Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 21 (всего у книги 22 страниц)
Наталья Сергеевна видела тщетные усилия племянницы, и было пожалела, что уволила из-за нее перспективную работницу. Но Галя скоро расположила к себе цельностью, решительностью и прямотой. Наталья Сергеевна лично занялась профессиональным ростом Гали и для начала отправила ее в командировку в соседний город, где как раз проводился нужный семинар.
Поезд тронулся. Никто не подсел к Гале в купе. Она была и рада этому, и не рада. За две недели жизни в Саратове она получила большой избыток общения, хотелось помолчать. Но с другой стороны, одиночество провоцировало больные мысли, от них делалось пусто в груди, и мир казался обреченным на бессмысленную гибель в самом ближайшем будущем. Галя дождалась проводника, проверяющего билеты, а после его ухода отправилась покурить в тамбур.
У одного окна в тамбуре стояли двое мужчин. Сблизив головы на фоне окна, они вполголоса говорили. Разгоняясь, поезд сильно раскачивался; мужчины ударялись плечами в решетку, предохраняющую стекло. Галя смерила их мгновенным взглядом (на одном заношенные треники, но у него довольно интересный профиль, на другом вполне приличные джинсы, но он слишком коротко стрижен) и встала к другому окну. Закурила. Дым, который она выпускала, лип к ней, словно малярный скотч, облеплял одежду и волосы, неприятно трогал за лицо. Запах чужого дыма был еще более неприятен.
Галя сначала встала к стене, слегка опершись на нее спиной. Украдкой она поглядывала в сторону увлеченных беседой мужчин. За полторы минуты ни один из них ни разу не обратил внимания на Галю, и тогда она развернулась лицом к окну.
Сквозь грязное стекло ноябрь выглядел совсем паршиво. Вдыхая табачный дым и вместе с ним кислый запах тамбура, Галя думала, что со стороны выглядит обособленной деловой дамой, у которой для размышлений целая очередь серьезных тем.
На самом деле она не выглядела ни деловой, ни задумчивой, ни дамой. Высокая, крупная, без ярко выраженных женских изгибов, но с заметным животом, Галя мало походила на киногероинь. Когда-то – может быть, но время ушло. Раньше – давно – у нее были пышные длинные волосы темно-русого оттенка. Сейчас ее лицо обрамляют прилизанные желтые пряди. У юной Гали была молочная кожа и нежный румянец, но со временем румянец превратился в постоянную красноту вокруг носа. Остались, конечно, прямые черные брови и бесстрашные карие глаза, маленький нос с легкой горбинкой и аккуратный, как на полотнах XIX века, рот. Но контуры скул и подбородка расползлись, щеки обвисли, под глазами наметились мешки. Словом, если и подыскивать для ассоциации киногероиню, то это кто-нибудь из британского детективного сериала – там часто дают роли постаревшим и некрасивым актрисам, чтобы передать колорит обычной жизни; в российском кино эта традиция утрачена.
Галя докурила, вдавила окурок в пепельницу, оглянулась на мужчин – они все так же разговаривали, еще более сблизившись головами и держа дымящиеся сигареты на отлете. Дым замысловатыми арабесками отрывался от кончиков сигарет и быстро теряя форму заполнял тамбур.
Галя вернулась в свое купе, села, как прежде, спиной к окну. Дым тамбура пришел вместе с ней – в ее волосах, на ее плечах, на пальцах. Сперва его присутствие раздражало Галю, но она скоро привыкла, как привыкла к виду своего красного лица; и стала думать, что в запахе этом есть пикантность.
– Дым, дым, я не вор! – замахала руками Лариса, перебегая на другую сторону костра.
Посиделки в осеннем лесу были запланированы два дня назад:
– Надо отметить закрытие сезона, пока погода позволяет, – сказал Глеб. Прелесть скользящего рабочего графика в том и заключается, что бывают выходные пятницы, четверги и даже понедельники.
– Конечно, – отозвалась Лариса. У нее неделю назад начался опуск и она была готова к любому движению, тем более с мужем.
Как обычно, они взяли с собой много вещей, но ничего лишнего, – лишь то, что обеспечило бы максимальный комфорт. За годы походной практики Глеб научился быстро и безошибочно составлять список необходимого, а потом компактно и рационально укладывать нужные вещи в два рюкзака – в свой, разумеется, побольше.
Костер еще только разгорался и сильно дымил. Глеб отошел к рюкзакам, чтобы достать раскладные маленькие стульчики и пледы. Лариса все бегала от дыма. Неловко отпрыгнув, она толкнула Глеба, оба повалились в листву и скатились с небольшого пригорка. Какое-то время они лежали на земле. Глеб смотрел в небо, а Лариса уткнулась лицом ему в грудь.
– Все-таки не июль, – сказал Глеб.
– Да, у костра лучше, – отозвалась Лариса.
Они вернулись к огню и подбросили дровишек.
Потом Глеб устроился на стуле с пледом на плечах, закурил, щурясь на костер. Костер хорошо разгорелся, почти не дымил, и тот дым, который все-таки выходил из него, быстро уносился вверх, оставляя несильный запах. Глеб опустил сигарету и, принюхиваясь к дыму, смотрел на Ларису. Лариса разбирала провизию. Довольно долго на их поляне было слышно лишь поскрипывание дубовых веток, шуршание пакетов да потрескивание дров в огне.
С тех пор, как Глеб решил жениться на Ларисе, он считал ее идеальной для себя парой. Она не разочаровывала его. И только месяца полтора назад Глеб впервые подумал, что, может быть, он ошибался в жене. «Хотят мужики или нет, мы всегда сами в конце концов решаем, когда рожать, а когда не рожать», – сказала Лариса, заканчивая разговор о беременности своей подруги. А потом выяснилось, что это был разговор о беременности Ларисы. А потом случился выкидыш, и Глеб очень подозревал здесь умысел.
Ничего не было для Глеба святее продолжения рода. Отчего-то он очень ценил способность человека к воспроизводству себеподобных, и особенно трепетно относился к своей потенциальной способности. До сих пор он уступал желанию Ларисы и откладывал работу над потомством. Но тем не менее считал, что уступает он с позиции сильнейшего, в любой момент может перестать уступать и будет прав. По его убеждению, вопрос о потомстве решает мужчина, а женщина тут – ничего не попишешь! – лишь исполнитель замысла творца.
Эта доктрина покоилась в основании представлений Глеба об устройстве семьи. Он мнил ее настолько естественной, что даже никогда не обсуждал вопроса о родительном главенстве с Ларисой. Сказать, что позиция Ларисы в этом вопросе оказалась для него сюрпризом, – ничего не сказать. Он был настолько поражен, что в последующие за разговором два дня молчал с Ларисой. Не потому, что разозлился и огорчился – от изумления. Вслед за удивлением к нему пришли другие мысли. Он задумался о целесообразности брака с женщиной, которая полагает, будто может решать сама, рожать ей мужниного ребенка или не рожать.
Он размышлял об этом практически всякую свободную минуту – нужды нет, что свободных минут у хирурга городской больницы немного. Он исподволь наблюдал за Ларисой и заметил, что дома она рассеяна и часто роняет вещи. Что у нее красные пятна на лбу и подбородке. Что она грызет указательный палец, когда зачитывается журналом, а потом этим измусоленным пальцем переворачивает страницу. Что... Словом, много такого, чего прежде не замечал. Образ Ларисы сделался серым, как неотбеленная вата. А Глеб продолжал бесстрастно созерцать.
Когда материала накопилось достаточно, Глеб сел думать о будущем. Но только он задумался, как зазвонил телефон, и его однокашник Пашка сообщил, что у Ларисы случился выкидыш, что он сам ее почистил и все в порядке.
«Поразительное вероломство!» – во весь голос крикнуло сознание Глеба. Образ Ларисы превратился в пустое место. В момент из жильца семейного пансионата Глеб превратился в участника одиночной регаты. Вздымались возмущенные волны, били пенными кулаками в иллюминаторы; нависали страшным бабаем небеса, и наотмашь хлестали по лицу струи дождя.
«Она обманула меня в самом важном, что вообще может быть. Я не знал этой женщины».
... ее глаза над хирургической маской, огромные голубые глаза, как дополнительные прожекторы, светят, когда она мельком взглядывает на него, подавая инструмент...
«Этот выкидыш – результат ее умысла. Нет сомнения, что она сама его спровоцировала».
... ее прохладные мягкие пальцы легко массируют его голые плечи; она наклоняется, щекочет ему ухо губами и смеется на его гримасу, а кругом лето и запах лесного цветения...
«Оставаться вместе не имеет смысла. Развод.»
... она сидит с журналом в кресле, уже давно; и вдруг в какой-то момент взглядывая на нее, он видит, что она не читает, а смотрит на него поверх страниц; смотрит с такой лаской, что он теряется...
... она почти бежит по коридору больницы, врывается в ординаторскую и попадает прямо ему в руки; обхватывает его за шею, и они так счастливы...
... она одинокая, маленькая лежит в палате, плачет, боится, казнит себя.
«Мы были так счастливы. Нет, не хочу оставаться без нее».
И Глеб решительно, как настоящий морской волк, закрутил штурвал, разворачивая яхту. Буря в его душе улеглась далеко не сразу, но он твердо шел выбранным курсом.
Лариса ни минуты даже не догадывалась, как близка была к краху ее семейная жизнь. Но даже знай она, какой неимоверный поворот совершил Глеб ради любви, и тогда она не могла бы испытывать перед ним большего благоговения. Она буквально пылинки с него сдувала: подходила тихонько, когда он был чем-то занят, и сдувала застрявшую в волосах пушинку или заметную на плече какую-то песчинку. «Святой человек,» – думала Лариса, глядя на Глеба.
«Какая же она все-таки кошечка,» – думал Глеб, наблюдая, как Лариса вынимает цыпленка из маринада и заворачивает его в фольгу, чтобы потом закопать в угли.
Лариса, наверное, и впрямь похожа на кошечку. У нее светло-рыжие коротко остриженные волосы, мягкие-премягкие даже на взгляд. Под длинными рыжеватыми бровями – голубые огромные глаза, а ресницы, хоть и нередкие, но едва заметны. На вздернутом носе четко прорисованы веснушки, они темнее, чем волосы. Большой рот легко складывается в красивую улыбку. Кожа белая-белая – всюду, и на лице, и на мягком теле, у которого покатые плечи, маленькая грудь, выпуклый животик... Хочется ее трогать и гладить, – почему же не кошечка?
Вот Глеб – тот определенно медведь. Широкая кость с годами будто стала еще шире, и Глеб весь как-то раздался, хотя вовсе не заплыл жиром. Его лицо, имевшее в юности четкие контуры, теперь тоже раздалось, и черты несколько расползлись. Но и тогда, и теперь про его лицо можно было говорить, что оно топором рублено: небольшой лоб с выдающимися надбровными дугами, широкие и высокие скулы, слегка западающие щеки и мощный подбородок. У Глеба маленькие серые глаза под густыми светлыми ресницами, большой нос картошкой и рот с чувственными губами. Густые блондинистые свои волосы он давно стрижет под машинку, оставляя два миллиметра.
Лариса закопала цыпленка в угли, подошла к Глебу и села рядом с ним на свой стульчик. Угли костра мерцали своим прекрасным ни на что не похожим цветом. Легкий дым, никому не мешая, наполнял пространство вокруг костровища горьковатым, но таким приятным запахом. Глеб и Лариса смотрели на угли и набирались осенью, чтобы хватило до весны.
Чуча сидела в десятом ряду большого конференц-зала и страдала от удушливого запаха соседки. Грудастая тетя под пятьдесят имела все возрастные проблемы разом, в том числе потливость и кошмарно пахнущий пот. Чуча молилась о скорейшем перерыве, но выступающие не иссякали (господи, сколько же пиарщиков развелось!), и Чуча опасалась, что ко времени перерыва сама пропахнет этим потом.
Наконец на экране плазмы промелькнули последние кадры, иллюстрирующие чей-то проект-прорыв, и объявили блин-брейк. Теперь на всех конференциях были кофе-брейк, чай-брейк, пепси-брейк, сэндвич-брейк – в зависимости от того, что у организаторов значилось главным блюдом. Чуча схватилась за глаз (вроде как ресничка попала) и с шипением «Простите, позвольте» отпихнула ароматную даму, мгновенно исчезнув в толпе спешащих на блин-брейк.
В вестибюле стояли накрытые белыми скатертями столы. За столами едва успевали поворачиваться раздатчицы – молоденькие девушки в голубых форменных платьях. Прибывшие на конференцию гости с аппетитом подметали блины, запивая их чаем из одноразовых стаканчиков – кто прямо у столов, а кто в некотором отдалении. Кто-то в уголочке поедал из мисочки сметану, заготовленную всем под блины. Кто-то пришел со своим и меланхолично прикладывался к изящной фляжке. Кто-то думал, что попал в высший свет и робко наблюдал от окошечка. Зрелые и опытные разбрасывались улыбками и свободно затевали беседу с кем угодно. Молодые и наглые примазывались к разговору и щеголяли собственным мнением. Блины быстро закончились, шум многократно возрос. Теперь уже все говорили со всеми.
Чуча свободно двигалась в толпе, распрямив стан, расправив плечи, раздавая на все стороны приветственные кивки и возгласы, и улыбки. Она то и дело сходилась со знакомыми, обменивалась с ними фразами и проходила дальше. Со стороны можно было подумать, что Чуча куда-то целенаправленно идет, на самом деле, она двигалась по кругу.
– Дарья! – окликнули ее слева.
Чуча повернулась и вступила в разговор с Владиславом, начальником пиар-службы городской администрации. Владислав был ровесник Чучи, маленький, страшненький, толстый и косоглазый. Подчиненные злорадно говорили про него: «Пошел Владислав куда глаза глядят да и разорвался». Но у Чучи с ним давно установился игривый стиль общения.
– Девочка моя, я смотрю, ты ни одной конференции не пропускаешь. Не опухла еще от этой скукоты?
– Ах, папочка, где же еще в нашем городе встретишь интересного мужчину?
– Ну я так и думал, что ты здесь по работе, – хохотнул Владислав.
– А ты не от дела ли лытаешь?
– Как всегда, милочка, как всегда. И тебе предлагаю лытнуть. Поехали отсюда прямо сейчас, закатимся в «Околицу». – «Околицей» назывался загородный гостиничный комплекс.
Чуча покачала головой, улыбнулась ласково и легонько щелчком сбила с плеча Владислава кучку перхоти.
– В понедельник, конечно, перетруждаться не следует, но и в «Околицу» ехать не время.
– Жестокая! Вот всегда ты так!
Проговорив еще несколько фраз, Чуча отделалась от Владислава. До конца конференции оставалось не менее трех часов.
Чуча вернулась в зал, оглядела его, не отходя от дверей. Ее соседка была уже на месте. Чуча посмотрела-посмотрела, развернулась да и ушла.
На улице она глубоко вздохнула. Воздух был холодный, освежающий. Чуча подняла воротник плаща и направилась по аллее к перекрестку, от которого рукой было подать до ресторана «El Patio».
Время было обеденное, и Чуче повезло, что нашлось свободное местечко. Не заглядывая в меню, Чуча сделала заказ. Официант удалился. Чуча оперлась локтями на стол, положила подбородок на раскрытые ладони и стала рассматривать людей в зале. Это занятие ей скоро прискучило: люди были до зевоты неинтересные. Чуча достала из сумочки зеркальце и посмотрелась в него. «Интересная бледность, глубокий взгляд, и локоны лежат прекрасно», – был ее вывод. Чуча с утра чувствовала кураж, и ей страсть как хотелось, чтобы нашелся сегодня достойный зритель и слушатель.
Она вспомнила, что день, когда Нелюбов сделал ей в «El Patio» предложение, тоже был понедельник. Оглянувшись на окна-витрины, Чуча увидела, что дворик пуст – администрация подготовилась к зиме.
Из динамиков негромко звучала знойная испанская гитара. Чуча могла бы подумать, что эта музыка неуместна сейчас, когда мрачная осень обступила со всех сторон и никакой надежды на тепло и свет еще добрых четыре месяца. Но она ничего не чувствовала ни по поводу осени, ни по поводу музыки; это ей было все равно.
Даже то, что Нелюбов больше трех недель не кажет глаз, не звонит и ни одной смски не прислал, не слишком волновали Чучу. Он всегда возвращается. Он не может не понимать, что на этот раз у него не так много времени, чтобы вернуться. А значит, он поторопится, и не станет, как в прошлые разы, годами выдерживать характер.
Чуча усмехнулась. Он полагает, что выиграл. Как всегда, дурачок. Вечно он попадается на ее поддавки. Стоит только подставить ему ферзя, он забывает про все, бросается на подсадную утку, и ставь ему мат с какой угодно стороны. Небось сейчас таскается по кабакам и радуется, как он круто ее сделал, умотав тогда под дождь. Чуча покачала головой.
Кого действительно жаль упустить, так это Ивана. Даже в ее мире, богатом на мужчин, такие экземпляры встречаются нечасто. Но жизнь не завтра заканчивается. Полина Ивана отшила, красавец нуждается в утешении...
Словом, Чуча была настроена исключительно оптимистично. Приступы оптимизма были с ней всегда, когда случался хотя бы намек на перемены. Стабильность рождала в ней тоску и истерики.
Официант принес салат. Едва Чуча занялась едой, подошел администратор и с извинениями попросил позволения посадить к ней за столик гостя. Дескать, Чуча в зале одна сидит без компании, а гость – голодный иностранец.
– Белый? – спросила Чуча. И после утвердительного ответа сказала: – Ладно, давайте сюда своего иностранца.
Иностранец оказался очень европейского вида мужичок за пятьдесят, седовласый, с профессорской бородкой, в очках, с добротным пузиком. Он раскланялся с Чучей и спросил: – Do you speak English?
– My English isn't very rich, but I can talk about nice trifles.
Дальнейшая беседа проходила на английском.
Американец Джон, прибывший в Россию on business, внимательно расспросил Чучу о ее занятиях, не забыл поинтересоваться, нравятся ли они ей, и начал знакомить русскую красавицу со своими недалекими планами на досуг.
– Сегодня вечером я приглашен на вечеринку к моему партнеру. Не хотите ли присоединиться к нам?
– Maybe, – улыбнулась Чуча.
Почти не делая паузы в словах, американец стал нахваливать русскую природу. Должно быть, от богатства природы происходит особенный талант русских в искусстве.
– Завтра я иду на балет вашей знаменитой труппы. Tchaikovsky. Не хотите ли составить компанию?
– Maybe, – улыбнулась Чуча.
О душевности русских слагают легенды, словно и не замечая чучиных maybe, продолжал американец. Но совершенно напрасно американцам отказывают в умении дружить.
– На днях сюда приедут мои друзья, с некоторыми из них мы знакомы больше двадцати лет, и за это время ни разу не поссорились, хотя ведем общие дела. Хотите познакомиться с ними?
– Мaybe, – улыбнулась Чуча и принялась за суп.
Американец не стал ни на чем настаивать. Даже не предпринял попытки расшифровать ее ответ. Видно было, что он заинтересован, но не собирается переплачивать.
Чуча сдержала слово и до конца обеда болтала о nice trifles. Расплатившись, она пожелала Джону удачи и поднялась. Американец кивнул, едва взглянув на нее. Чуча фыркнула и ушла.
Было около трех часов. Возвращаться на конференцию ей совсем не хотелось. На работу – тем более. Она неспеша пошла по улице, праздно пялясь на витрины и автомобили. По дороге Чуча встретила знакомую и хотела затащить ее в кафе, но та торопилась по делу, и пришлось Чуче дальше идти одной. Народу вокруг было мало, никому не было до Чучи дела, а ей все-таки хотелось компании. Но искать компанию по безделью днем в понедельник – занятие достаточно безнадежное. Однако очень было жаль, что так удачно уложенные локоны пропадают без должного внимания. Чуча решила дать судьбе последний шанс и зашла в маленькую кофейню, пользующуюся популярностью у разной творческой молодежи.
Она осмотрелась. Столики в кофейне были такие маленькие, что едва ли на них поместилось бы что-то, кроме трех чашек кофе. В центре зала сидели два юных гитариста (гитары в чехлах стояли прислоненные к их стульям). Через столик от них молодой человек неопределенных занятий помешивал ложечкой в чашке с эспрессо. Рядом с чашкой стояла полная рюмка. Чуча села в уголок, откуда видно было весь зал, заказала кофе с коньяком и закурила.
Молодой человек с эспрессо сидел, весь погруженный в свои мысли. Юные гитаристы время от времени посматривали на Чучу, но это были совсем зеленые юнцы, с нежными, как у девушек щеками. Чуча покачала головой и принялась за кофе.
Колокольчик на двери звякнул, и она подняла голову, чтобы увидеть вошедшего. Ничего интересного – две девчонки.
Чуча допила кофе, так никого и не дождавшись. Юные гитаристы скоро подкатили к девчонкам, затоковали, прерываемые девичьими кокетливыми повизгиваниями. Чуча с чувством легкой досады вышла на улицу. На третьем шагу у нее подвернулся каблук, и она чуть не упала, но не без грации выровнялась и зашагала по тротуару, как по подиуму.
Черный плащ, приталенный, до колена, был распахнут. Сочно-синяя обтягивающая трикотажная кофточка сидела идеально. Черная юбка длиной чуть выше колена тоже была облегающей. Стройные ноги прекрасно смотрелись в чулках цвета «загар». Синие кожаные туфли на шпильках больше не подводили, шаги получались четкими и аккуратными. На длинном тонком ремешке, перекинутом через плечо, болталась маленькая синяя сумочка. Образ складывался романтичный, грациозный и стремительный.
Чуча направлялась в один известный бар, который открывался ближе к вечеру. Как раз когда она дойдет туда, наступит время открытия. Уж там-то она всегда находила себе и зрителей, и слушателей. Там она умастится на высоком стуле (ее тонкая гибкая фигура замечательно смотрится на барном стуле), обопрется на стойку и пусть все смотрят на ее роскошные волосы. Свои каштановые волосы Чуча расчесывает на прямой пробор, завивает в крупные локоны, и они падают каскадом – сзади до пояса, спереди до плеч, обрамляя лицо. Лицо у Чучи вытянутое, несколько лошадиное, на лбу и возле рта отчетливые длинные морщины, но они ей даже идут. Глаза карие, с зеленцой, большие, расположенные несколько ближе, чем надо бы; нос длинный, с утолщенным концом; рот большой, губы тонкие.
Вот она придет вся такая звезда в завсегдашний свой бар, сядет у стойки и проведет вечер понедельника так, как всяким там лууузерам и не снилось.
Нелюбов ужасно нынче не выспался, это ощущалось весь день, а к вечеру так обострилось, что он вызвал такси и отправился прямо домой сразу по окончании рабочего дня. Нелюбов уже три недели удивлял директора тем, что являлся в офис и уходил из него ровно во столько, во сколько предписано было уставом предприятия. А если отлучался, то только во время обеденного перерыва и не более, чем на час. Впрочем, отлучался он за три недели раза два. Один из них сегодня.
Вспоминая об этой сегодняшней отлучке, Нелюбов поежился на заднем сиденье такси и поспешно отвернулся смотреть в окно. Фасады центральных улиц города были освещены фонарями и неоновыми огнями торговых заведений. Избыток света здесь компенсировался темными дворами везде. Был час пик, и машина простаивала почти на каждом перекрестке. У Нелюбова было много времени, чтобы смотреть в окно на витрины и прохожих. Архитектура никогда не занимала Нелюбова, да и разглядывание прохожих не было его любимым занятием, разве что весной, когда девчонки красуются в мини-обновках. А на девчонок город был богат. Чего не скажешь об архитектуре – Великая Отечественная война почти полностью уничтожила город, послевоенные строители не старались восхитить потомков, а дикий коммерческий разгул последних десятилетий превратил неказистый, но вполне определенный облик улиц в записки сумасшедшего архитектора, где из-за купеческой гостиницы выстреливает вдруг стеклянная офисная башня, а к первому этажу строгой «сталинки» прилепливается дюжина разномастных крылечек.
Архитектура, словом, не занимала Нелюбова, но тут уж делать было нечего, он покорно изучал декоративные изыски входа в ночной клуб «Жареные гвозди», меланхолично отвлекаясь на мимолетное созерцание прохожих. И вдруг увидел Полину. Она праздно шла среди других, помахивая концом длинного коричневого шарфа, и озиралась, будто ожидала кого-то встретить. Нелюбов хотел открыть дверь и окликнуть ее, но в этот момент машина тронулась. Нелюбов покорился судьбе. В противном случае он рассказал бы Полине, что из-за ее красноречия он нынче выставился полным идиотом. «И чего я, в самом деле, послушал ее? – проворчал Нелюбов. – Зачем поперся к Катьке?».
Вообще-то, и к Полине незачем было идти вчера. Но Нелюбов вспомнил про нее, про то, как мило иногда бывало посидеть с ней. А ему последние три недели очень не хватало внешнего уюта. Внутренний порядок он навел быстро – для этого достаточно соблюдать биологический и рабочий режимы. В периоды душевных бурь Нелюбов всегда приводил свою жизнь к знаменателю режима, запирал себя в клетку распорядка, и это быстро приносило ему успокоение. Но вот внешняя среда обитания что-то не радовала. То ли в его квартире было недостаточно чисто, то ли не хватало рюшечек на занавесках, то ли надо было кошку завести... И вот поперся, болван, за нежным уютом к старой знакомой Полине.
Полина очень удивилась его визиту и, кажется, вовсе не обрадовалась. От шампанского отказалась, на улыбки была скупа, пристально поглядывала поверх чашки с чаем: поглядит несколько секунд и глаза опускает. И все равно Нелюбову возле нее было лучше, чем в пустой квартире, где он промаялся все воскресенье до вечера.
Он рассказывал Полине новости. Про беспрецедентный проект, которым сейчас занят на работе. Про грядущий обвал доллара, после которого мы все умрем. Про гастроли самой голубой в стране «звезды», – «звезда» подралась с местным осветителем, теперь его коллеги
не позволяют приезжим освещать концерт; митинги, саботаж, запои в знак протеста, – мир искусства в шоке...
Полина реагировала вяло, но вежливо. И хотя Нелюбов видел, что для душевных излияний время неподходящее, удержаться не смог. Выдержав некоторую паузу после очередной новости, сказал:
– А я ведь тут чуть было совсем не женился!
Полина поставила чашку на стол, отодвинула ее, навалилась на столешницу локтями и грудью и вперилась в Нелюбова глазами.
– Это на ком же?
– Никогда не поверишь. На Чуче.
– Ах, вот оно что! Вон по ком звонил колокол...
– Да, представляешь? Спроси меня сейчас: с чего вдруг я решил жениться на ней? Черт знает.
– Да? А я думала, у вас давние отношения.
– Отношения? Что ж, пожалуй. Только это не те отношения, для которых свадьба – логичное завершение. В данном случае все наоборот: женитьба категорически противопоказана. Вот у нас с тобой. Тоже давние отношения. Отчего ж мы не женимся?
– Ты никогда не предлагал, – сказала Полина.
Нелюбов икнул от неожиданности.
– Нет-нет, успокойся, я пошутила!
– А-а. А то у меня такое складывается впечатление, что все женщины вокруг сговорились выйти за меня замуж.
– Ну что ж, парень-то ты завидный, – прищурилась Полина. – Только я думала, что Чуча давно всех других претенденток отсеяла.
– Какое там! – махнул рукой Нелюбов. – И чего вам, бабам, спокойно не живется?
– Ну как... У нас... типа инстинкт. Надо замуж.
– Всем?
– Всем.
Нелюбов вроде задумался. Полина склонила голову, чтобы почесать лоб, и не поднимая глаз спросила:
– Так почему же ты не женился на Чуче? Кто кого послал?
– Ты еще спрашиваешь. Я, конечно. И не послал, а улизнул в последний момент. Это, знаешь, классическое положение: бегущая замуж невеста и жених, бегущий из-под венца.
– Чуча, наверно, расстроилась.
Нелюбов скривил губы и не ответил.
– И долго ты так будешь бегать из-под венца? – спросила Полина.
– А что?
– Ну, видишь ли, если ты вообще не намерен жениться никогда и ни на ком, то тебе вообще не следует подходить к женщинам, в противном случае ты совершаешь заведомо непорядочный поступок.
– Ты серьезно? – искренне удивился Нелюбов.
– Конечно! Поиск пары – это закон природы. В молодости к этому поиску относишься более легкомысленно, спокойно воспринимаешь короткие отношения, перебираешь партнеров, как мотыльков-однодневок, но подспудно все равно имеется в виду брак. Перебираешь и постоянно спрашиваешь: он или нет? Когда созревают мозги, секс становится не так увлекателен сам по себе. Уже точно знаешь, что не обязательно спать с человеком, чтобы понять, твой он или нет. Поиск ведется с уже более верным прицелом. Но этот поиск ведется всегда, на любом жизненном этапе любой женщины. И если мужчина не хочет, чтобы его кто-нибудь нашел, он должен отойти в сторону и не мешаться. А то ведь из-за него женщина может проглядеть настоящего соискателя.
– Значит, секс тебя уже не увлекает? – усмехнулся Нелюбов. – А кто завлекает красавцев по кабакам?
Полина опять опустила голову – почесать лоб.
– Если я справляю Новый год, – сказала она, – это не значит, что верю во все, что про него говорят. Если я завлекаю красавцев – это не значит, что я думаю, будто секс – самая важная вещь на свете.
– Да брось. Секс – это единственная движущая сила человечества. Почитай историю – там один сплошной секс. Секс – это вещь, с помощью которой можно решить все вопросы. На своем уровне, конечно, и если ты имеешь достаточно сексуальности. Нет ничего более жалкого, чем человек, лишенный сексуальности. Я встречал таких. Болтаются по жизни, как дерьмо в проруби, никому не нужны, ничего не могут изменить, ни к какому берегу не пристанут. Секс – самая важная вещь на свете, Полина.
Полина ответила не сразу. Она думала про Катю. Про то, как та глядела в потолок пустыми глазами. Как медленно и тяжело ступая, передвигалась по квартире, будто после долгой-долгой болезни. Как не могла улыбаться. И как поднялась навстречу Варягу, вдруг сразу ожившая...
– Одна моя подруга, – медленно заговорила Полина, – недавно ушла от мужа. У нее с мужем было все хорошо, они давно женаты и очень подходили друг другу. Но вот появился человек и, что называется, увел ее.
Полина сделала паузу, посмотрела на Нелюбова. Нелюбов слушал с большим интересом.
– Этот человек, – продолжила Полина, – очень сексуален. Да, сексуальные люди обладают определенной властью. Особенно по отношению к неискушенным.
– А что же, – перебил Нелюбов, – твоя подруга не первый год замужем, и все еще неискушенная?
– Заниматься сексом и быть сексуально искушенным – это разные вещи, тебе ли не знать, – сухо ответила Полина.
– Ну-ну, и что же?
– Он несколько месяцев дурил ей голову своей невозможной сексуальностью и все-таки уговорил уйти от мужа. А когда она ушла, он бросил ее на следующий же день. Это, кажется, распространено среди людей с сексуальностью выше среднего. Она, конечно, плакала. А потом пришел муж и забрал ее обратно домой. И знаешь что? Они теперь очень счастливы. Потому что, отмывшись от грязи и уняв боль, с особенной силою чувствуют, как дороги они друг другу. И никакая шелупонь не может разбить настоящих супружеских отношений. Хотела бы я знать, тот мега-сексуал так же счастлив сегодня?
