспринимал Павла без активного раздражения, был Варяг.

Варяг – гениально добропорядочный человек в отношении чужих денег. Может быть, он и брал когда-то у кого-то в долг, но никому в обществе не было об этом известно. Зато все очень хорошо знали, что если Варяг не мог внести свою лепту в общий сбор, то ни пить, ни есть он не станет, – ну, разве что возьмет по рассеянности, увлеченный беседой, рюмку или кусочек чего-нибудь. Но и тогда он чаще всего спохватывался и возвращал все на место. В плане долгов Варяг был фанатично добропорядочен. Свою позицию он объяснял в вопросительной форме:

– Если у меня сейчас нечем отдавать, где гарантия, что будет потом? А если есть – зачем одалживаться?

Такой максимализм вызывал священный трепет у Нелюбова, и Варяг мог бы из него веревки вить. Однако Варяг не допускал ровным счетом никаких одолжений. Не испытывая к человеку большого расположения, он не принимал его услуг, в чем бы они не заключались. Однажды Нелюбов помог сильно нетрезвому Варягу надеть пальто и проводил до дома, так оживший по дороге Варяг завел Нелюбова в квартиру под предлогом «чайку попить», быстренько влил в него стакан чая, в прихожей подал пальто, сам застегнул пуговицы и отвел совершенно ошалевшего Нелюбова домой.

А больше всего Варяг любил секс.

– Это идеальный процесс, – говорил он, – когда заем и отдача происходит одновременно.

К побочным явлениям вроде любовной привязанности он относился сложнее:

– Только выпусти женщину из постели, и она моментально настрочит километровый счет, не считаясь с твоей кредитоспособностью.

Поэтому на призывные взгляды Варяг отзывался легко, а вот сам никогда ни на кого таким образом не смотрел. К себе женщин не водил, и в чужих постелях дольше одной ночи не задерживался. Приоритеты разъяснял дамам заранее, и ежели кто из них впоследствии пытался претендовать на что-то большее, терпеливо повторял свои тезисы до тех пор, пока его не оставляли в покое.

– С таким подходом он не женится никогда! – радовался Нелюбов и расценивал образ мыслей Варяга как квинтэссенцию философии свободы. Сам он не имел столь стройной теории оправдания вольной жизни. Его собственные принципы «никто никому ничего не должен» и «бери от жизни все» частенько вступали в противоречие, он прекрасно понимал это, и тем сильнее было у него уважение к строгим и логичным мировоззрениям, вроде варяжьих. Таким же по силе стало для него потрясение от женитьбы Варяга. Это, собственно, и для всех было потрясением – потому что Варяг во все время добрачных отношений скрывал Катю от общества, и приглашения на свадьбу явились полной неожиданностью. Нелюбов особенно долго не мог оправиться от удара. Он прекратил общаться с Варягом и по первому времени даже покидал компанию, стоило тому появиться. Потом, конечно, подуспокоился, но домой к «варягам» долго не приходил. Катю, надо сказать, это сильно печалило.