Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)
– А потом? – с интересом спросила Галя.
Алена махнула рукой.
– По крайней мере, первый раз у меня был по любви, – сказала она, натужно усмехнувшись.
Первый раз Полины произошел тоже случайно, но совсем не по любви. По недоразумению. С возлюбленным Анатолем она держалась гордой недотрогой. Поцелуи при луне – это да, но не более того. А потому что ей более и не надо было: она захлебывалась от счастья, когда просто прислонялась к плечу Анатоля, а от поцелуев чуть не теряла сознание. Все придуманные в предзасыпательных мечтаниях чувства клокотали в Полине и переливались через край. Анатоль, может быть, и понял это, и убоялся. А может быть, по какой-то другой причине он после четырех прогулок с Полиной по ночным сельским дорогам сел однажды вечером на крылечке обниматься с другой барышней. И остался ей верен аж до конца фольклорной практики.
Полина, опрокинув на себя чашу обманутой любви, взяла тон роковой соблазнительницы и на всех мужчин стала смотреть с циничным прищуром. А поскольку мужчины, окружавшие ее, в большинстве своем были столь же неискушенными и наивными, как она сама, то они и поверили, будто Полина – жрица секса. Перешептывались между собой, строили предположения, доходя и до самых смелых. В какие-нибудь три недели Полина прослыла записной блядью. Ничего про то не зная, Полина кокетничала на все стороны, раздавая невербальные обещания разной степени тяжести и даже не подозревая о том, что раздает их, – никто ведь не требовал, чтобы она держала слово.
Однажды в небольшой компании Полина легко согласилась на совместное сидение в ванной, и в числе четырех человек (три девицы и добрый молодец) действительно четверть часика посидела там. Вид голого мужчины – а она впервые видела голого мужчину не на картинке – не особенно поразил ее. Видимо, к тому времени морально она уже созрела для созерцания.
Добрый молодец был знатный залетный хиппи с роскошными волосами до половины спины, весь обвешанный загадочными амулетами, о назначении которых с таинственным видом отмалчивался. Он был так демонически прекрасен в своей нерассказанности, что все дамы робко от него балдели. Не смея навязываться, они лишь тихо ждали, когда он сделает выбор.
Он выбрал Полину. Под предлогом массажного обряда он увел ее в комнату с кроватью. Сначала, действительно, сделал массаж – внешний. Но когда от внешнего он захотел приступить к внутреннему, Полина заробела и призналась, что она в первый раз. Знатный хиппи очень удивился, забыл все постулаты свободной любви и отступил. Всю ночь они проговорили о назначении человеческой жизни. Расстались утром очень довольные собой: он хвалил себя за выдержанность, Полина себя – за интеллект. Две прочие девицы, промаявшиеся до рассвета на кухне, разнесли на следующий день весть, что Полина соблазнила заезжего гуру.
Полина же после этого случая совсем обнаглела, флиртовала напропалую, провоцировала, как могла. Потому что ей страшно нравилось мужское волнение, возбудить которое, как оказалось, она могла одним движением бедра. Ну, двумя. Ей казалось, что у нее есть и власть, и безопасность – точь-в-точь как у принцессы из башни. Проверяя власть и безопасность на прочность, она еще несколько раз доходила до крайности, балансировала на грани кровати. Там она каждый раз поднимала чистые глаза, говорила «А я в первый раз» и уходила не обогащенная новым опытом. Пока однажды не нарвалась на такого же девственника, который, однако, в отличие от Полины стремился скорее избавиться от своей девственности. Он, кроме того, уверен был, что Полина спит с каждым, с кем остается наедине. В общении с женщинами был неопытен, так что не понимал, в чем красота жеста, когда девственнице позволяется оставаться девственницей. А и правда, в чем?
В тот день Полина пребывала в состоянии обостренной тоски. В компании, куда ее занесло, тоже было не особенно весело, Полина вяло флиртовала с малознакомым хиппующим неофитом. Ей категорически не хотелось возвращаться к родственникам, у которых она приживала первые два года своей студенческой жизни, и по этой причине на предложение неофита прогуляться она согласилась. Во время прогулки, оставив ужимки, искренне пожаловалась ему, что совсем не хочется ночевать сегодня дома. Неофит на секунду задумался, на его лице промелькнуло выражение легкого удивления. Сразу затем он предложил поехать к нему в общежитие, сосед по комнате как раз уехал на выходные. Полина согласилась.
В беспорядке общажной комнаты неофит набросился на Полину с первобытной жадностью. Она поиграла до известного ей предела, а потом включила отработанный взгляд и невинно сообщила, что в первый раз.
– Ну и что? – сказал неофит, не очень вникая в смысл слов. – Все когда-нибудь бывает в первый раз.
Полина уже растеряно промямлила, что, может, и не надо, на что неофит обиделся, вознегодовал даже, решил, что местная Нинон де Ланкло издевается над ним. «А ведь он в своем праве, – подумалось Полине вдруг. – Разве я не дала ему всех возможных авансов? Даже как-то глупо идти теперь на попятный…».
– Водка есть? – спросила она.
Водка нашлась.
Полина выпила полстакана и ее немедленно стошнило. Но и эта жалкая сцена не притупила неофитского рвения.
Полина убежала, как только он заснул, просидела до утра на железнодорожном вокзале, который располагался неподалеку от общежития, а с первым же трамваем поехала к подружке Алине: у Алины родители рано уходили на работу.
Неофита она потом не раз встречала в тусовках, но всякий раз делала вид, что очень смутно припоминает, кто он такой. Неофит тоже не искал с нею встреч. Кроме как Алине, Полина больше никому и никогда не рассказывала про свой первый раз, и минуты, когда она вспоминала о нем, были неприятны, как чирей возле носа – и некрасиво, и саднит, если задеваешь.
– Первый раз всегда бывает по глупости, – сказала Галя.
– У меня был по любви, – возразила Алена.
Галя энергично запротестовала:
– Ни-ни-ни! Это все ерунда! Нет никакой любви. Есть долг, секс и различные их вариации – все! В юности все мерещатся какие-то голубые горизонты, к которым гребут изо всех сил. Готовятся к небывалым свершениям. Ну, кто из наших не был уверен в величии своей судьбы? Любовь – из той же серии, из серии детских сказок про Деда Мороза. Это проходит с возрастом. Кто-нибудь из вас верит сейчас в Деда Мороза?
Полина задумчиво смотрела на свои колени. Алена, поджав губы, отвернулась к окну. Галя потянулась к коньячной бутылке. Чуча медленно разрывала листок за листком сценарий девичника.
– Я верю в Деда Мороза, – сказала Полина. – Горизонт – линия хоть и воображаемая, но тем не менее отчетливо видимая. Если любовь, как горизонт, недостижима, она все равно существует, и ее функция такая же, как у горизонта – ориентационная, она нужна, по крайней мере для того, чтобы люди знали, к чему стремиться.
– Никто не видит горизонт волнистым или штрих-пунктирным, – вступила в разговор Чуча, навсегда отрешившаяся от своего сценария. – А вот о любви нет двух одинаковых суждений. Можно ли говорить о реальности явления, которому за десять тысяч лет не смогли придумать четкого определения?
Алена с комическим удивлением на лице уставилась на нее.
– Чуча! Ты отрицаешь существование любви накануне свадьбы?
– Я вас умоляю! Мне же не пятнадцать лет, чтобы выходить замуж по любви или по залету. Что такое эта ваша любовь – искусство, наука, психологический феномен?
– Любовь – это чувство, – сказала Алена.
– Ну, пусть чувство. Но ЧТО это за чувство? Что является его основой? Почему для одних «жалеет значит любит», а для других «бьет значит любит»?
– Почему одни боятся пауков, а другие мышей? – вставила Полина.
– Минуточку! Пауков и мышей боятся ОДИНАКОВО. В целом одинаково. Когда кто-то говорит «Я боюсь того-то» всем ясно, что он испытывает. А когда говорят «Я люблю того-то» – никому ничего не ясно. Что значит «люблю»? Хочу все время смотреть на него, не отрываясь? Или не прочь заниматься с ним сексом время от времени? Или просто чувствую удовлетворение от того, что этот человек существует где-то на свете? Фразы «Я боюсь пауков» и «Я боюсь Иван Иваныча» близки по смыслу, между фразами «Я люблю собак» и «Я люблю этого мужчину» лежит бездна… равно как и между фразами «Я люблю ЭТОГО мужчину» и «Я люблю Иван Иваныча». Вы понимаете эту разницу?
– Мы понимаем эту разницу, но… – начала Полина. Чуча жестом дала понять, что вопрос был риторическим, и продолжила сама:
– У понятия «любовь» нет единого смысла. Но это бы еще полбеды: даже каждый из его смыслов субъективен, то есть имеет неисчислимое количество смыслов. При таком раскладе я могу заявить, что понятие «любовь» вообще не имеет смысла и, стало быть, для мыслящего человека не существует.
– Правильно, – удовлетворенно кивнула Галя. – Давайте выпьем.
– Да куда, к черту, правильно! – воскликнула Алена, не первый раз за вечер удивляя подруг несвойственным ей прежде выражением. – То, что среди мужиков попадаются конченные мудаки, еще не означает, что нет любви на свете!
– Что-нибудь, кроме голых эмоций, можете предъявить? – холодно поинтересовалась Чуча.
– О, конечно, могу, – в том же тоне ответила Алена. – Реальная история моих дедушки и бабушки, проживших в полной гармонии сорок восемь лет.
– Это ты из чего заключила, что в полной гармонии?
– Причин много. Например, в их доме я никогда не слышала грубого слова, хоть дед тридцать лет проработал шофером-дальнобойщиком и слов знал в избытке. Бабушка тоже, кстати, пансионов не кончала, работала на складе обувной фабрики. Я давно поняла: если человек ругается, значит, в нем нет внутреннего равновесия, его изнутри ест беспокой и неуверенность. Надо очень быть уверенным в том, что любим, и самому крепко любить, чтобы спокойно принимать всякие неприятности, от самых мелких до катастрофических.
– Сомнительное какое-то заявление, – пожала плечами Чуча. – Внутреннее равновесие обеспечивается крепкой нервной системой и уверенностью в своих действиях. Не понимаю, при чем здесь любовь.
– Если рассматривать факт сдержанности в комплексе с другими фактами, то очень даже при чем. Надо было видеть, как они обращались друг с другом – как-будто вчера поженились. Однажды мы гуляли в парке, где росли яблони. И проходя мимо одного дерева, бабушка приметила одно особенно красивое яблоко и сказала об этом – так, вскользь, что-то вроде «Посмотрите, какое красивое яблоко, жалко, висит высоко!». Сказала и дальше пошла. А дед под каким-то предлогом отлучился и добыл это яблоко. Догоняет нас и говорит: «Смотрите, что у меня есть!» – и подает бабушке яблоко, в самом деле, красивое, ровное, словно кистью раскрашенное… «Чур,– говорит, – есть пополам!». Бабушка яблоко взяла, хлопнула деда по лбу развернутой ладонью и смеется: «Дурень ты старый, чем же мне есть его?». А дед сделал такое сконфуженное лицо… Я помню, мне ужасно весело было смотреть на них. Им тогда лет по шестьдесят было.
– Здоров, видимо, был твой дед по деревьям лазать, – заметила Чуча.
– Он вообще был очень здоров, – сухо отозвалась Алена.
– Ну, не злись, – сказала Чуча, смягчив тон. – Есть такие благословенные характеры, которым солнце светит – и ладно, и хорошо. Они и в концлагере будут жизни радоваться. Мои дед с бабкой прожили, как кошка с собакой. Однако ж после смерти деда бабка не протянула и месяца, хотя особых проблем со здоровьем у нее не было. Думаешь, она от любви умерла? Скажешь, что за видимой грубостью скрывалась чистая преданность? А по мне, так она собственным ядом захлебнулась, поскольку после смерти деда не на кого стало выливать его… Нет, примеры из жизни не могут доказывать существование любви. Так же несостоятельны, как книжные истории. Книжные истории – проекция авторских представлений о предмете. Примеры из жизни, заметьте, из чужой жизни, – это объяснение чужих движений по собственному домыслию. Откуда нам знать, что оно соответствует истине?
– Что же, по-твоему, может служить доказательством? – раздраженно спросила Алена.
Чуча развела руками.
– Личный опыт, моя дорогая, только личный опыт. Есть у тебя личная история про любовь такую, чтоб на века? Нет? То-то. Настоящая любовь – как привидение: все о ней говорят, никто не видел. Сказано в семнадцатом веке господином де Ларошфуко. Может быть, хватит уже морочить себе голову?
– Нет уж, я буду морочить себе голову! – воскликнула Алена, совсем покрасневшая от досады.
– Ну, это как угодно, – ответила Чуча с хладнокровием человека, выигравшего партию и в душе очень довольного раздражением проигравшего. – Мы не только наступаем на грабли, мы их с собой носим, чтобы наступать, когда приспичит.
– Понятие о любви – не грабли, а скорее отвес, – вступила Полина. – Отвес, с помощью которого измеряется прямизна стены, то есть с помощью которого можно определить, получится ли жить с этим человеком долго и счастливо или надо ждать другого случая. Если представления о любви у двух людей совпадает, они будут вместе. Если один из пары не отвечает представлениям о любви другого, – лада не выйдет, как бы кто не старался.
– Ох, господи! – страдальчески вскрикнула Галя. – Может, хватит теорий? Ну ей-богу, Левушка задрал теориями своими по всякому поводу, а тут ты еще… Есть любовь, нету – да какая вообще разница? Что с понятиями, что без – как было повальное блядство, так и осталось. А вам лишь бы языками поработать.
Полина умолкла. «А и правда, – подумала она, – имея все необходимые представления, живем все равно как попало… Но по крайней мере, мне за мое блядство всегда было стыдно».
Опыт в привокзальном общежитии не стал тем предостерегающим ударом по шаловливой попке, каким мог бы стать. Напротив, он как-будто подстегнул Полину пуститься во все тяжкие. Теперь почти каждый случай пустого кокетства заканчивался более-менее скорым сексом. Если бы Полина была художницей и рисовала бы каждого, кто достигал с ней оргазма, получилась бы целая галерея. Не Национальная Лондонская, конечно, но вполне внушительная для провинциального города средних размеров. Но Полина не умела рисовать, да и память на лица у нее была, по правде сказать, отвратительная, так что она и узнала бы далеко не каждого, кто с ней был. Хотя некоторых она помнила очень даже хорошо.
…В заповедном лесу в ту ночь было шумно. Вальпургиева ночь совпала с Пасхой и традиционной вылазкой из города, первой после зимы. Сияли звезды, плескалась река, не кончалась водка. Юные хмельные красавицы устремились к воде и, в миг разоблачившись, перед тем, как попрыгать с невысокого обрывчика, стали красоваться на берегу под звездным светом. Они принимали картинные позы, а кавалеры на них радовались. Рослая худая девица с визгом бросилась в реку, и остальные, кроме одной, бросились за ней. Оставшаяся – Полина – прикрывая грудь рукой так же изящно, как это делает Мария Магдалена на полотне Тициана, продолжала любоваться звездами, потому что (она знала это наверное) парень с неймом Цыган смотрел на нее. Парень был тощий и маленький, но голова его была головой натурщика Микеланджело: крупные ровные черты, прямой нос, большие чуть выпуклые глаза, твердый подбородок, резко очерченные скулы, большой рот с идеальными, не узкими и не чересчур пухлыми, губами, и все это в обрамлении упругих блестящих черных кудрей. Эта голова поразила Полину, и она приложила известные старания, чтобы заинтересовать ее владельца. Теперь она наслаждалась мужским вниманием – ради того все и затевалось. Цыган эту игру понимал даже слишком хорошо. Позволив Полине немного покуражиться, он поднялся с травы, подошел к Полине, взял ее за руку и отвел в кусты неподалеку…
…Вечеринка в общежитии клонилась к завершению. Уже кто-то спал прямо на полу, раскинув руки и похрапывая, кто-то сумел уйти, кто-то тихонько перебирал струны гитары, глядя невидящим взглядом в стену перед собой. Трое или четверо, устроившись на угловой кровати, вели негромкую беседу о русской литературе. Полина говорила о русской литературе с удовольствием. Один из присутствовавших вдруг предложил подняться к нему в комнату, выпить чаю. Полина согласилась, предвкушая новое интеллектуальное удовольствие: пригласивший ее слыл человеком эрудированным и незаурядным, что с лихвой подтверждалось его молчаливостью и ироничным взглядом. Был он, кроме того, хорош собой. Несколько знакомых Полины сохли по нему вполне серьезно. Звали его все по фамилии – Брагин.
Поднялись в комнату, и Брагин, открыв дверь, пропустил Полину вперед. Она прошла до окна, остановилась рядом со столом, заваленным бумагами. Брагин не медля прошел за ней, обнял и легонько поцеловал в шею. «А как же чай?» – искренне удивилась про себя Полина. Удивилась – но тут же посмеялась своей наивности и, разумеется, не стала отказывать Брагину: если уж хотела отказать, надо было это делать до прихода в его комнату, а теперь уж, как говорится, поздняк метаться…
…Медленно уходил хмельной сон. Полина решила перевернуть туловище на другой бок, не тревожа голову. Ворочаясь, она почувствовала стесненность в груди и, пошарив там, обнаружила бюстгальтер: бретельки были спущены, но окружность не расстегнута, и лифчик впивался в кожу под грудями. Кряхтя, путаясь в бретельках и стараясь не шевелить головой, Полина попыталась освободиться от ненужного атрибута. Что-то зашевелилось справа от нее. Полина испуганно притихла и осторожно повернула голову. Все, что она увидела, – коротко стриженый мужской затылок. Но и это уже давало пищу для размышлений. «Черт, опять вчера строила из себя Клеопатру,» – во-первых подумала Полина. «Кто ж это такой стриженый?» – подумала она во-вторых. Стала припоминать бывших вчера гостей. Варяг был, Левушка, Алена… и кто-то еще. Она так и не смогла вспомнить, что затащила к себе в постель парня, с которым пришла Алена. Алена накануне познакомилась с ним в автобусе, и поскольку он захотел увидеть ее на следующий день, возлагала на него большие надежды. Но зачем-то взяла его с собой в гости к Полине. Полина пребывала в состоянии обостренной тоски, быстро напилась, поводила указательным пальцем по сторонам и уткнула его в незнакомца: ты сегодня останешься у меня! Алена не стала спорить. Незнакомец – тем более. Он вчера только приехал на несколько дней в увольнение из армии и никак не ожидал, что уже на следующий день ему будет из чего выбирать. Примеряемый Полиной образ амазонки очень ему понравился, по крайней мере, больше, чем скромное молчание автобусной знакомой.
Все это Полина узнала позже от Левушки, на которого что-то напало морализаторство и который поэтому напустился на Полину за ее антиобщественное поведение. Полина сперва пригорюнилась, но потом ощерилась злобно, указала Левушке, что он сам дурак, и в тот же вечер поехала пожаловалась на Левушку сначала одному юному поэту, а потом Нелюдину. Понятно, переспала с обоими.
Имени армейского незнакомца Полина так и не узнала: у него спрашивать не стала, разбудила да выставила под благовидным предлогом; с Леной про него разговор никогда не зашел, а Левушка и сам не знал…
За каждый такой случай Полине в самом деле было стыдно – но недолго. Долго стыдиться она себе не позволяла, потому что от этого становилось на душе отчетливо паршиво. А если тряхнуть головой, сказать себе: ну опять, ну и ладно, – то чернота изнутри подтачивает, но не так явно, потихоньку, вроде как легкая тошнота, которую можно игнорировать, по крайней мере, до поры до времени.
– Но если ты выходишь замуж не по любви, – не унималась Алена, – значит, по расчету?
Чуча лишь весело оскалилась в ответ.
– Господи! Конечно, по расчету! – воскликнула Галя. – Никто и не выходит замуж по другому. Самая распоследняя дурочка, вся в любовных соплях, – и та идет замуж по расчету. Она рассчитывает, что муж будет соответствовать ее представлениям о правильном мужике.
– Это, по-твоему, расчет? – сквозь зубы сказала Алена.
– А по-твоему нет? Да он всегда у всех одинаковый, расчет этот! Никто не идет замуж с идеей: а вот я сейчас принесу всю себя в жертву и ничегошеньки в замен не возьму. Все, наоборот, думают: этот вот мужик сможет мне добыть. Ну, еще что он в трудное время сдюжит, что о детях позаботится, что выпивать будет нечасто… ну и там еще всего по мелочам. Но главное – добыть. Это точно у всех.
– Че-пу-ха! Когда я сходилась с Павлом, у меня не было никакого расчета!
Галя состроила иронично-жалостливую рожицу.
– Ты меня извини, но у тебя с Павлом был один голый расчет и ничего больше.
– Что-о??
– Да-да-да. Он на тебе паразитничал, а ты держала его при себе карманным мужчинкой.
– Ну знаешь!
– В этом нет ничего зазорного. Всякой бабе мужик нужен, и совсем это не стыдно хотеть иметь при себе мужика, и каждая устраивается на каких может условиях… Вон Чуча замуж идет, а помните, как хорохорилась, кричала, что нипочем и ни за что?
Алена обрадовалась тому, что разговор перевернулся на Чучу.
– Ну-ка расскажи нам, Чученька, о своих расчетах, – сладко пропела она.
– Вот еще! – фыркнула Чуча.
– Ой, Чуча, рассказывай, – сказала Полина, – а то мы сейчас начнем строить предположения.
– Я ваших предположений не боюсь.
– Что, самые смелые предположения не догонят истины? – спросила Алена.
Чуча пожала плечами.
– Расчет первый: Чуча хочет свадебное платье, – провозгласила Алена.
– Расчет второй: Чуча хочет внеплановый отпуск, – подхватила Полина.
– А жених-то состоятельный? Хватит ему на платье да на отпуск? – выступила Галя, не позволив подругам хоть немного оторваться от реальности.
– Почему непременно жених должен платить? – вступилась Алена. – У Чучи свои найдутся.
Но Галя была категорична:
– О, нет! Это не ее сценарий. Правда, Чуча? Нам такой жених не нужен!
– Давай, Чуча, ты нам расскажешь, какой у тебя жених, а мы тогда уже придумаем, какие у тебя расчеты, – предложила Полина.
– Давайте сыграем в «холодно-горячо»! – сказала Алена.
– Нет-нет, эта игра как-то по-другому называется, – возразила Галя. – Ассоциации, кажется.
– Нет, ты путаешь. В ассоциации играют про знакомых людей, – сказала Алена.
– А кто сказал, что жених незнаком нам? – ляпнула Полина. Совершенно просто так ляпнула.
– Так мы его знаем?! – мгновенно среагировала Галя.
– Ничего себе! Тогда давайте скорее отгадывать! – воскликнула Алена. – Чуча! С каким животным он у тебя ассоциируется?
Чуча могла бы радоваться на судьбу: дело само собой вернулось к ее изначальной сценарной идее про отгадывание жениха. Но Чуча, напротив, испытывала досаду и даже некоторый страх. На минутку ей подумалось, что впечатление, произведенное на подруг отгаданным именем, может быть вовсе не таким, как она изначально рассчитывала. Но отпереться и сказать, что жених никому из тусовки неизвестен, она не посмела.
– Я предлагаю сделать по-другому, – медленно сказала Чуча. – Чтобы вы сейчас не расстреляли меня своими вопросами, давайте лучше устроим конкурс рассказа. Каждая расскажет о лучшем мужчине в своей жизни. И я, разумеется, расскажу о своем – за которого собираюсь замуж. Кого сможем – отгадаем. Не отгадаем – ну, значит, не отгадаем. Но так будет по-честному. А то что же я одна буду тут отдуваться.
– Вообще-то это твой девичник, ты и должна отдуваться, – сказала Алена.
– Мой девичник – мои правила, – возразила Чуча.
– То есть если мы не угадаем имя по твоему рассказу, жениха мы узнаем только на свадьбе? – спросила Полина.
– По крайней мере, не сегодня, – ответила Чуча.
– О, интрига! – сказала Галя. – Мне нравится. Но если мой лучший никому здесь, кроме меня, не знаком?
– Тогда мы просто насладимся историей, – сказала Чуча.
Все задумались.
Полина размышляла главным образом о том чудесном факте, что Чуча, оказывается, собирается замуж за кого-то из общих знакомых. Правда, среди общих знакомых набралось бы десятка два напрочь забытых всеми имен. Мало ли кого Чуча встретила после десяти лет разлуки… Что касается лучшего в жизни Полины мужчины, – она не собиралась всерьез обсуждать эту тему. Хотя бы потому, что понятия не имела, а был ли лучший.
Увлечения у Полины случались. Время от времени. Большей частью это были увлечения из серии ее детских предзасыпательных мечтаний: какой-нибудь постельный кабальеро впечатлит ее чем-нибудь, нежностью особой или пылкостью, и она потом недельку о нем мечтает. Но ничего вполовину такого же сильного, как чувство к Анатолию, долго не приходило.
Память об Анатоле жгла Полину три года. Хоть после первой сессии она и приходила на факультет не чаще четырех раз в месяц, совсем избежать встреч с властителем дум было невозможно, а каждая встреча обдавала Полину, как из ушата, свеженькой порцией тоски, желания и оскорбленного самолюбия. И неизвестно, как долго бы это продолжалось еще, но в начале третьего курса Анатолий вдруг бросил учебу и совсем исчез из поля зрения, даже слухов об нем не доносилось. Еще год Полина протосковала по инерции. А под осень Анатолий появился снова – пришел восстанавливаться на факультете. Он похудел, в волосах появились седые пряди, а в глазах – выражение смирения. Скоро стали говорить, что год он провел где-то в напряженных духовных поисках. Может, и так, Полина не стала спрашивать его об этом. В первую после разлуки их встречу, пока Полина удивленно взирала, Анатолий, по давней своей традиции, стал щедро отпускать ей комплименты. Сначала Полина поняла, что ее не трогают комплименты, более того, они кажутся ей приземленными и неизобретательными. Потом она осознала, что нет дрожи в коленях, – а раньше всегда была при встречах с Анатолем. И наконец, ей пришлось признать, что лучистость его взгляда и ослепительность улыбки были когда-то кем-то сильно преувеличены. Она отошла от Анатолия страшно сконфуженная: ей никак было не постичь, почему он произвел на нее такое сильное впечатление три года назад. Анатолий же – то ли почувствовал Полинино небрежение и захотел утвердиться в прежнем статусе, то ли действительно нахлынули на него какие-то чувства, – только он крепко взялся за осаду. Полина его не щадила. Смеялась над ним, когда он был смешон, жалела свысока, когда был жалок, указывала на ошибки, когда ошибался. Если же он не допускал промахов, все равно держала на лице выражение немного брезгливой холодности. Ни до, ни после ни с одним мужчиной она не вела себя так. Она переспала с Анатолием походя и равнодушно, чем глубоко оскорбила его; он потом неделю не подходил к Полине. Убедившись, что ни одна жилка в ее организме не вибрирует от присутствия Анатолия, Полина наконец прямо пожелала, чтобы он пошел к чертовой матери. Он пошел со вздохом. А Полина расправила плечи и победительно огляделась кругом.
Победительные настроения, впрочем, недолго владели ею. Скоро вернулась привычная тоска; если раньше Полина объясняла ее несчастной любовью, то теперь нашлось новое объяснение – отсутствие любви. Полина изнывала и чаще, чем прежде, влюблялась в своих постельных кабальеро, которые почти всегда были персонажами одноразовыми, растворялись в дневном свете, как вампиры. Тем самым они делали недельные влюбленности Полины отдаленно похожими на ее былое чувство к Анатолю, и Полина практически постоянно пребывала в состоянии, приближенном к несчастной любви. Так прошло еще около года.
А потом появился Доктор Глеб. К моменту их первой встречи Полина начала смутно подозревать, что делает что-то не так: время идет, а ей отчего-то все хуже и хуже; не лечит время. Или не успевает залечивать. «Наверное, – подумала Полина, – надо изменить мое поведение с мужчинами. Наверное, надо вернуться к истокам – строгости и воздержанию». Появление Доктора Глеба утвердило ее в этом намерении: при том, что был он далеко не монах, в женщинах легкомыслия не одобрял. Он не отрицал своей принадлежности к распространенному типу мужчин: они проституток не осуждают и временами пользуются их услугами, но никогда на них не женятся. Поскольку Доктор Глеб понравился Полине сразу и очень, она и обратилась вдруг в благовоспитанную строгую девицу, у которой не бывает поцелуя без любви. В этом образе она пережила два или три десятка призывных взглядов, не откликаясь на них. Но Глеб не спешил упасть к ее непорочным ногам, а занимался своими делами: обольщался Чучей, разочаровывался в Чуче, встречался с Леной, расставался с Леной, пьянствовал с однокашниками, рьяно учился, ходил в филармонию, ездил в горы с альпинистами – у него была жизнь, насыщенная интересными и разнообразными занятиями. Видя такое дело, Полина мало-помалу разлилась в прежние свои берега. Если бы Глеб догадался завязать отношения с Полиной в самом начале их знакомства, он получил бы тихую, участливую, верную подругу. Но он пришел, когда Полина вообразила себя Таис Афинской. Так что ему еще повезло, что из их отношений получилась всего лишь индийская драма, а не греческая трагедия – все-таки Полина не была Таис Афинской.
У Полины об этих временах сохранилось два воспоминания. Запомнилось ей яркое апрельское солнце, бравурные ритмы латиноамериканских мелодий, удовольствие от тепла и взглядов прохожих, когда проходила она по улице в день после свидания с Глебом. Она наслаждалась ощущениями от прошедшего и упивалась фантазиями о будущем. Виделось ей, как в следующий раз будет она раскована, как скажет ему повелительно: «Иди сюда, мой Нарцисс»; как он сядет на кровати, прислонившись спиной к стене, а она упадет затылком ему на колени и будет смотреть на его красивые широкие плечи и рельефные руки; как непринужденно будет она смеяться в его объятиях; как уверена будет в себе и в нем. Рисуя себе следующее свидание, Полина напрочь отметала всякую рефлексию. Рефлексии не было места в солнечной картине про любовную аркадию. Там царила гармония эротики и порнографии, бесстыдство было наивностью, мысли думались только самые простые и обязательно про что-нибудь приятное («Какая Полина замечательная девица») или высокое («Божья коровка на зеленой травинке – это прекрасно!»). А главное, мужчина на этой картине пребывает в непрерывном восхищении от женщины, которую он по невероятному счастливому случаю может называть своей.
Другое воспоминание Полины – ожидание, окрашенное всеми цветами тоски, от серой скуки до артериально алого отчаяния. Ожидание начиналось на второй день после свидания с мыслей о том, что на этот раз, кажется, слава Богу, не будет никакого ожидания: ведь уже прошла половина дня, а оно не началось. «Посмотрим теперь, сколько времени ты будешь выдерживать характер, пока я стану спокойно заниматься своими делами!» – злорадно думала Полина. Спокойная жизнь продолжалась два или три часа, после чего незваная приходила надежда: а вот он возьмет и придет сегодня, именно потому что я его не жду. Надежда жила, угасая, до позднего вечера, и потом полночи агонизировала. Весь следующий день Полина пребывала в злобном настроении. «Приходить надо, когда тебя ждут, а теперь только попробуй появись!» – час за часом думала она одну и ту же мысль. К вечеру так уставала от собственной злости, что и не замечала, как начинала думать «Господи, хоть бы сегодня он пришел!». Самым тяжелым обычно бывал третий день. Полина ни на минуту не могла отвлечься от своего ожидания, весь смысл мирового бытия сосредотачивался для нее в приходе Глеба. «Пусть он придет!» – умоляла она все небесное воинство. «Он опять не любит меня, – плакала она. – Ну, пусть я дура, стерва и истеричка, но любить-то меня все равно надо!». «Почему никто не сказал мне, что надо сторониться мужчин?! – вопила она, пытаясь перекричать дребезжащий звонок ожидания. – Я не хочу, не хочу, не хочу так больше!». И на следующий день она делала то, чего никогда не делала Таис Афинская, – она разыскивала своего любовника, чтобы навязаться ему.
