Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 22 страниц)
Аня была первой и единственной женщиной, с которой Нелюбов прожил больше года, соблюдая верность. Столь долгий срок как-будто истомил Нелюбова, и с тех пор его представления о постоянстве значительно изменились. На фоне замелькавших бабочек-однодневок появились несколько женщин, которых он навещал – не по графику, а сообразно настроению, – через разные промежутки времени. На протяжении многих месяцев эти женщины верили, что у них с Нелюбовым пусть странный, но продолжительный роман. Если бы их спросили о постоянстве Нелюбова, они бы ответили, что оно “своеобразное”, однако ни одна не стала бы говорить, что постоянства у Нелюбова нет.
Этих женщин он не бросал. Отношения переваривали сами себя, как голодный желудок, сжимались в точку, сходили на нет и заканчивались. В какой-то момент вдруг выяснялось, что секс давно уже стал дружеским, что гораздо интереснее “посидеть у камелька”, чем изображать страсть на простынях. Нелюбова по-прежнему радушно встречали, кормили борщом, смотрели на него, подперев рукой щеку. И он по инерции продолжал ходить в дом какое-то время. Наслаждался спокойным уютом. А потом переставал ходить – просто не тянуло туда больше, и все прекращалось. Умирало от застарелых болезней, как сказала одна такая женщина годы спустя.
Самыми живучими оказались отношения с Чучей. Конечно, были еще Галя и Алена, но это другое, совсем другое дело. Алену Нелюбов в минуты романтической слякоти называл “гейшей белоглазою” и воспринимал соответственно: больше про работу, чем про любовь; больше про дружбу, чем про супружество. Галя, наоборот, домотканая суфражистка; это у нее отношения с Нелюбовым, а не у него с ней; просто он не противился – для разнообразия. Но Чуча – история отдельная, история любовная, страстная.
Когда Нелюбов присоединился к добропорядочному обществу, ореол вокруг Чучи уже почти погас, и Нелюбов не сразу сориентировался, что именно на нее в первую очередь стоит направить гиперболоид своего обаяния. Чуча успела раньше, первая приложила Нелюбову штамп “deja vu”. И так она это лихо проделала, что он только удивленно плечом пожимал, выбираясь наутро из ее постели. А Чуча молча поставила Нелюбову “зачет”. Они, как боевые корабли на сводном параде, прошли мимо друг друга, оценив состояние брони и пушек. Как две соперничающие модели, встретившиеся на подиуме, смерили друг друга взглядами. Как две птицы, планируя, покружили рядом в небе, прежде чем надменно взмахнуть крылами и подняться выше.
Затем Нелюбов принялся осваивать новую территорию, и Чуча тоже занялась своими делами – вплоть до того знакового поворота головы, который произвела Чуча при появлении в добропорядочном обществе Доктора Глеба. Тогда она и зацепила Нелюбова, а Нелюбов, добившись права ночевать у нее по нескольку ночей подряд, зацепил Чучу. Зацепились якорями, пряжками, когтями. И как только зацепились, так сразу стали пытаться освободиться.
Как-то по осени, незадолго до женитьбы Левушки, сидели Чуча с Нелюбовым на балкончике съемной Нелюбовской квартирки, курили и смотрели вдаль.
– Я думаю в ближайшее время податься в Москву, – молвила Чуча, пуская дым по направлению к горизонту. – Я уже присмотрела себе издательство. Устроюсь туда для начала каким-нибудь корректором или чтецом самым младшим. Надо будет сказать Полтавцевой, чтобы комнату подыскала к зиме.
– Полтавцева – это кто? – спросил Нелюбов, заметно оживившийся.
– Это приятельница моя старинная, вместе в московский универ поступали, – небрежно ответила Чуча и без паузы продолжила делиться планами: – Какое-то время, должно быть будет непросто, но при таком количестве печатных изданий с голоду не помрешь. Через месяц-другой протопчу все нужные тропинки, найду своего издателя, налажу сотрудничество, брошу офисную работу и стану жить, как правильный поэт: с утра проснулся – уже на работе... Поселюсь где-нибудь на Большом Каретном, буду по утрам выглядывать в старый московский дворик, а по вечерам устраивать кухонные посиделки, приглашать дипломированных поэтов и прозаиков. – Чуча усмехнулась, но сразу и задумалась: – А может быть, мне тоже в литературный институт поступить? Забавно, когда в графе “профессия” написано “поэт”.
Чуча все дальше уносилась в счастливое будущее и вполне вероятно, что закончила бы свои дни где-нибудь совсем на вершине мира, но вмешался Нелюбов. Он спросил:
– А где все это время буду я?
– В смысле? – вздернула брови Чуча. Но тут же сориентировалась, пожала плечиком и равнодушно ответила: – Почем мне знать, где ты будешь.
Но Нелюбов все еще не желал понимать свое место и заявил:
– Ты ведь со мной поедешь в Москву.
Тогда Чуча ответила:
– В Тулу со своим самоваром не ездят.
Чуча с удовольствием объяснила Нелюбову, что скромнее надо бы быть, что он просто так, один из, какой-то; словом, то, к чему англичане наверняка применили бы неопределенный артикль “а”, и в жизни Чучи “а Nelubov” значительной роли не играет, не может играть – не сейчас, не в будущем. Высказав все это, она скорчила дурашливую мордашку и полуутвердительно вопросила:
– Обиделся?
– Ну что ты! – быстрее, чем нужно было, отозвался Нелюбов.
В подтверждение своих слов он приготовил кофе и предоставил Чуче говорить, сколько ей заблагорассудится. Однако слушал безучастно, можно сказать, просто присутствовал. Когда Чуча, наконец, умолкла, Нелюбов позволил паузе длиться и длиться, так что Чуча даже почувствовала неловкость. Она намеревалась провести эту ночь у Нелюбова, но ей вдруг сделалось неуютно. Поэтому она засобиралась уходить. Немного разочарованная тем, что Нелюбов не стал ее удерживать, она тем не менее не захотела растопить его лед, вернув уверенность в своем расположении. После разговоров о Москве она ощущала себя ужасно независимой и страшно самодостаточной.
После ухода Чучи Нелюбов несколько минут оставался у закрытой двери, сжав зубы и кулаки. Но судьба очень скоро предоставила ему возможность реванша.
Когда Левушка женился на Гале, Чуча пришла к Нелюбову – чтобы снова обрести независимость и самодостаточность. Нелюбов великодушно раскрыл объятия и так усиленно сострадал ей ночь напролет, что под утро Чуча заподозрила неладное.
– Ты, что ли, жалел меня все это время? – спросила она сразу же, как только заподозрила.
– Конечно. Сегодня же суббота, а по субботам я всегда жалею невостребованных женщин, – ответил Нелюбов, изобразив невозмутимость Бельмондо. – Так что если до следующей субботы ты все еще никому не понадобишься, можешь заглянуть опять. Только не вздумай заявиться в какой-нибудь другой день: я подаю исключительно по субботам.
Он получил по физиономии, и со счетом 1:1 они с Чучей надолго расстались.
Похожий всплеск эмоций произошел через три с лишним года. Ему предшествовали: случайная встреча на одном официальном фуршете; много часов лирических воспоминаний; несколько романтических свиданий; стремительный переезд Нелюбова к Чуче; полтора месяца безоблачного счастья. Нелюбов вдруг превратился в домашнего хлопотуна: нянчился с Левкой, ездил по магазинам, баловал Чучу вкусной едой собственного приготовления. Он с собачьим добродушием потакал всем ее капризам, а Чуча махала рукавами направо и налево, прищелкивая пальцами: Нелюбов, сходи за пивом! Нелюбов, подожди за углом! Нелюбов, бери в зубы и неси за мной!.. И Нелюбов нес. Но однажды на домашней вечеринке кто-то отпустил пошлое замечание относительно мужской природы, а подвыпившая Чуча громко ответила на него:
– Мужик и должен быть кобелем! И у всякой женщины должен быть свой кобель, а лучше свора. Как это, помните, у классиков: Разгуляй, ату! Порывай, апорте! Хотя лично я предпочитаю более спокойные породы. Например, ньюфаундлендов. Но Нелюбов все-таки больше похож на пойнтера...
Все обернулись и оценивающе посмотрели на Нелюбова.
– Я не хочу, чтобы впредь ты позволяла себе подобные высказывания, – сказал Нелюбов, когда гости разошлись.
– Ты правда думаешь, будто я стану спрашивать у тебя, что мне можно себе позволять, а чего нельзя? – с светским любопытством поинтересовалась Чуча.
– Мне казалось, я могу на это рассчитывать, – в тон ей ответил Нелюбов.
Впрочем, оба скоро оставили светский тон и на вполне портовом языке рассказали, чего каждый из них может ожидать от другого. Разница в ожиданиях оказалась велика. Нелюбов той же ночью покинул квартиру Чучи. Он унес с собой две пары джинсов и горькое чувство очередного поражения.
А через год автомобиль, на котором Чуча ехала в командировку, встретился с другим автомобилем, на котором люди возвращались из командировки. Чуче повезло, она осталась среди выживших, но получила компрессионный перелом позвоночника. Выздоровление шло небыстро, но Чуча твердо верила, что в положенный срок встанет и побежит по делам. Нелюбов очень помогал ей месяцами хранить эту веру. Он примчался, как только узнал о случившимся, и не покидал Чучу, пока она окончательно не поправилась. Все время, пока Чуча лежала, а Нелюбов за ней ухаживал, они, обсуждая будущее, прикидывали, куда Чуча первым делом пойдет, где Чуча будет гулять, как надолго Чуча сможет отлучаться из дома... Но оба избегали говорить о том, кому выпадет честь сопровождать ее, выздоровевшую. Когда Чуча смогла и пойти, и гулять, и отлучаться надолго, она как само собой разумеющееся положила ладонь на руку Нелюбова и произнесла речь, смысл которой укладывался в одну фразу: “Твоя до гроба, да будем счастливы мы оба!”. Нелюбов же изобразил удивление и сказал, что уже две недели встречается с юной скрипачкой, студенткой музыкального училища, и у них все более чем серьезно, а про Чучу он в таком ключе даже и не думал. Хорошо, что Чуча надежно поправилась, а то слегла бы обратно. Врачебная помощь ей все же понадобилась: после того разговора с Нелюбовым Чуча несколько месяцев посещала психолога...
Нелюбов не женился на скрипачке, Чуча бросила ходить к психологу, прошло еще несколько лет, Левке стукнуло десять. Промозглым весенним вечером Нелюбов зашел к Чуче – с Левкиного девятого дня рождения он взял манеру захаживать раз или два в месяц. Зайдет, посидит в кухне пару часов, расскажет что-нибудь забавное, узнает, как дела. И в тот раз он с коньячком зашел посидеть, а Чуча ему говорит: “Оставайся, Нелюбов, до утра”. А Нелюбов и остался, как само собой разумеющееся.
Вот уже больше полугода длился их новый тайный роман. Накопленный за годы знакомства счет все еще оставался 2:2. Но каждый участник романа подспудно боялся, что другой в этот раз переиграет его, и поэтому оба всякое время оставались настороже, готовые грохнуть из всех орудий, если только чуть заподозрят возможный свой проигрыш. Последние дни Чуча вела себя таким образом, что Нелюбов уже не “чуть”, а очень сильно беспокоился, как бы она опять не забила в его ворота. Потому и торопился по заметенной листьями тропе. Он полагал, будто одно его присутствие способно предотвратить катастрофу. И уж конечно он не допускал мысли, что именно его присутствие лучше всего может спровоцировать катастрофу.
Обогнув овраг, он вышел на разбитую асфальтовую дорожку. Когда-то у нее был старт и финиш, указатели маршрутов, белая разметка с указанием длины дистанции, и она была предназначена для дозированного бега. Асфальт сохранился лишь фрагментарно, и теперь служил разве что напоминанием о былом. Впрочем, по остаткам дорожки можно было прийти к старому котловану – двадцать лет назад там задумали строить гигантский бассейн и вырыли огромную яму под фундамент. За прошедшие годы дно ямы поросло травой, откосы – кустарником, и деревья вплотную подступили к краям. Это было живописное место. Там, по словам Чучи, она с Иваном присматривала натуру для фотосессии. Нелюбов подошел к котловану и сразу увидел их на другой стороне.
Чуча в коротком красном пальто стояла на самом краю. Одной рукой она опиралась на зонт-трость, а другой указывала Ивану на гряду багровых рябин. Из-под ее ног широкой пеленой спускался ко дну котлована золотистый кустарник. Волосы Чучи стлались по ветру, придавая образу законченно романтический вид. Иван замечательно ей соответствовал в длинном молочной белизны плаще и такого же цвета широкополой шляпе.
Нелюбов ускорил шаг. Черное пальто развевалось за ним, как бурка за Чапаевым.
Чуча закончила позировать и принялась что-то втолковывать Ивану, взмахивая свободной рукой и ударяя в землю зонтиком. “Не иначе, лапшу ему вешает,” – злобно подумал Нелюбов.
– Заказчик – жу-утко капризный тип! – говорила Чуча. – Три года (взмах рукой), как научился делать свои табуретки, полгода, как перестал делать их в подвале собственного дома, а хочет, чтобы ему устроили брэнд – цитирую – европейского уровня. Европейского! (удар зонтиком в землю). А сам до сих пор на “Ниве” ездит, которая даже не “шевроле”. Он, как и многие другие прочие, думает, будто может формулировать задачу. Три раза уже формулировал (удар зонтиком в землю). Сформулирует, посмотрит на результат, поморщится и рассказывает, какие мы кругом дураки, что не поняли, как должно быть на самом деле (взмах рукой). Теперь, наконец, он захотел свои табуретки увидеть на фоне пышного увядания. Это очень удачная мысль, в самом деле: ты снимешь такой пейзаж, что он забудет начисто про свои деревяшки (три убедительных тычка в землю зонтиком).
Иван слушал Чучу, слегка наклонив голову, словно пытался расслышать нечто, звучащее за ее речью.
– Иван! Я умоляю тебя, сними ему его несчастную мебель, он замучал меня! Я, когда увидела твои работы, прямо обмякла – это то, что нужно для его табуреток!
– Какие именно работы ты имеешь в виду?
– Нет, не конкретные работы, а стиль, настроение! Очевидно, что ты можешь сделать то, что надо! Вот взгляни, мне кажется, эти рябины и вязы за ними...
Иван, в десятый раз созерцая рябины, спросил, как называется фирма капризного заказчика.
– О, название подстать! Три непроизносимых псевдоиностранных слова, жуткое сочетание согласных. Вторую неделю никак не могу их запомнить! Мне важно получить твое принципиальное согласие на съемку, а уж потом все детали.
– Я пока не определился, – улыбнулся Иван. – Ты сказала, что этот проект может быть важен для Полины, поэтому я согласился на встречу. Но теперь я вижу, что Полина здесь совсем ни причем.
Чуча с шутливым раскаянием на лице положила руку на обшлаг его пальто.
– Вообще-то я рассчитываю уговорить Полину принять участие в этом деле. Но знаешь, она имеет жу-уткое предубеждение против рекламы, я подумала, что мне понадобится дополнительный стимул для ее привлечения. А тут такая удача – классный фотограф и полинкин возлюбленный в одном. Заманить ее тобой, а тебя ею – разве не удачная мысль? Все при деле, всем хорошо, а я молодец.
Чуча говорила и сама диву давалась, до чего гладко у нее выходит: никакого проекта вовсе не было.
Иван с той же улыбкой смотрел на Чучу, а потом взглянул поверх ее плеча и заметил:
– По-моему, к нам идут.
Чуча стремительно обернулась.
– А, это Нелюбов! Помнишь, вы встречались в “El Patio”.
Иван не ответил, смотрел на приближающегося Нелюбова с прищуром поверх Чучиной головы. Нелюбов, не снижая скорости, преодолел последние отделяющие его от Чучи метры, сказал ей:
– Привет! -
а Ивана сперва проигнорировал.
Чуча бровь приподняла, нижнюю губу перекосила и ответила небрежно:
– Привет.
Вот тогда Нелюбов и обратился к Ивану. Причем сразу тактильно – вцепился обеими руками в воротник такого приятного на ощупь пальто и крутанул в сторону. Иван в свою очередь ухватил Нелюбова за грудки, и они закружили прочь от Чучи. Через несколько шагов кто-то споткнулся, оба покатились по земле; не расцепляясь, закатились в полную ржавыми листьями ямку. Белое пальто Ивана доминировало. Послышались звуки ударов – три, четыре, не больше. Противники, неловко барахтаясь в листьях, отползли друг от друга. Некоторое время наводили ревизию, подсчитывали урон. Поднялись и пошли, соблюдая между собой метровую дистанцию.
– Ты мне лицо разбил! – говорил Нелюбов, ощупывая скулу и губы.
– А ты мне камеру испортил! – отвечал Иван, рассматривая объектив дорогущей «Лейки».
Так и прошли мимо Чучи, даже не взглянув на нее.
Лицо у Чучи сделалось озадаченным, а рука автоматически потянулась к телефону. Но кому звонить – Чуча понятия не имела и целую минуту заморожено смотрела на дисплей. Потом ее лицо оттаяло, и она решительно набрала номер Полины. Тряхнула головой, чтобы откинуть в сторону пряди волос. К уху она поднесла трубку уже совсем привычным деловым жестом.
– Ты представляешь, они у меня тут подрались! Кто-кто… Нелюбов с Иваном. Да я сама не поняла ничего. Слуушай, позвони Ивану, узнай, чего он там себе думает, а то у меня с ним какие-то полные непонятки…
А у Полины и у самой были с Иваном полнейшие непонятки.
С девичника Чучи Иван увез ее кататься по городу. Они заехали в центральный парк, где накануне украсили ветви деревьев мелкими-мелкими фонариками, и там выпили французского шампанского. От шампанского Полина совсем опьянела, впала в энергично-игривое настроение, перестала рефлексировать и на этот раз не увлекалась вопросом, а достаточно ли хорошо Ивану с ней?
Рефлексия вообще на этот раз подзадержалась и вернулась лишь во второй половине понедельника. Первую половину Полина и Иван провели как вполне узаконенные любовники – с красным вином вместо кофе на завтрак, с раскованным утренним сексом, беззлобно посмеиваясь друг над другом и ни о чем не думая.
На три часа дня у Ивана была назначена фотосессия. Полина тоже засобиралась, – с утра она звонила на работу, рассказала жалостливую историю, пообещала приехать после обеда. На предложение Ивана вызвать такси торопливо ответила:
– Ненененене! Я отлично доберусь на автобусе!
Иван фыркнул:
– Вот еще!
И добавил:
– В таком случае я сам тебя отвезу.
И отвез. Подрулил к самому подъезду, и вышел дверь открыть, и поцеловал на прощанье.
Потом Полина села корпеть над библиографическими карточками и ей вдруг захотелось плакать. Отношения с Иваном ясно и непреложно предстали вопиющим оксюмороном. Чувство неминуемого конца было очевидным, как ощущение ожога. Иван нарисовался, как залетный эпизод, как рекламная пауза среди черно-белого фильма. Будто взяли муху Полину аккуратно за крылышко деликатными щипчиками и окунули в фарфоровое блюдечко с медом – ешь пока, сколько успеешь. Но так же не спросясь и без предупреждения ее извлекут оттуда, окатят холодной водой, смывая мед и весь его запах, и вернут обратно на скотный двор.
Она думала об этом до конца рабочего дня. Когда же позвонил Иван и предложил заехать за ней, Полина не отказалась, как не отказалась однажды при случае попробовать «Вдову Клико».
Во вторник Иван водил ее в театр, а после спектакля доставил удовольствие умной беседой об увиденном.
В среду он уже строил планы на будущее лето. Выбор пал на Черногорию, где Иван знал один особенно удачно расположенный коттеджик.
– Я бы предпочел, чтобы ты уже сейчас занялась загранпаспортом, – сказал он. – Ты выясни, по каким дням твой паспортный стол занимается этим вопросом.
– Ой, не знаю. По чести сказать, я терпеть не могу чиновничьих заведений...
– Ладно, я сам все сделаю. Паспорт мне свой дашь?
Полина промямлила “угу, конечно”, нисколько не веря ни в лето, ни в Черногорию. Но сама по себе готовность Ивана что-то сделать за нее воткнулась в сердце еще одной горькой занозой: никогда еще за всю Полинину биографию мужчина не предлагал сделать что-либо за нее, при том, что она, кажется, всегда только об этом и мечтала. Полина не сомневалась в том, что Иван сделает, как сказал. Полина сомневалась, что сумеет обрадоваться должным образом. Черт возьми, ведь бывает же так: смотришь на шарик, яркий, воздушный, даже на целую связку шариков, даже на большую связку, а настроение все равно не деньрожденское.
И вот на четверг Полина отпросилась, сославшись на неожиданную срочную работу. Иван пожал плечами – дело твое, позвони, как закончишь. Полина твердо обещала. Чтобы обещание выполнить, весь день напряженно думала до полного распухания головы: оставаться ей с Иваном или нет? Голубая Прошлая Мечта и Мечта Сбывшаяся материализовались в ее сознании и раздирали его нескончаемым диалогом:
Голубая Мечта: Дура, ты ж столько лет ждала этого!
Сбывшаяся Мечта: Не радует отчего-то...
Голубая Мечта: Ну опять будешь с подружками по кабакам шляться?
Сбывшаяся Мечта: Что поделать, самой обидно...
Голубая Мечта: Стерпится – слюбится, а?
Сбывшаяся Мечта (ехидно): А можно еще и гвоздями прибить, чтоб уж наверняка диффузия произошла...
После звонка Чучи Полина вдруг успокоилась. Может быть, потому что подходящее слово было произнесено: непонятки. Непонятки с Иваном. Непонятки – это то, что разрешить невозможно, как показывал жизненный опыт, непонятки всегда разрешаются спонтанно. Голова сама собой проветрилась, и из библиотеки Полина вышла, почти не думая об Иване.
Она зашла в магазин – гипермаркет, – где галопом пронеслась мимо заманушных рядов с дорогущими сладостями прямиком в унылый коридор круп. Там она остановилась, уставившись на пакеты с пшеном, прикидывая, хватит ли ее активов еще и на какое-нибудь безумство вроде бисквитного пирожного.
– Привет, – услышала она над ухом. – Никак не можешь выбрать между пшенкой и пшенкой?
Обратившегося к ней парня Полина не узнала. Он это понял и представился:
– Я Виктор. Помнишь, Даша нас знакомила, гуляли в лесу.
– Ну конечно! А ты разве живешь где-то поблизости?
– Вообще-то нет. В четырех остановках.
Они взяли по пакету пшенки и вместе двинулись к кассам. Полина – потому что высчитала, что на пирожное не хватит. Виктор – потому что его тележка была уже здорово завалена продуктами.
– День рождения, что ли? – кивнув на тележку, спросила Полина.
– Сестра приезжает из Питера. Хотим на выходных пикник организовать.
Они разговорились о Питере, потом – нечаянно – о Хэмингуэйе, потом о родственниках как классе, потом об общественном транспорте, затем сделали крутой вираж и поговорили про международную политику и уже под конец вспомнили общих знакомых – Чучу.
– Замечательная девушка, – сказал Виктор.
– Да-а, – сказала Полина.
Они уже давно стояли на выезде с магазинной площади, Полина с пакетом пшена под мышкой, Виктор – облокотившись о тележку.
– Она тебя звонками не замучала? – улыбнулась Полина.
Виктор улыбнулся в ответ.
– Позванивает, раза три на неделе.
– А между тем собирается замуж в скором времени.
Виктор приподнял брови, но ясно было, что он не поражен до смерти.
– Я бы на ней не женился, – задумчиво произнес он.
– Она же замечательная, – прищурилась Полина.
– Да. И ничего парадоксального тут нет. Ее замечательность складывается из вещей, которые я согласен время от времени наблюдать со стороны, но не жить с ними постоянно. Мы можем вместе пребывать на одном поле, но составлять одну ячейку – никогда.
– Ты так говоришь, потому что не влюблен. Был бы влюблен – плевал бы на уровни.
– Чтобы влюбиться в Дашу, надо ее очень хорошо и долго знать. А мы с ней знакомы чуть больше месяца.
Виктор вытащил из тележки покупки и сказал:
– Давай я тебя до дома провожу.
Полина указала на его пакеты и усмехнулась:
– Давай лучше я тебя провожу до остановки.
На том и порешили. В ожидании автобуса они еще какое-то время непринужденно болтали, и Полина чувствовала себя дельфином мокрым в теплом море – хорошо.
Попрощавшись с Виктором, она пошла через дорогу к своему дому. Чувство удовлетворения разливалось, ласкало и нежило; Полина улыбалась. На подходе к дому внезапная мысль заставила ее остановиться. Она постояла и внимательно подумала эту мысль несколько раз. Потом достала телефон и набрала Ивана.
– Привет. Это я. Слушай... Нет, слушай меня. Я подумала и поняла. Ты замечательный. Но твоя замечательность состоит из вещей, на которые я могу взирать лишь издали, а вблизи мне делается не по себе. Спасибо тебе за все и извини меня... Нет, я говорю очень серьезно. – Она помолчала и все-таки сказала мелодраматическое: – Прощай.
Так Полина покончила с мужчиной, о котором, кажется, всегда мечтала; прекрасном, как Парис; дорогом, как авиабилет до Кубы; роскошном, как жизнь автогонщика в современном российском сериале...
Потом Полина позвонила Чуче.
– Я тебе с Иваном никак не смогу помочь. Я к нему больше никакого отношения не имею... Да. Так что звони ему сама и сама все выясняй. Да... Нет, потом расскажу... Чуча, потом! Позвони ему, может, он обрадуется. – И отключила телефон.
Но Чуче было не до того. Она сидела у себя в кухне и пылала благородным негодованием. Объектами ее гнева были и Полина, и Иван, но главным образом Нелюбов.
Когда-то она подобрала его, добродушного наивного щенка, сделала его мужчиной, научила успеху... Почти пятнадцать лет пронянчилась с ним – это ж целая жизнь! Взамен хотела чуть (как всегда). Простого женского счастья, немного, но постоянно. И вот эта спинномозглая обезьяна, этот нелепый бабуин, в очередной раз наобещав ей все возможные Парижи (в самом деле ведь говорил про «медовый месяц в столице любви»), откатывается на прежний запасной свой путь, чтобы, видимо, простоять там до полного уже заржавления.
Никогда, ни разу в жизни не повел себя Нелюбов, как мужик. Ведь главное, что делает мужика мужиком – это умение настаивать и добиваться. Что же Нелюбов? С самого первого раза, когда нашла коса на камень, когда надо было взять ее за плечи, тряхнуть и заставить понять: будет, как он сказал, – с самого того раза, когда она рассказала Нелюбову про Москву, а он развесил сопли, Чуча поняла, что ловить здесь нечего. И потом она понимала это много раз. И все равно возвращалась, словно к платью, которое понравилось до одурения, но размером не подходит, вот и приходится возвращаться помимо воли; возвращаться и думать: то ли самой похудеть, то ли платье перешить? А ведь его еще и купить надо...
Всякий раз, когда решение, казалось, созрело, и оставалось только озвучить его, Нелюбов совершал нелепые поступки. Совсем, как дурак из сказки: «Что ни делает дурак – все он делает не так!». Зачем, ну, зачем он придумал тогда какую-то скрипачку? Только полный кретин мог не понять, насколько серьезно настроена Чуча. Сколько бы глупостей не пришлось делать потом... Вот тогда надо было соглашаться, когда она делала ему предложение, а не теперь, когда она сказала, что хочет отложить поход в ЗАГС. Теперь он должен был бы стукнуть кулаком по столу и сам дату назначить. Он же покорно мычит и никак не шевелится. Зато нашего мужского самосознания хватает, чтобы примчаться, как Чапаев, в парк, и затеять ни на что не похожую драку.
Все эти мысли – даже скорее ощущения – каруселью носились в Чуче с того момента, как она осталась одна и пожаловалась Полине. Они уже закружили Чучу до тошноты, но разве можно было от них отделаться. Тем более, что биография у Чучи с Нелюбовым была большая, и подробностей накопилось, как во всякой жизни, сверх меры. Негодование Чучи, подпитываемое этими подробностями, росло и усиливалось, оно было как ветер, превращающийся в торнадо, и летело по просторам Чучиной души, подымая с каждым витком все больше пыли-воспоминаний.
... Он стоит над кроватью, голый по пояс, смотрит насмешливо сверху вниз, темная прядь, как у классического мелодраматического злодея, падает на глаза. И он говорит:
– Невостребованным женщинам я подаю только по субботам.
Унижение и боль бьют в грудь, и там сразу становится пусто и дымно.
... Он скептически смотрит на тарелку с салатом и, поковырявшись вилкой, замечает:
– Ты бы еще целиком яйца покидала сюда. И откуда только в тебе это деревенское стремление радовать большим куском?
Она выбрасывает салат в мусорное ведро вместе с тарелкой. Стыд и обида.
... – Я беременна, – говорит Чуча.
Она сидит на коленях у Нелюбова и смотрит ему в лицо. Его глаза сразу как-то затуманиваются. Он молча смотрит на угол ковра.
– Это от меня? – спрашивает он наконец.
– Ну что ты, – отвечает Чуча, отводя взгляд.
... – Меня устраивает, как есть, – говорит Нелюбов, с независимым видом колыхая коньяк в рюмке. – Мы в равной степени свободны. Захочу – уйду. Захочешь – уйдешь. Вот где подлинная романтика!
«И глубоко плевал я на то, чего тебе хочется на самом деле», – злобно думает Чуча...
К вечеру давление изнутри стало настолько сильным, что лицо Чучи застыло, и ей было сложно заставить себя произнести хоть слово. Притихший Левка повозился в своем углу с игрушками и в девять часов сам уложился спать.
Чуча достала из настенного шкафчика бутылку коньяка и рюмку, нарезала тонкими ломтиками лимончик, разложила аккуратно на блюдечке. Села, оглядела натюрморт, церемонно налила и пригубила. Выпила маленькими глотками всю рюмку. Торнадо улеглось. Карусель остановилась. Потому что стало очевидно: Нелюбова необходимо уничтожить.
В замочной скважине мурлыкнул осторожно поворачиваемый ключ. После известного вечера в «El Patio» Чуча вручила Нелюбову ключ, чтобы привыкал к новому статусу. Но Нелюбов продолжал, приходя, звонить в дверь. Теперь же вот решил воспользоваться ключом. Более неудачного времени нельзя было найти.
Чуча застыла в кресле, как на троне.
Нелюбов зашел, пошуршал в прихожей, раздеваясь и разуваясь, прошел в кухню, сразу достал себе другую рюмку и сел за стол на табурете.
Чуча, глядя мимо Нелюбова, налила себе коньяка и выпила.
Нелюбов, не сводя глаз с Чучи, налил себе и выпил.
И снова каждый наполнил свою рюмку.
Не смотреть на человека, который рядом, и с которым, более того, наедине, – очень трудно. У Чучи от напряжения заслезились глаза и судорогой свело плечи.
Смотреть не отрываясь на человека, который изо всех сил не смотрит на тебя, – не легче. Нелюбов весь сосредоточился на задаче не отвести глаза от Чучи, и скоро почувствовал, как мозг плавно превращается в вату, а в ушах звучит нескончаемый прибой тишины.
Ослепшие и оглохшие, они сидели друг против друга, без мыслей, наполненные одним лишь общим желанием: победить.
Чуча не знала, что именно должен сделать Нелюбов, чтобы она поняла: да, выиграла, раз и навсегда, и отныне будет всем счастье. Ну, что же ему сделать, чтобы она почувствовала себя в Париже – залиться слезами раскаяния, пролить перед ней реку крови, осыпать цветами и клятвами? Кабы знать!
Нелюбов не знал, чего он ждет от Чучи: может, ей следует упасть на колени, а может, засветить ему по морде. Знал бы прикуп...
Ясно было одно: победитель заговорит последним.
И поэтому каждый стиснул челюсти – как будто это было необходимо! Что он мог сказать ей? Что она могла сказать ему? Такого, от чего прояснилось бы в голове, а по плечам прокатилась бы волна неги. Разве кто-нибудь верит еще в изначальный смысл слов? Ах оставьте, все это в прошлом! Слишком давно живут слова, слишком много в них, на них, вокруг них накопилось смыслов, подсмыслов, надсмыслом и домыслов.
