Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц)
Чуча не уподобилась прочим новичкам, которые хотя бы по началу сидят скромно в уголке и восторженно поблескивают оттуда глазами на бывалых тусовщиков. Чуча сразу дала понять, что единственный бывалый тусовщик здесь она. Ее истории, следовавшие одна за другой, призваны были подтвердить это. Судя по ним, лет Чуче должно было быть под тридцать, иначе бы ей не успеть проделать все те вещи, о которых она рассказывала. Все решили, что она потрясающе молодо выглядит. Понять, откуда она родом, никто не смог: из речей следовало, что в Питере, Владивостоке и Кривом Роге она жила одинаково долго – всю жизнь. Она со знанием дела рассуждала о поэзии, мировой экономике, способах выживания в условиях вечной мерзлоты, кузнечном деле и составлении узоров для вышивания крестиком. В мгновение ока ее вознесли на пьедестал гуру, и Левушка первый ей поклонился.
Полина без малейшего скептицизма относилась к историям Чучи и не меньше других восхищалась ее умением метать столовые ножи. Полина признавала, что мужской хоровод вокруг Чучи – это закономерность. Полина не отрицала в Чуче великих душевных качеств. И тем не менее Полина ее сразу не возлюбила. Внешне это выражалось в том, что Полина совершенно не увивалась вокруг Чучи. На фоне остальных это было еще как заметно, и Чуча бросилась обольщать отступницу. Вдруг выяснилось, что ее интересует мнение Полины буквально по каждому поводу, – и что она высоко ценит это мнение. Полина с удивлением узнала, что она ближайшая подруга Чучи, и только с ней Чуча может быть откровенной. Выяснилось также, что Чуча разгадала в Полине такие способности, о коих никто, включая Полину, не подозревал, и если Полина не побоится, Чуча научит ее этими способностями управлять. Полина была ошеломлена натиском. Недоверчивость сменилась недоумением, но потом Полина пожала плечами: если Чуча так к ней расположена, зачем обижать человека холодностью, тем более, что Полина ничего не знала о причинах своей к Чуче неприязни. И тогда был на словах составлен и утвержден договор о любви и дружбе. Чуча продолжала рассыпать перед Полиной жемчуга своего благоволения, чем взрастила в последней чувство вины: «Она мне последнюю рубашку отдать готова, – думала Полина, – а я ей улыбаюсь через силу, гадина я и лицемерка». Чувство вины помогало Полине участливо слушать многоречие Чучи и выражать вполне искреннее сочувствие, если вдруг в речах появлялись мотивы грусти и неудовлетворенности. Мало-помалу Полина стала привыкать к мысли, что они с Чучей подруги. И тут вдруг выяснилось, что ничего подобного.
Но прежде произошло еще несколько существенных разоблачений. Сначала выяснилось, что лет Чуче – не больше, чем остальным. Потом открылось, что местом ее жительства всегда был тот город, где встретился ей Левушка. Самым болезненным стало известие, что Чуча никогда не встречалась с Арменом Григоряном. Общество было обескуражено, но Чуча успела подняться на такую высоту общественного почитания, что сразу постамент не мог рухнуть. Отдельные члены общества шептались, что Чуча и близко не подходила ни к какой вечной мерзлоте, но не было и мысли о том, чтобы предать Чучу публичному позору «за брехню в особо крупных размерах». Общественную растерянность усугубляло поведение Чучи: она жила, как ни в чем ни бывало, разоблачительных известий не отрицала, но и не подтверждала, лишь усмехалась и не снимала с лица выражение таинственности.
В это время Полина стала замечать, что все чаще Чуча задерживает возле себя Вику; с ней шушукается, ее просит о мелких одолжениях, ей обещает что-то показать и куда-то отвести. Полина почувствовала укол ревности и однажды, придвинувшись к Чуче, решила доверить ей свои душевные терзания и таким образом закрепить подружеские отношения.
– Знаешь, меня ужасно удручают эти шепотки про тебя, – сказала она Чуче. – Конечно, я понимаю, что не должна бы принимать их всерьез, но я ведь из тех людей, которые в собственном имени сомневаются…
– Я не имею дела со сплетниками, – холодно перебила Чуча. – И я никоим образом не собираюсь лечить твой комплекс неполноценности. – После чего она затеяла общий разговор о грядущем через месяц местном фестивале акустической музыки.
Полина выслушала ее с открытым ртом и отползла в сторонку. А Чуча все свое благоволение намотала на Вику, которой было все равно, встречалась или нет Чуча с Арменом Григоряном.
Полина несколько раз еще пыталась вернуть расположение Чучи. Та подчеркнуто держала дистанцию. И Полина снова приняла навязываемые ей отношения, пообещав себе, что уж впредь будет больше доверять интуиции.
Со временем произошло глубокое взаимопроникновение Чучи и общества, они всемерно познали друг друга. Чуча перестала быть гуру, считаться гуру, никто не вспоминал, что она когда-то была и считалась, а если и вспоминал, то с добродушной усмешкой: экие мы были дурачки. Все привыкли к манере Чучи «переосмысливать действительность», как это называл Левушка.
– С избытком общительные люди, – пояснял он, – случается, врут, но происходит это не по умыслу, а единственно от того, что действительность дает им слишком мало поводов для общения с другими людьми. Говорить о чем-то хочется, а говорить не о чем – вот они и восполняют пробелы. Возьмите любого болтуна, и вы обязательно поймаете его на лжи.
При том, что любой приводимый Чучей факт подвергался теперь критическому осмыслению, ни один человек из общества не сказал бы о ней дурного слова. Самым суровым отношением к ней было отношение Полины, которая по сей день сохраняла поставленную некогда Чучей дистанцию, не обращая внимания на то, что Чуча давно про нее забыла. Но и Полина не знала другого такого человека – незлопамятного, щедрого на одолжения, готового даже к самопожертвованию. Да, к самопожертвованию. Никогда Чуча не жалела ни времени, ни здоровья, если это было нужно кому-то из тех, кого она считала другом. Поэтому и Полина никогда не отказывала Чуче, если вдруг той хотелось пообщаться, – а такое случалось, и не то чтобы очень редко.
Однако Полина никак не ожидала, что именно Чуча составит ей компанию в прогулке на залитую солнцем полянку.
– Я подумала, что нечего тебе киснуть дома, – сказала Чуча в телефонную трубку. – Собирайся, через час встречаемся у главной аллеи. Нет, брать ничего не надо, мы сами все возьмем. Ну, до встречи!
Полина отметила это «мы», но уточняющего вопроса задать не успела и вышла из дома с ожиданием сюрприза.
Другой частью Чучиного «мы» оказались ее сын Левка и бледный молодой человек с большими серыми глазами. Молодой человек – Виктор – нес полный пакет еды и пива; за плечами у него были небольшой, но туго набитый рюкзак и Левкин автомат на посеревшей бельевой веревке.
Пока шли по аллее, встретили массу гуляющих. Когда-то здесь был роскошный лесопарк с аттракционами да павильонами. Теперь на его месте стоял лес с обломками державного блеска – остатками аллей, мостиков, беседок и прочего такого. Горожане больше не называли его главным парком. Они говорили: «Встречаемся у холмов». Или: «Пойдем на холмы». Потому что лес разросся на нескольких больших холмах. Парком или лесом, это место неизменно уже пятьдесят лет пользовалось популярностью у охочих до пикников урбанистов.
Дошли до того места, где аллея рассыпалась в разные стороны десятком тропинок, свернули налево и стали подниматься по крутому склону. Чуча одной рукой ухватилась за локоть Виктора, а другой попыталась поймать Левку, но Левка увернулся и галопом поскакал к вершине. Полина решила последовать его примеру, обогнала груженого Виктора и, получив отказ в ответ на предложение забрать у него пакет, проворно вскарабкалась наверх. Они с Левкой добрались до поляны, и до прихода Виктора и Чучи Левка успел найти себе копье для охоты на слона, а Полина – отдышаться.
Поляна сразу оправдала ожидания Полины. Она была именно такая, шелестящая, светлая, теплая, располагающая к неспешности, располагающая столь сильно, что никакая Чуча не смогла бы противостоять ей. И действительно, Чуча, добравшись до поляны, не бросилась организовывать сбор дров и сортировку продуктов, а села на толстенное бревно напротив Полины (Полина устроилась на разлапистой коряге) и предложила выпить по стаканчику.
Они выпили по три стаканчика, прежде чем занялись дровами, костром и продуктами. За едой говорила в основном Чуча, в основном с Виктором.
– Детей надо приучать к лишениям, и лучше всего для этого подходят лесные вылазки, – рассказывала она, заворачивая кусок буженины и поджаренный ломтик помидора в лаваш. – В лесу и голод, и холод – настоящие, а испытав настоящие голод и холод, человек будет изо всех сил стараться не допустить этого вновь. Если можно так выразиться, он навсегда станет голодным и будет использовать любую возможность, чтобы утолить свой голод. А из таких голодных и получаются олигархи.
– Мой отец тоже придерживался мнения, что детей надо воспитывать в лишениях, – говорил Виктор. – Но эффект почему-то получился обратный: мы, я и мои сестры, привыкли обходиться в жизни минимумом, а в общество олигархов нас совсем не тянет.
– Ты меня извини, но ты ничего не знаешь о лишениях, – заявляла Чуча. – Вот когда приходится думать, что купить, буханку хлеба или пачку сигарет, и годами скитаешься по углам, и спишь на каком-то тюфяке в отсыревшем общаговском углу… Со мной все это было, я не просто так говорю. А ты всю жизнь с мамой прожил, какие там лишения.
Остальные темы тоже обсуждались Чучей по схеме «вот я… а ты…». После обвинения всех современных мужчин в инфантилизме Виктор подхватил Левку и утащил его, восторженно визжащего, за деревья, откуда скоро послышались взрывы и выстрелы.
– Он кто? – спросила Полина.
– Учитель математики. Впрочем, кандидат наук.
– А ты его где нашла?
– А он репетирует сына нашего генерального, и с месяц назад заходил к нам в контору, за деньгами, что ли, не знаю. У директора как раз клиенты сидели, и мне пришлось его развлекать. Он после этого весь телефон оборвал. Пришлось вот встретится. Пусть уж порадуется, да?
– Да уж, – усмехнулась Полина. – Я-то думала, у вас роман…
– Ты что! Нет, это совсем не вариант. Так, от скуки в лес сходить.
– А по-моему, он милый…
– Милый, конечно. Но скууууучный!
– Все б тебе веселиться.
– А я любви без веселья не понимаю. Без веселья и без отчаяния. В любви должно быть – ух! – динамично, чтобы все кипело и дрожало, чтобы раскачивало, как на качелях, выше высоких деревьев. И мужик должен быть… такой… чтобы прижал бы – и до обморока. А это – что это? Месяц ходит вокруг да около. Немочь бледная… Да и потом – я, конечно, очень уважаю учителей, но мужчина, который в месяц зарабатывает пять тысяч рублей? Он себя-то прокормить не может, куда ему женщину. А я к тому же женщина с запросами. Нееет, это вообще не вариант.
Полина не поверила, что Виктор оборвал Чуче весь телефон. Просто это было не нужно ни одному мужчине. Раз проявив интерес к Чуче, мужчина надолго попадал в цепкую паутину ее внимания. Всю организацию отношений Чуча брала на себя, и ему под конец оставалось беспокоиться только об одном: как из этих отношений выпутаться. По виду Виктора Полина могла бы предположить, что он уже подумывает об этом: все попытки Чучи прильнуть Виктор принимал очень сдержанно.
– Но с другой стороны, – задумчиво продолжила Чуча, – объективно говоря, из всех типов любви любовь-поклонение – самый правильный. Пожалуй, это даже тот случай, когда нужно выходить замуж.
– То есть одной любви для семьи достаточно?
– Более чем. Кто-то же должен рассуждать разумно, и уж пусть это будет женщина.
– А почему ты отказываешь в способности разумно рассуждать любящему человеку?
– Я и не отказываю. Но любящему не нужно рассуждать, он не чувствует в этом необходимости, он живет эмоциями и интуицией, ему все подсказывает любящая натура: когда цветы купить, когда в кино сводить, когда молчать, когда говорить.
– Разве это не лучше разумных рассуждений?
– Нет, потому что эмоции и интуиция сиюминутны, а надо еще и о будущем думать.
– А почему это должна быть именно женщина, кто думает о будущем? – спросила Полина, глядя в чащу.
– Дждждждждждждж! Тыдыдж! Тыдыдж! – слышались из-за деревьев торопливые постреливания Левки и солидные ответы Виктора.
Полине было скучно. Со взглядами Чучи она давно не соглашалась, раньше пыталась спорить, но споры приводили лишь к обидам, и Полина оставила попытки изменить хоть что-то в чужих убеждениях. Теперь она лишь подбрасывала Чуче вопросы для поддержания беседы, а ответы слушала, по правде говоря, вполуха. Она и так знала, что думала Чуча о роли женщины в любви: женщина является источником и объектом, она дарует любовь и принимает ее, и она единственная решает, каким будет будущее ее мужчины, потому что это в ее власти – заставить его быть умным, богатым, подвижным; научить его быть таким, как ей надо. Но Чуча неожиданно сказала:
– А шут его знает, почему женщина чего-то должна, почему мужчина что-то должен и почему вообще кто-то должен чего-то. Вот он сейчас бегает с Левкой в войнушку, и мне знаешь как не хочется думать, что он бегает из-за того, что должен, а не из-за того, что хочется. Но даже если ему хочется… Нет, это все равно не вариант.
– Почему? – тихо спросила Полина, переводя взгляд на Чучу.
– Потому что словесные парадоксы – одно, а жизненные – совсем другое. Казалось бы, жить с мужчиной, который влюблен в тебя по уши – мед, да и только. Но вот жизненный парадокс заключается в том, что в действительности это смертная тоска, и чем лучше ты относишься к тому мужчине, тем паршивей себя чувствуешь.
– А мне всегда хотелось, чтобы меня любили.
– Это тебе просто так кажется. На самом деле ты хочешь любить и быть любимой. Работает, к сожалению, только эта формула. Все остальные сбоят и пробуксовывают.
– Меня никогда не любили так, как мне хотелось. Мне кажется, если бы это произошло, я бы влюбилась моментально. Любовью за любовь, как у Шекспира…
Чуча пожала плечами.
– Может быть, но у меня никогда не получалось. Хоть, бывало, обхаживали меня по всем канонам розовой женской мечты.
Полина улыбнулась.
– Зачем же тогда зовешь на прогулку Виктора, если все так бесперспективно? – спросила она.
– Ну а почему нет-то? Кому-то же надо сумки тащить, – напористо ответила Чуча, но вдруг помягчела и добавила: – Я бы хотела, чтобы на его месте был кое-кто другой. Очень хотела бы… Но если об этом все время думать, с ума можно сойти. Поэтому берем то, до чего можем дотянуться, и делаем вид, будто нас все устраивает.
С этими словами Чуча вскочила, подхватила первую попавшуюся корягу и, виртуозно изображая звуки выстрелов, помчалась в лес.
Полина же налила себе пива и, устремив взгляд на стойко зеленеющие ветви одного дуба, предалась меланхолическим мыслям. Одиночество, думала она, это самое изощренное наказание для женщины в миру, и неудивительно, что любая женщина старается, как может, чтобы избавиться от него.
Стремительно стареющий день был по-прежнему прекрасен, хоть краски его выцвели немного. И всего-то было у него вдоволь: и ясного неба, и теплого ветерка, и шорохов, и желтых листьев, и зеленых, и деревьев, и птиц, и гуляющих, и домоседов… На фоне великолепной самодостаточности дня Полина ощутила собственную неполноценность, словно у нее ноги не было или зубов. Она до боли в сердце почувствовала, как несправедливо ее одиночество. Почему, почему все мальчики и девочки, напившись теплого молока, спят в теплых постельках, и только я, как проклятый Буратино?..
На поляну выбежал Левка, за ним заправским партизаном шел Виктор с автоматом на плече. Чуча догнала Виктора и взялась за его локоть.
«Ну, не только я, как проклятый Буратино, – подумала Полина. – Однако она хоть создает себе иллюзию».
– Вить, а как мужчины переносят одиночество? – спросила Полина, когда Виктор залпом выпил стакан пива.
Он пожал плечами и без видимого удивления ответил:
– По-разному.
Полина досадливо мотнула головой.
– Ну, а ты – как?
– Я – прекрасно. У меня дефицит одиночества, так что когда оно наконец случается, я переношу его замечательно.
После непродолжительного допроса Полина выяснила, что у Виктора две младшие сестры, двадцати пяти и шестнадцати лет. Их отец умер, когда Виктору было пятнадцать, Еве – десять, а Эллочке – годик. Еще через два года у Эллочки обнаружили сахарный диабет.
Мать была учителем начальных классов, преподавала кроме этого рисование и черчение, и еще работала дворником. Виктор сначала помогал ей, потом устроился в соседний ЖЭК – тоже дворником. Нянчить Эллочку и присматривать за Евой приходилось в основном Виктору. Потом к этому прибавился университет, куда Виктор поступил сразу после школы.
– Выбора не было, – прокомментировал он рассказ о своем поступлении. – Иначе меня забрали бы в армию, и мать осталась бы одна.
Вытащив все это из Виктора, Полина почувствовала значительное облегчение: героические биографии всегда заставляли ее презреть собственные сложности, тем более, что сложности ее, откровенно говоря, редко дотягивали хотя бы до нижней планки истинного героизма. Полина подумала, что по сравнению с беспросветной круговертью, в которой приходилось жить Виктору, ее одиночество – просто благословение Божье, да и только.
Следующим чувством Полины был стыд: в то время, как другие преодолевают и достигают, наплевав на покой и сон, она лелеет свою высокую тоску о несовершенствах мира и отлынивает от преодолений и достижений.
Домой Полина возвращалась с твердым намерением немедленно заняться донжуанами. Тем более, что и пора было заняться, – первое собрание добропорядочного общества на предмет Полининой работы должно было состояться ровно через неделю.
Из дневника Полины***
Услышала в автобусе. Мама – дама моих приблизительно лет – и ее детеныш годиков четырех обсуждали какую-то тетю Свету, у которой почему-то до сих пор нет детей. Детеныш сетовал, что в гостях у нее совершенно нечем заняться: нет там ни девочки, ни мальчика, с которыми можно было бы поиграть. Мама без особого интереса защищала тетю Свету, говорила, что всему свое время.
– А что надо делать, чтобы дети появлялись? – на весь автобус спросил малыш.
Судя по напряженной паузе, повисшей в салоне, ответ на этот вопрос уже давно занимал всех пассажиров.
– Дома расскажу, – пообещала мама.
Ребенок очень снисходительно посмотрел на нее.
– Да ладно, я и так знаю, – сказал он самым успокаивающим тоном.
В автобусе стало совсем тихо. Некоторые пассажиры даже развернулись в сторону эрудированного ребенка. Похоже, никто, кроме него, не был в курсе. Ребенок не пожадничал.
– Сексом надо заниматься! – громко возвестил он.
Вопрос “Откуда берутся дети?” я задала маме, когда мне было шесть лет. “Расскажу, когда подрастешь”, – сказала мама. Не понадобилось. Узнала и без нее. Равно как без нее сформировала свое к этому делу отношение. Мои сверстники (даже те, чьи родители не оставили вопрос без ответа) тоже самостоятельно решали, какую этическую, эстетическую, нравственную и прочие наполненности имеет полученная информация. Нам помогали книжки, фильмы и пионервожатые.
Благодаря пионервожатым, мы поняли, что секс не является главной ценностью, и даже, кажется, вообще не является ценностью – но в этой части мы им не особенно поверили. Потому что книжки и фильмы убеждали нас: главное в жизни – любовь, а секс есть неотъемлемая ее часть. Так мы утвердились в мысли, что секс – штука важная, но невозможная без любви. Потом силлогизм переосмыслили и получилось, что любовь невозможна без секса. Потом понятия так срослись, что стало ясно: достигнув одного, получаешь и другое. Дальше было – кому как повезет. Кто-то находил любовь и занимался сексом. Кто-то занимался сексом и находил любовь. Кто-то не находил. Но секс для нас навсегда остался частью любви. Важной, но не главной. Не имеющей собственной ценности. А сегодня он, похоже, обрел эту ценность.
Сегодня секс – единственная вещь, в которой есть безусловный и всем понятный смысл. Дао любви. Основной инстинкт. Хрустящая корочка на курице-гриль. Самое верное. Самое нужное. Самое вкусное. И поэтому никто даже матрас не купит, если его рекламный плакат не будет украшен красивой и голой попой. Матрас без попы – это матрас без дао; а кому такой нужен?
Жевательная резинка превращается в верное средство соблазнения: жевни, и любая позволит себя поцеловать. Пиво представляется конским возбудителем: пей его и ты сможешь всех. Ну а если ты всех можешь – ты молодец из молодцов.
Только учти, как только ты перестанешь всех мочь, ты автоматически перестанешь быть молодцом. Поэтому холь себя и лелей, чтобы как можно дольше сохранить сексуальную притягательность. Квинтэссенцией секси-потребителя становится Саманта из к/ф “Секс в большом городе”: для нее и в 50 лет главной ценностью жизни остается секс-секс-секс.
В фильме есть сцена, где Саманта укладывается на стол, раскладывает по телу суши и ждет прихода любовника. Секс всерьез приравнивают к еде (для организма необходимо и дарует приятное чувство сытости). Любовь при этом стала изысканной приправой, а беременность – неприятным последствием, чем-то вроде расстройства желудка.
И сегодняшние дети, чьи родители, как и в наше время, соглашаются предоставить информацию, но не оценку, с любопытством вертят по сторонам головенками, прислушиваясь и усваивая.
Мы, конечно, почудили немало. Но ориентиры у нас были верные, и многие из нас, хоть очень окольными путями, пришли к настоящему. А нынешние бедненькие детки, – куда им идти, когда весь мир – бордель, и люди в нем – проститутки?
