Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 22 страниц)
Чуча устроилась напротив Ивана и сердечно поинтересовалась у Полины ее самочувствием.
– Ох, и напилась же ты тогда, матушка! Надо быть осторожней. Не каждый же раз будут попадаться участливые мужчины...
Полина повернулась к Ивану.
– Она хочет сказать, что я часто напиваюсь до бесчувствия. – И она отсалютовала ему бокалом.
– Это правда? – серьезно спросил Иван.
– Конечно.
Нелюбов высмотрел официанта и теперь был занят привлечением его внимания. На лице Кати отчетливо проступило выражение отчаяния и беспомощности.
– Не наговаривай на себя, дорогая, – говорила тем временем Чуча. – Не слушайте ее, Иван. Вы, если хотите что-то о ней узнать, спросите лучше меня. У Полины неадекватная самооценка, она часто думает о себе хуже, чем есть на самом деле.
– Это сегодня какая-то мания, говорить обо мне, – заметила Полина. – Нелюбов, например, рассказал Ивану, что я дон Жуан. Интересно, что расскажешь ты.
– Ты дон Жуан?! Глупость какая! Полина и не посмотрит на мужчину, пока трезвая. Она вообще редкая скромница. Она, знаете, из тех, кто сиротливо жмется на остановке и ждет, пока все уедут, чтобы наконец забраться в автобус. Разве дон Жуаны такие бывают?
Нелюбов дозвался официанта.
– Нам еще бокальчик. И еще кувшин. Мне принесите жаркое и салат – вот этот. Катюш, ты что-нибудь будешь? (Катя встрепенулась, но он не дал ей слова и практически без паузы заказал для нее мороженое.) С фруктами, да. Чуча, тебе – морской салат. Полин, для тебя, пожалуй, цыпленка. Иван, как насчет говяжьего языка? Тогда это все, спасибо. Между прочим, Чуча, я все слышал. Дон Жуаны бывают разные.
– Глупости! – крикнула Чуча и тут же перешла на грудное контральто. – Дон Жуан – тип вполне определенный, и вариантов тут быть не может. А как вы думаете, Иван?
– Я мало знаком с этой темой, но полагаю, что дон Жуан, действительно, вполне определенный тип. Причем, исключительно мужской. Все, что есть пленительного в доне Жуане, – это как раз то, что всегда пленяет женщину в мужчине: сила, ум, власть. Женское очарование имеет совсем другую природу.
– Слабость, глупость, покорность? – спросила Полина.
– Умение вести себя так, что хочется защищать ее до последней капли крови.
– Давно я не слышала от мужчины подобных слов, – сказала Чуча проникновенно. – А я из тех женщин, которых хочется защищать, как вы думаете?
– Безусловно, – улыбнулся Иван.
Нелюбов придвинулся к Чуче, и если бы стол был кораблем, он непременно перевернулся бы – слишком много народу скопилось на одном его краю, и слишком одинокой осталась Катя на другом. Нелюбов зарылся носом в волосы Чучи.
– От кого тебя надо защищать, дорогая?
Чуча дернула плечом, отстраняясь.
– Ой, Нелюбов, от кого ты можешь защитить!
Нелюбов обнял ее за талию.
– Тебя – от кого угодно.
Чуча обеими ладонями уперлась ему в плечо и стала плавно отталкивать. Нелюбов позволил оттолкнуть себя, чтобы в следующий момент еще сильнее навалиться на Чучу. Она снова отталкивала – он снова поддавался и снова падал на нее. Полина обернулась на Катю. Та сидела с вытаращенными глазами. Она не услышала, как Полина предложила ей выпить и не увидела протянутого бокала. Она смотрела, как Нелюбов, блистая улыбкой, играет с Чучей в усовершенствованную игру «по кочкам, по кочкам...». Иван доедал мясо по-кастильски.
– В данный момент меня ни от кого защищать не надо, – пела Чуча. – Завтра приходи, я скажу тебе, кого убить.
Нелюбов приник к ее уху и зашептал что-то, видимо, очень щекотное, потому что Чуча захихикала и, чтобы избавиться от его шепота, прижала ухо к плечу.
– Кирилл! – крикнула Катя. – Кирилл!
Нелюбов повернулся было в ее сторону, но тут Чуча грудью легла на стол и спросила у Ивана:
– А у вас уже есть кого защищать?
– Нет, – ответил Иван и отправил в рот последний кусочек мяса.
Нелюбов снова старательно зашептал Чуче. Она уже без смеха выслушала его и, когда он закончил, очень серьезно посмотрела ему в лицо. Он и глазами, и бровью, и ртом, и носом, всем собой, до последнего волоска, подтвердил, что сказанное им – истина в единственной инстанции. Чуча бросила взгляд на Ивана, – Иван как раз наливал Полине вина.
– Знаете, мы, пожалуй, уже поедем, – сказала Чуча, поднимаясь из-за стола и закидывая за плечо сумочку.
Нелюбов взял пиджак, лежавший справа от него на лавке, обшарил и вытащил из внутреннего кармана бумажник. Зачерпнув из бумажника стопку купюр, он бросил их на стол и поднялся вслед за Чучей. Они так быстро и слаженно покинули patio, будто репетировали годами. Испанская гитара визжала им что-то вслед на пределе своих возможностей.
На выходе из ресторана несколько таксистов сосредоточенно поджидали клиентов. Чуча выбрала машину побогаче и сразу залезла в салон, хоть водитель объяснял ей, что сейчас не его очередь ехать. Нелюбов устроился рядом с Чучей, обхватил добычу руками, сказал таксисту адрес – Чучи, – и склонил голову на женское плечо. Софиты погасли. Танец закончился. Танцор устал. Всего несколько секунд потребовалось, чтобы он обмяк и погрузился в глубокий спокойный сон.
В «El Patio» под крышей из синтетической соломы рыдала Катя. Рыдала так, как плачут дети, пьяные и люди, у которых на всем белом свете ничего не осталось. Катины рыдания звучали так искренне и безнадежно, что Полина даже не пыталась утешать ее.
Из дневника Полины***Свобода досталась нам по ошибке и до сих пор бежит у нас впереди разумения. Свобода слова используется для того, чтобы посочнее обругать кого-нибудь, свобода совести – для того, чтобы поступать, как выгодно... И, льстя себе, мы все время выписываем какие-то новые свободы, как будто ждем, что вот-вот – и количество перейдет все-таки в качество.
В 1997 г. в Валенсии собрались со всего света сексологи и сочинили «Декларацию сексуальных прав». Без этого, решили они, список фундаментальных и всеобщих прав человека неполон. Первым пунктом в Декларации стоит право на сексуальную свободу. Она «включает возможность полностью выразить свой сексуальный потенциал, однако исключает все формы сексуального принуждения, эксплуатации и злоупотребления в любое время и в любых жизненных ситуациях».
Ну так и чем провинился Нелюдин? Он выразил свой потенциал – имеет право. Принуждал? Но Катя сама согласилась на уход. Эксплуатировал? Разве что собственное обаяние и потенцию. Злоупотреблял? Пожалуй – Катькиной доверчивостью. Но, черт возьми, она хотела бурь и потрясений – он дал их.
Ах да, там, в декларации, в седьмом пункте упоминается об «ответственных сексуальных отношениях». Буквально: «право на свободное сексуальное общение, включая вступление в брак, развод и создание других ответственных сексуальных отношений». Но кто установит ее, меру ответственности?
Ответственность предполагает самоограничение, и поэтому постоянно вступает в противоречие с нашими правами и свободами. При распространенной сегодня установке на серийную моногамию – поживем, сколько сможем, с одним, потом, если повезет, найдем другого, – я не знаю, что такое «ответственные сексуальные отношения». Если все вокруг говорят (трактуя таким образом различные декларации всеобщих прав и свобод), что моя профессия, семья, религия – временные и при моем желании в любой момент могут быть заменены другими, откуда во мне возьмется ответственность перед ними? Ответственность, по-моему, возникает тогда, когда человек понимает: другого не будет, потому что не должно быть. Только в том случае, когда выбор делается навсегда (а это обусловливается общественным законом, писаным или неписаным – неписаным даже лучше), только тогда к выбору относятся серьезно и ответственно. И тогда, сделав выбор, стараются, чтобы он оставался правильным. Если же я со всей очевидностью знаю, что никто не осудит меня за ленность души и ума, стану я париться, ломать голову над тем, как вернуть осложнившиеся отношения в русло гармонии? Да ни в жизнь. В мире три миллиарда мужиков. Или даже больше. Зачем же я буду с одним мучаться?
Так что я допускаю, что Нелюдин всякий раз строит «ответственные отношения». Но исчерпали себя отношения – закончилась и ответственность. А как вы думали? Каждый хрюшонок имеет право, но всем должно быть хорошо? Так не бывает. Если есть право на прекращение отношений, оно может быть реализовано даже в том случае, когда другая сторона не желает воспользоваться своим аналогичным правом. Как бы не происходил разрыв, это всегда болезненно, и часто для одного болезненнее, чем для другого. Поэтому право на уход – это право причинять боль: себе, другому, обоим, все равно. У нас, конечно, есть право думать о поступке Нелюдина, как нам угодно, но он имеет право потребовать, чтобы мы держали свое мнение при себе.
Интересно, будет ли когда-нибудь достигнуто равновесие между свободой и ответственностью в сознании каждой отдельной личности? Возможно ли вообще всем одинаково понимать свободу и ответственность? Реализуя свое право на труд и свободное самовыражение, одни умные и образованные люди создают телепроект, в котором молодые бездельники напоказ бьют друг другу морды под девизом «Да здравствует любовь!»; другие умные образованные люди собственными средствами создают в провинции общественные музеи, посвященные искусствам и науке. Отчего же такое разное осознание ответственности перед обществом даже и у образованных умных людей?
Резанов умер в какой-то забытой губернии, потому что спешил выполнить обязательство перед Кончитой после того, как соблазнил ее. Нелюдин ушел с Чучей и оставил Катьку в «El Patio» после того, как увел ее от мужа. Почему ж такая разница, а?
Катя всю эту неделю у меня. Хорошо, что Иван помог увезти ее из «El Patio» и доставить ко мне.
У нее абсолютно снесло крышу. Я впервые видела такую истерику. Она рыдала так, что начала задыхаться и почти посинела. Это был форменный припадок сумасшествия. Она вдруг начинала сгребать посуду со стола (один кувшин я не уберегла), вставала и бросалась куда-то бежать, в буквальном смысле не разбирая дороги, не замечая препятствий; она вставала и тут же хлопалась об подпорку навеса, падала на лавку, опять вскакивала и налетала на стол... Ничего извне не доходило до нее: ни слова, ни крики, ни пощечины, ни опрыскивание холодной водой. Не знаю, почему я не вызвала скорую психиатрическую помощь.
Два дня она лежала пластом, не ела, не пила, не разговаривала. Ощущение такое, будто покойник в доме. Вчера вечером она первый раз посмотрела на меня, когда я подошла. А потом начала говорить. Лежала, глядя в потолок, и говорила несколько часов. Слезы текли по вискам, но она ровным голосом рассказала все: и про Варяга, и про Нелюдина. Я напоила ее молоком. Она уснула.
Сегодня она уже почти нормальная. Пожарила картошки к ужину. Пересолила. Решили, что поживет пока у меня, тайком. А что еще могли мы решить? Она понятия не имеет, что делать. Я – тем более.
Сейчас она сидит у телевизора, и я хорошо вижу ее лицо. У нее ужас в глазах и уголки губ оттянуты к подбородку.
Нам бы к свободе да разумения…
Глава 6. В раздумьях и заботах
Закончился сентябрь, и начался листопад. Как будто только и ждал первого октябрьского дня. Листья легко отрывались от ветвей. Безветрие делало их полет совсем коротким. Иногда им удавалось завихриться парой в спирали, но чаще всего они просто планировали вниз – каждый по себе – и укладывались на землю. Это напоминало тихий, чуть протяжный вздох.
Вздыхали по всему городу. Очень печальные вздохи звучали в кухне Полины, – там Катя лепила вареники с картошкой. Сама Полина в комнате строчила заказной реферат: время от времени ей сваливалась подобная халтура. Она выкладывала строчку за строчкой, думая, что добытые этим гнусным занятием денежки можно будет обменять на баночку красной икры, приличный кусок карбоната и двести грамм конфет с нежнейшим пралине… Ужас как надоела гречка и шпротный паштет.
Была пятница, десятый час вечера, и ничто не предвещало перемен в рабоче-траурной атмосфере этой квартиры. Тем не менее атмосфера переменилась, и очень скоро, потому что в дверь позвонили, и когда Катя отворила ее, то в коридор ступил Иван с коробкой пирожных и словами:
– Вот решил проведать, как вы тут поживаете. Не прогоните?
И Катя, и Полина почувствовали себя неловко. Катя – потому что несколько дней назад Иван стал свидетелем ее душевного потрясения, а предстать перед посторонним в полном душевном потрясении – это, по мнению Кати, было в сто раз хуже, чем оказаться голой посреди казармы. Полине же стало стыдно за свой дырявый на локтях оранжевый свитер и отвисающие на коленках гамаши страшного темно-зеленого цвета. Иван-то был – сама элегантность: шляпа, шарфик, плащ, брючная пара, туфли; все такое гармонирующее по цвету и стилю, такое чистое и отглаженное, будто только что из химчистки… А главное, запах. Какой-то потрясающий запах, смесь дорогого парфюма и эксклюзивного табака. Полина безотчетно прижала нос к своему плечу – ну что, прокуренный дешевыми сигаретами, пропитанный перебродившими запахами кухни, давно не стиранный свитер. Кошмар. И только потом Полина почувствовала удивление от того, что Иван вообще решил навестить ее.
Иван продолжал стоять у двери, чуть приподняв брови, слегка улыбаясь и с вопросительным выражением в глазах, но в общем не меняя первоначальной позы. Полина встретилась с ним взглядом и засуетилась от смущения:
– Ну, проходи же, чего стоишь! Катюш, давай свежего чайку заварим, ага? Ничего, если с липой заварим? У меня замечательная есть липа, мама собирает. Давай сюда коробку. О, эклеры! А крем там какой? Сливочный? Боже, какая прелесть! А где такие берут?..
Она, может быть, еще долго тарахтела подобным образом, если бы Иван не прервал ее ответом. Он степенно рассказал, что его приятель держит кофейню («Монтесума»), и работает у него в кофейне замечательный кондитер, у которого эти вот эклеры – коронное блюдо.
– Потрясающе, – сказала Полина и умолкла, размышляя, следует ли предлагать Ивану отведать вареников с картошкой, хоть и не коронное, но все ж таки блюдо тоже не последнего на свете кулинара Кати.
Катя тем временем отряхнулась от муки и взяла руководство в чистые руки.
– Давай сюда плащ и проходи в комнату, – велела она Ивану.
– Чайник поставь и чашки приготовь, – велела она Полине. А оставшись с ней в кухне добавила негромко: – Да переоденься во что-нибудь… не такое домашнее.
– Вот еще! – фыркнула Полина.
– Делай, что говорят! – шепотом прикрикнула Катя.
– Ну ладно, – подумав, согласилась Полина. – Там в шкафу серое платье на бретельках, оно тоже старое, но не такое домашнее. Принесешь, а?
Катя принесла.
– Вот. Переодевайся и иди развлекать гостя. С чаем я управлюсь сама.
Полина поежилась.
– Слушай, а не зря я это платье напялила? Не слишком ли открытое?
Катя скользнула взглядом по матовым плечам Полины и сказала:
– Шикарные плечи. Иди.
Через минуту она услышала завязавшийся в разговоре дуэт меццо-сопрано с баритоном; они обменялись пробными звуками, потом сопрано отважилась на фразу, и баритон ответил ей, но чем дальше, тем длиннее становились рулады баритона. К тому времени, когда Катя приготовила чай, установила чайные принадлежности на большой жестяной поднос и приготовилась все это нести, оттуда вот уже минут пять слышался только голос Ивана. Катя с подносом вошла в комнату.
Полина сидела в своем любимом кресле, поджав под себя ноги; на плечи она накинула ажурную шаль. Иван расположился за столом, развернув стул к Полине. По столу были разбросаны книги и листки бумаги, чистые и исписанные; Иван положил поверх беспорядка локоть, откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу.
– Вот такие вот эклеры, – закончил он какой-то рассказ.
– Я все пропустила? – спросила Катя, проходя с подносом к столу.
– Иван рассказывал детективную историю о создании рецепта пирожных, которые принес, – пояснила Полина. – Оказывается, это совершенно уникальный рецепт, за ним все европейские кондитеры охотились.
– Ну что ж, давайте их попробуем, – сказала Катя.
Она сгребла книги и бумаги на край стола, установила на освободившемся пространстве поднос, налила всем чаю, выбрала один эклер и села со своей чашкой на диван, слева от стола. Иван передал Полине другую чашку и пирожное на блюдечке. Некоторое время молча смаковали.
– Очень вкусно, – признала Катя, съев половину. – Так ты дружишь с этим поваром? Я бы тоже хотела дружить с ним.
– Собственно, я больше общаюсь с человеком, на которого он работает, – ответил Иван. – Но, в принципе, можно устроить знакомство, если хочешь.
– Да нет, это я так, – сразу пошла на попятный Катя. – А ты тоже имеешь отношение к общепиту?
– Нееет! Я фотограф. Работаю в основном с рекламными заказами: буклеты, открытки, каталоги, календари и тому подобное.
– Наверное, хорошо получается, – предположила Катя.
Иван кивнул.
– Неплохо. У меня своя студия. А ты чем занимаешься? – спросил он у Полины.
«А у меня своя библиотека», – хотела бы ответить Полина, но ей пришлось признать, что своей библиотеки у нее нет, и она просто библиотекарь. Правда, раньше она подавала надежды в журналистике. Раздала все надежды, какие могла, и бросила это дело.
– Знаешь, какая-то тупая имитация творчества получалась. Надоело. Просто перестала видеть в этом смысл.
Иван несколько секунд молча смотрел на нее.
– Достойная позиция, – сказал он. И помолчав еще немного, добавил: – У меня всегда было неоднозначное отношение к журналистам. С одной стороны, народ нуждается в информации, и человек, который удовлетворяет эту потребность, заслуживает уважения. При условии, конечно, что он поставляет качественную информацию. Но с другой стороны, мне всегда претило излишнее любопытство как черта характера. А согласитесь, для журналиста это же должна быть основополагающая черта характера.
– Но… может быть, любознательность? – вяло возразила Полина.
– Не думаю. Любознательные идут в науку.
Полина поболтала ложечкой в чашке с чаем и ответила:
– Пожалуй, так. Наверное, мне именно любопытства и не хватило, чтобы остаться в профессии.
Иван удовлетворенно кивнул и сделал глоток.
– Великолепный чай! Минувшим летом я провел две недели на Кубе, и теперь стал большим ценителем чая.
– Почему чая? – удивилась Полина. – Там же кофе.
– Вот именно. Слишком много кофе. Напробовался на всю оставшуюся жизнь.
– А ты на Кубе был в отпуске или по работе? – спросила Катя.
– В отпуске, – ответил Иван. – Но конечно, снимков привез множество, и часть их них пригодилась для работы. Так что не знаю даже, как точнее сказать. Вроде в отпуске, но и по работе. Меня вообще работа почти никогда не отпускает.
– И сейчас? – быстро спросила Полина.
– И сейчас, – улыбнулся Иван. – Например, твоя поза в этом кресле, с шалью на плечах, чашкой в руках, очень подходит для рекламы домашнего уюта.
Катя прикончила третий эклер.
– Это ужасно, все время быть на работе, – сказала она.
– А по-моему, это прекрасно, если работа в удовольствие, – возразила Полина.
– Работа не может быть постоянно в удовольствие, – сказал Иван, – но по счастью, я не все время на работе. Вот, кстати, завтра в кофейне «Монтесума» закрытая вечеринка, что-то вроде осеннего бала. Обещают феерию музыки и вкуса. Я ни минуты не собираюсь там работать. Надеюсь, Полина составит мне компанию.
Полина сделала вид, будто не удивилась.
– Ты же не любишь кофе, – прищурилась она.
– А для меня там чай приготовят, – безмятежно ответил Иван.
«Элегантный небедный красавец зовет на эксклюзивную вечеринку в модное место, – подумала Полина. – Ты, что ли, дура – отказываться?!».
Подумала и согласилась.
Нелюбов был категорически против вечеринки.
– Во-первых, девичник устраивают перед свадьбой, а мы с тобой еще даже заявления не подали. А во-вторых, сейчас вообще не время для каких бы то ни было вечеринок, неужели ты не понимаешь? – говорил он надувшейся Чуче.
– Во-первых, я ни минуты не собираюсь идти на поводу у старозаветных традиций и буду устраивать девичники хоть пять раз на неделе, если мне хочется. А во-вторых, какое это такое особенное сейчас время, что девичники нельзя устраивать? – отвечала Чуча.
Прошло уже почти четыре дня с того момента, как Нелюбов в «El Patio” шепнул ей на ушко предложение. За это время он не только не отказался от своих слов, но и ежедневно подтверждал свои намерения. Нынче, например, принес белую розу и серебряное колечко с бирюзой. Поэтому Чуча забыла всякий страх. Она торжествовала и самым естественным образом желала, чтобы подруги как можно скорее узнали бы и позавидовали ее счастью. Чуче подумалось, что объявить о помолвке с Нелюбовым на специально собранном девичнике – это блестящая идея. Еще бы, столько ошеломленных лиц разом…
– И вообще, – продолжила она отпор Нелюбову, – ты-то чего суетишься? Я сама все организую, сама всех соберу, от тебя ничего не требуется, даже присутствия… Или – (Чуча подозрительно взглянула нà него) – ты почему-то не хочешь огласки? Почему?
– Плевал я на огласку. Кого ты собираешься звать?
– Ну, кого… Всех наших. Аленку, Галку, Полину. Катьку. Лариску.
– Прекрасно. Катька ушла из дома, Галка на грани развода, Ленка в депрессии, у Лары какие-то проблемы со здоровьем, в больницу, что ли, собирается. Полина… не знаю, но судя по общей тенденции, с ней тоже наверняка что-нибудь не в порядке. И ты полагаешь, что при таком раскладе кому-то есть дело до твоего девичника?
– Вот как раз и развеются! – заявила Чуча.
И сколько Нелюбов не чертыхался, она была непреклонна: быть девичнику, и точка! Нелюбов в раздражении отошел к окну, повернулся к ней спиной и оттуда спросил:
– Ну и когда ты собираешься устроить этот проклятый девичник?
– Да вот прямо в воскресенье, послезавтра. А еще я хочу, чтобы на следующей неделе мы пошли бы и подали заявление, – сказала Чуча.
Не оборачиваясь, он пожал плечами.
– Это что должно обозначать? – нарочито весело крикнула Чуча.
Она подскочила с дивана и на мягких лапках прокралась к Нелюбову; положила руки ему на плечи; приподнявшись нà цыпочки, носом стала щекотать его ухо.
– Ну! Нелюбов! Пойдем заявление подавать!
Он помолчал, а потом буркнул:
– Пойдем.
Чуча восторженно взвизгнула, подпрыгнула, на секунду повисла у Нелюбова на плечах и встала, прижавшись щекой к его спине.
– Завтра же пойду смотреть свадебные платья, – прошептала она. – Пойдешь со мной?
– Ну уж нет!
– Ну и правильно! Ленку позову… А кстати, что такое случилось у Галки? Что еще за развод?
Галя в спальне на полу перебирала стопку свадебных фотографий; любовалась своей юной стройностью и пристально вглядывалась в лицо Левушки, – на фотографиях он был серьезен, часто глядел из подобья, а если улыбался, то, как сейчас казалось Галине, саркастично. Нелюбов сдержал обещание и говорил с ним. Левушка рассказал, как крепко его намерение развестись.
– Он не в себе: у него развод – навязчивая идея, – сказал Нелюбов Гале. – Просто подожди, и все само рассосется.
Галя тоже думала, что рассосется. Чем больше Левушка будет рассказывать о своих намерениях, тем вероятнее откажется от них. Все воплощенные в жизнь его решения предварялись сдержанностью и молчаливым обдумыванием, а уж если он начинает трепаться, значит совсем не уверен в выбранном пути, – Галя эмпирически постигла это. Стало быть, остается ждать.
Она отложила фотографии и подошла к стенному шкафу, где на полках стояли ряды консервированных салатов и варений, а на полу в самом углу лежал дедовский фанерный чемодан. Его Галя и вытащила на свет. Ей пришлось сходить за влажной тряпкой – столько пыли собралось на чемодане. Тщательно удалив пыль, Галя с усилием нажала на кнопочки, откинула крышку и замерла над поблекшей белизной атласа. Она помнила, как десять лет назад укладывала сюда свадебное платье со всеми нижними юбками и фатой. Платье, вытесняемое жесткой сеткой нижней юбки, рвалось прочь из тесных рамок, и Гале немало пришлось совершить попыток закрыть чемодан так, чтобы ни кусочка ткани не высовывалось между створками. Теперь платье вошло в отведенные ему берега и смиренно покоилось в своем гробу.
Галя вытащила платье и встряхнула его, расправляя. Держа платье на вытянутых руках, она рассматривала его со смешанным чувством грусти и гордости. Было совершенно очевидно, что никакой корсет не поможет Гале снова надеть это платье. Но ей было приятно вспомнить, как невообразимо хороша была она в нем когда-то.
Она вспомнила растерянность на лице Левушки, впервые увидевшего ее в пышном кринолине, и слегка усмехнулась. Он так и ходил возле нее с осторожностью весь день, под музыку вальса пытался воспроизвести менуэт, а под крики «горько!» смешно перегибался, стараясь держаться подальше от юбок. Но когда они вошли в спальню… ночь после свадьбы они провели в квартире Галиных родителей, а сами родители уехали ночевать на дачу… Да, в спальне Левушка смял к чертовой матери все кринолины и юбки. Это был первый и последний раз, когда он проявил такой темперамент и самостоятельность, а Гале ничего не пришлось придумывать, предпринимать и выстраивать.
Во все остальное время именно Галя была тем кирпичом, цементом, арматурой и прочими строительными материалами, из которых построился семейный дом ее с Левушкой любви. Познакомившись с Левушкой, она приложила максимум стараний, чтобы затащить его в постель и чтобы это выглядело так, будто это он ее затащил. Интуиция подсказала ей, что Левушка из тех мужчин, которые везут до тех пор, пока на них едут, и главное тут – ловко запрыгнуть на подножку. Запрыгнуть у Гали получилось, и она быстро пробралась в кабину, где сразу же принялась жать на педали чувства вины, ответственности и желания быть любимым. Трудно сказать, какая из педалей сработала эффективнее, но женился Левушка в твердой уверенности, что мало кого из мужчин так любила женщина, как его любит Галя. Ну, разве что Джульетта, разве что Ромео…
Через год Галя заметила в Левушке признаки усталости от семейного счастья и убедила его отказаться от презервативов, рассказав, что противозачаточные таблетки гораздо прогрессивнее. Никаких прогрессивных таблеток она принимать не стала, потихоньку забеременела и изо всех сил надавила на левушкину педаль ответственности, – так, что ему стало не до депрессии; пришлось бросать исследование Шпенглера и активнее совершенствоваться в радиомеханике.
Еще через три года, постигнув, что недостаток денег в семье – угроза для семьи еще более страшная, чем недостаток любви, Галя начала приучать к этой мысли и Левушку. Она потрясала перед ним штопанными колготками дочери и кричала, что если государство поумнело настолько, что позволяет своим гражданам зарабатывать, грех не воспользоваться; и если у такого количества людей получилось организовать частный бизнес и в достатке с него жить, то почему бы Левушке не бросить читать очередного мудозвона, а подумать и создать какую-нибудь фирмочку. Вон этот… как его… в общем, очень знаменитый миллиардер… он вообще с немытых яблок начинал. Чем Левушка хуже??? Левушка сначала сопротивлялся. Потом слушал безучастно. Потом прислушался. Как только на лице его появилась задумчивость, Галя замолчала и стала ждать. Через несколько месяцев Левушка зарегистрировал свое ЧП. После чего семья упала в такую нищету, какая Гале раньше разве что снилась с страшных снах. Но Галя включила выдержку на полную мощь. И сама выдюжила, и Левушке не позволила впасть в уныние. Выплыли потихоньку. На радостях родили Мишеньку.
Потом у Левушки случилось увлечение. Галя, занятая младенцем, не сразу спохватилась, а когда спохватилась, дело зашло далеко уже. Левушка объявил о своем намерении переехать жить к другой женщине. И опять интуиция подсказала Гале самую правильную манеру поведения. Галя не притронулась ни к одной из левушкиных педалей – она знала наверняка, что не сработает. Она покорно склонила голову и простояла в такой позе больше года, все то время, пока Левушка строил шалашик счастья на другом берегу. Он часто приезжал навестить детей, всегда находил дом в порядке, не отказывался от ужина и от мелких женских услуг – заштопать прореху на носке, отстирать масляные пятна на свитере, брюки отгладить… Новая подруга Левушки – кандидат философских наук – страшно далека была от домашнего быта. Однажды Галя заметила на его лице характерные признаки задумчивости и коротко выдохнула: немного осталось потерпеть. В самом деле, через месяц Левушка пришел и заявил, что намерен остаться.
– Ты мой муж. Конечно, ты можешь остаться, – ответила ему Галя.
Да и потом много еще чего было, и всегда прагматичная, выдержанная Галя лавировала, лавировала да вылавировала. На прямой вопрос: к чему было и есть столько усилий? – она вряд ли нашла другой ответ, кроме как: «Я хотела выйти замуж и вышла, а теперь я хочу, чтобы моя семья пребывала в целости».
Галя еще раз встряхнула платье, аккуратно разложила его на полу и, вооружившись ножницами, принялась отпарывать юбку от корсета.
Чуча придирчиво изучала костюм, предлагаемый консультантом свадебного салона: щупала материал, легонько ковыряла стразы на корсете, рассматривала строчку на подоле. Консультант наблюдала за ее манипуляциями с профессиональным презрением.
Алена сидела на кожаном диванчике с сонным выражением лица, ее взгляд рассеянно скользил по рядам нарядов, задерживаясь иногда на Чуче. Могло показаться, что ее только что вытащили из постели. На самом деле, она проснулась семь часов назад: в пять утра словно бес толкнул под ребра и, едва она коснулась одним пальцем реальности, моментально сунул в голову вопросы: «За кого же Чуча так внезапно собралась замуж? Почему она не говорит, кто он?». И как Алена не убеждала себя, что это, в конце концов, никого, кроме Чучи, не касается, и что ее, аленино, дело – посидеть в магазине, пока подруга примеряет фату, она только еще больше проснулась, а вопросы не прогнала. Наоборот даже: количество вопросов множилось с ужасающей скоростью, как инопланетные твари в фантастическом боевике. В частности, Алена спросила себя, почему у них с Павлом до сих пор гражданский брак, хотя четыре прожитых года вроде бы дают основания для свадьбы. Тем более, что Алена никогда ничего против свадьб не имела, даже в ранней юности, когда многие вокруг (и кстати, Чуча!) демонстративно морщили носы и кривили рожи при виде свадебных кортежей.
Чуча, по-видимому, удовлетворилась качеством предлагаемого наряда и, сопровождаемая консультантом, удалилась в примерочную. Алена проводила ее пустым взглядом.
Так почему же они с Павлом не сыграли свадьбы? Алена пыталась вспомнить: делал он предложение или не делал? И не могла вспомнить. Пропустив эту неясную деталь, она стала представлять свою свадьбу. Все прекрасно вырисовывалось: и красочная толпа гостей, и веселый свадебный поезд, и роскошный банкет, и невеста в скромном платье из французской тафты, и президентский люкс для брачной ночи, и счастливое отбытие в свадебное путешествие прямо с утра, из отеля, под приветственные крики вновь собравшихся преданных друзей… Все вырисовывалось прекрасно, за исключением одного: Павел никак не вставал на место жениха. Нет, он бы и рад, но… почему-то не вписывался в общую картину. Алена вздохнула, закрыла глаза, расслабилась и отпустила воображение. И немедленно представился ей Нелюдин, с легкостью переносящий ее через самый длинный в городе мост. Алена мотнула головой и открыла глаза.
