Текст книги "Осенний Донжуан"

Глава 8. Париж в огне

Город расцвел. Он стоял спелой красавицей, томно поводя плечами, опустив длинные ресницы воловьих очей. Пик красоты достигнут. Отсюда возможно лишь одно направление движения – вниз. И оно уже совершалось, пока не слишком очевидное для общей картины: мелкие ее частички листья слетали с дерев повсеместно, делая время расцвета началом упадка. Особенно заметно это было в старом городском лесопарке, где на склонах разворачивалось величественное полотно, а по аллеям летели скомканные его ошметки.

Старый парк когда-то блистал не только природными красками. Среди деревьев здесь лежали аккуратные дорожки, на холмы поднимались широкие лестницы с парапетами, они вели к разнообразным павильонам, аттракционам, прудам, бассейнам, каналам, зеленому театру, трактиру “Олень”. Теперь от зеленого театра осталось обезглазевшее приземистое здание, на площадке для зрителей тесно растет орешник, скрывая оставшиеся от скамеек металлические колья. Бассейны высохли, пруды загнили, трактир “Олень” снесен до основания. На центральной аллее давным-давно вытоптаны ее знаменитые клумбы, но сохранились еще кое-где лавочки с навесами. Лавочки были пусты. А по аллее стремительно шагал Нелюбов.

Накануне Нелюбов перебрал и на следующий день работать не пошел, хотя был вполне рабочий четверг. Нелюбов из постели позвонил шефу и натурально больным голосом сообщил:

– Не приду сегодня. Простыл, наверное. Попробую отоспаться.

Затем он уронил трубку на пол, вытянулся на диване и, закинув руки за голову, принялся мечтать о холодном пиве. За мечтами уснул. Ближе к полудню его разбудил телефонный звонок. Напрягая лоб и заламывая брови, Нелюбов попытался нащупать трубку рукой, а когда не получилось, чертыхаясь, приподнялся на локте и открыл глаза.

– Что ж я тебя, заразу, не отключил... Да! Слушаю!

– Я хочу тебе денег отдать, – сказала Лариса. – Они мне не пригодились. Ты где?

– Я дома.

– Скажи адрес.

Нелюбов сказал.

– Сейчас приеду.

– Пива купи по дороге! – торопливо крикнул Нелюбов.

– Перебьешься, – презрительно скривилась Лариса и отключилась.

– Стерва, – сказал Нелюбов, упадая на подушку.

Открывать Ларисе дверь он пошел, накинув на плечи одеяло. Лариса была в том же светлом плаще, но совершенно без косметики; конверт с деньгами она держала наготове и молча протянула его Нелюбову, едва дверь отворилась.

– Что, даже чаю не попьете? – с намеком на приветливость спросил Нелюбов.

– Деньги возьми, – совершенно неприветливо ответила Лариса.

Нелюбов помедлил, сверля Ларису взглядом, и когда она злобно потупилась, коротким точным движением забрал конверт. Лариса тут же развернулась и побежала вниз по лестнице.

– Ну, пока, – сказал Нелюбов ей вслед.

Он чувствовал себя оскорбленным. Вот действительно, не делай добра – не получишь зла. Он по первому требованию Ларисы добывает сумму, равную трем ее месячным зарплатам, а она ведет себя с ним, как с фашистским прихвостнем. Тоже еще королева Шотландская выискалась – трудно ей было пива купить. Что ж все бабы-то, как с цепи сорвались на этой неделе...

Нелюбов вынул из платяного шкафа хозяйственную сумку, с которой Катя приходила к нему жить и которая продолжала жить у него без Кати. Когда Катя уходила от Варяга, в сумке было полно денег – семье из четырех человек их хватило бы на полгода скромной, но не нищей жизни. Теперь там оставалась половина. Впрочем, часть потраченного Нелюбов собирался сейчас вернуть – деньгами, полученными от Ларисы. Однако не собрался: его осенила мысль, и он, отставив авоську, взялся за телефон. Телефонная память со вчерашнего вечера хранила номер доставки пива и пиццы. Сделав заказ, Нелюбов бросил конверт с деньгами у подушки, снова растянулся на диване и задремал.

Посыльному пришлось долго трезвонить в дверь, но затем он был вознагражден сторицей: взъерошенный, заспанный Нелюбов дал ему крупную купюру и хрипло бросил “Сдачи не надо”.

Захлопнув за посыльным дверь, Нелюбов извлек из пакета изумрудную бутылку, сорвал крышку, залил горло изнутри потоком холодного пива. В комнату он вернулся с ощущением, что жизнь будто бы налаживается. Включил телевизор, настроил спортивный канал, открыл следующую бутылку. Допив ее, он пообедал едва теплой пиццей и вернулся снова к пиву. Полный благодушия, позвонил Чуче:

– Бросай свою глупую работу и приезжай ко мне.

– А я не на работе, – был ответ. – Мы с Иваном... ты ведь помнишь Ивана?.. Мы с Иваном ищем натуру для одного проекта. На холмах.

Нелюбов немного помолчал, ровно столько, чтобы произнести про себя: “Вот как! С Иваном? Ищете? Натуру?”. И еще: “Да, я очень хорошо помню Ивана”.

– Я приеду к вам, помогу искать, – сказал он Чуче.

– Приезжай, конечно, – безразлично ответила она.

Нелюбов быстро шел по центральной аллее старого парка. Навстречу ему летели по небу обрывки облаков, а по земле разноцветные листья. За ним развевались длинные полы распахнутого пальто. От сытого пивного благодушия не осталось и следа. Факты последних дней, мелкие, как незрелая мошкара, но неприятные и такие же неотвязчивые, бились в его бедную голову. Он их не хватал и на веревочку не нанизывал, однако довольно было и коротких злых укусов, чтобы в душе поселилось тревожное подозрение: Алена может оказаться права.

Накануне Алена по телефону сообщила ему, что прогнала Павчика.

– Я хочу отметить это с тобой, – сказала она.

– Хороший повод, – согласился Нелюбов. – Давай.

Он сразу заподозрил неладное, едва Алена возникла на пороге. Он сто раз видел у женщин такое выражение глаз, у самых разных женщин, у молодых, перезрелых, незамужних, разведенных, давно и прочно мужних, продавщиц, актрис, научных работников, проституток, домоседок... Это выражение робкой надежды, которая сама в себя не верит, но все равно теплится светлячком. “Знал бы – послал подальше,” – подумал Нелюбов. Но откуда было знать, если Алена, старый проверенный друг, никогда, ну ни единого разика, не давала повода усомниться в ее чисто дружеской сдержанности. Когда Нелюбов, можно сказать, не вылезал из ее постели, она и то не позволяла себе глупой бабской надежды, а тут – на тебе, кочка на ровном месте. “Теперь главное – вовремя ее выпроводить, до скандала,” – думал Нелюбов, провожая Алену в кухню.

– Ну, что нового на фондовых рынках? – неторопливо спросил Нелюбов, когда все атрибуты застолья заняли свое место и надо было приниматься за беседу.

Алена кивнула, проигнорировала вопрос и начала издалека, водя пальцем по столу:

– В раннем детстве, лет в шесть, я думала, что в кино все происходит по-настоящему. И для меня одно время было загадкой, как же они выкручиваются, если по плану кто-то должен умереть. А потом я решила, что на роли людей, которые должны умереть, берут тех, кто на самом деле не хочет жить. Дают, например, объявление в газетах: “Кто желает умереть в ближайшее время, обращаться на киностудию”. Когда показывали фильм про войну, я про себя удивлялась: надо же, сколько желающих! Но в общем-то эта мысль не ужасала. Я была совершенно уверена, что человек имеет право распоряжаться своей жизнью,  что человеческое желание вообще священно, и что хорошо, если находятся способы исполнить свое желание и принести этим заодно кому-то пользу.

Она замолчала. Нелюбов поднял наполненную стопку:

– За сбычу мечт!

Они выпили, и Алена поторопилась продолжить:

– Все настолько взаимосвязано в мире, что исполнение одного желания – это длинная цепь сопутствующих ему“хорошо” и “плохо”; от того, что у меня исполнилось желание кому-то становится хорошо, кому-то плохо... Цепочка может быть длинная-длинная, зависит от масштаба желания, но это не важно. Я думаю, что исполняться должны только те желания, от которых всем хорошо. А если кому случится плохо, то заслуженно.

Она опять замолчала, быстро взглянула на Нелюбова и снова вернула взгляд в тарелку с салатиком.

– Отлично! Тогда еще за то, чтоб всем было хорошо! – провозгласил Нелюбов, обновив предварительно содержание алениной стопки.

Алена выпила до дна и заговорила далее, монотонно, увязая в словах:

– Можно считать, что если чье-то желание не выполняется, значит оно либо не было настоящим желанием, либо должно было сделать плохо слишком многим...

– А как же Гитлер с его желанием власти? – пожал плечами Нелюбов.

– Может быть, он вовсе и не желал власти, – ненадолго встрепенулась Алена. – Может, он желал найти женскую преданность, и это было его единственным подлинным желанием, которое, кстати, осуществилось. А власть была запрограммированным жизненным путем, только и всего.

– Разве наш жизненный путь не направляется нашими желаниями? – спросил Нелюбов, а про себя подумал: “Да о чем угодно, лишь бы выражение ее глаз изменилось!”.

– Вовсе нет. Нашими желаниями изменяется предначертанное. Жизненный путь – это воля Творца. А желания человека –  то, что может эту волю корректировать. То есть в человеческих силах вынудить Творца изменить его первоначальные планы относительно данного конкретного человека. Предположим, назначено человеку стать карой небесной, аналогом всемирного потопа, чтобы снести снова неправедное человечество или чтобы увеличить количество праведников... А этот человек желает любви так страстно и неизменно, что в конце концов изменяет не только свою судьбу – судьбу планеты. Кажется, что безумное честолюбие повержено, а на самом деле исполнилось заветное желание. Исполнилось – и спасло всех.

Тон Алены снова сделался однозвучным. Было очевидно, что она “одну ягодку в кузовок кладет, другую примечает, а третья мерещится”. Нелюбов тоже вполне примечал ту другую ягодку, на которую нацелилась Алена, и ему делалось не по себе, когда он мельком представлял себе, что же ей мерещится. Поэтому целью для себя на вечер он поставил не дать Алене отвлечься от кузовка в руках; пусть себе складывает туда одну и ту же ягодку.

– Значит, Гитлер, по-твоему, убивал волею творца, а своею волею он, оказывается, всех спас от потопа. Так, что ли, получается?

Нелюбов надеялся, что Алена начнет еще более пространно объяснять, запутается и забудет, наконец, про желания, но Алена просто сказала:

– Да.

– Хорош творец у тебя получается. Прямо крокодил какой-то. Слава богу, что я атеист, – и он заискивающе хохотнул.

Но Алена не улыбнулась. Тогда Нелюбов подлил ей коньяка и заговорил сам.

– То, что ты говоришь, – это все мистика. Подходит для киносценариев, но к жизни не имеет никакого отношения. Все наши желания обусловлены физиологией – всё! А нашей физиологии хочется поменьше работать и побольше есть. Вот тебе и двигатель прогресса. И не надо этого стесняться: что естественно, то не безобразно.

– Но все-таки человек – существо духовное, – заметила Алена. Ей не хотелось спорить с Нелюбовым, не для споров она к нему пришла, однако утвердившиеся принципы не пропьешь, вот и пришлось заметить. Нехотя.

– Вся человеческая духовность – это готические кружева на фундаменте инстинктов и рефлексов, – уверенно ответил Нелюбов. – Люди себе с жиру напридумали, повесили, как финтифлюшку на грудь и привыкли гордиться. А чем гордиться? Не понимаю. Ходят под стягами да с лозунгами, дескать, мы такие-растакие духовные. А идут-то за жратвой. Чем коммунисты грезили? Чтобы в итоге у всех стало вдоволь жратвы. Чем утешает любая религия? Что когда-нибудь будет тепло, светло и без мух. И народ за эту морковку впахивает. Ладно, кто-то просто впахивает, не сильно вникая, но кто-то же такой Орден Света себе во всю грудь сотворил: где мы и где гориллы?!. В общем, не забивай ты себе голову, давай вот лучше выпьем.

– Давай. А за что?

– Ну, ты предложи.

– Хорошо. Давай за нас.

– Давай.

– Давай совсем за нас.

Алена изо всех сил заставляла себя не отводить взгляд и смотрела на Нелюбова вытаращенными глазами. На поверхности ее светлых, почти бесцветных глаз бушевало грозное цунами бабьего одиночества; волна ходила справа налево и сверху вниз. Алена никак не могла начать говорить, но Нелюбов понимал, что если дать паузе затянуться, то разговоров потом не оберешься. Он накрыл Аленину ладонь своей рукой и сказал:

– Совсем за нас не получится. Я скоро женюсь.

Алена моргнула, и мгновенно чаянья Нелюбова сбылись: выражение ее глаз изменилось. Теперь она смотрела растерянно, потом промелькнуло удивление, и наконец мрачное понимание утвердилось на ее лице. Она опустила глаза, поджала губы и выдала презрительное “ммм”, которое должно было обозначать, что она догадалась, на ком собирается жениться Нелюбов, и не одобряет его выбора.

Принесенный Аленой коньяк допивали молча. Нелюбов наблюдал, как она от стопки к стопки становится все безмятежнее и постепенно успокоился. Он глотал коньяк, поглядывая в темное окно, подумывая о баночке красной икры в холодильнике – доставать, не доставать.

Закончился коньяк. Нелюбов вынул из морозильника заиндевевшую бутылку водки, а к ней и икорочки достал. Разлил водку, распечатал икру и положил возле банки две чайные ложечки: гулять так гулять... Алена равнодушно приняла смену натюрморта.

– Мое желание быть с тобой – настоящее и правильное, – сказала она, выпив водки, не глядя на Нелюбова. – Ты делаешь ошибку, отталкивая меня.

Нелюбов давил во рту икринки языком.

– Твоя ошибка не только в том, что плевать ты на меня хотел, – продолжила Алена. – Ты думаешь, что так уж нужен Чуче? Ерундаааа. Ей вообще никто не нужен, ей лишь бы быть довольной собой. Я в жизни не встречала человека, который так был бы зациклен на себе. Даже тебе, знатному эгоисту, до нее далеко. Она тобой оботрется и выкинет. Вот посмотришь.

Нелюбов продолжал давить икринки.

– Ты моя мечта, Нелюбов, ты мое желание, моя колея... Ты эту колею прокладывал годами, так я имею право, в конце концов... – Алене все еще трудно было отставить стыдливость и приличия, но она мало-помалу преодолевала себя. – Я с самого начала замечтала про тебя, еще когда ты первый раз, случайно, у меня остался, помнишь? Хочешь скажу, когда это было? У нас сегодня юбилей, Нелюбов – пятнадцать лет со дня нашей первой ночи.

Нелюбов разлил жгучую водку по стопкам и, отсалютовав Алене, выпил.

– Ох, ты тогда и напился! Но я все равно поняла, что ты лучше всех. Тебе этого никто больше не скажет, Нелюбов. Все сильно гордые и не любят тебя. А я тебя люблю и совсем не гордая...

Наконец, она заставила себя посмотреть ему в лицо. Нелюбов удовлетворенно отметил, что выражение ее глаз – не жалобное, а вполне спокойное. Да здравствует алкогольная анестезия. “Я могу смотреть на него, когда вздумается, – ему это безразлично,” – подумала Алена. И стала говорить, водя взглядом по лицу Нелюбова: лоб, правая бровь, нос, левая бровь, висок за ней, потом щека, рот...

– Помнишь, как мы на три дня зависли у меня на даче? Одни на краю Вселенной... Помнишь, как ходили к обрыву и валялись в мокрой траве? Тетя Зоя поила нас молоком... По утрам мы завтракали молоком и хлебом. А вечером ты ходил на другой край деревни за медовым самогоном, и мы пьянствовали на крылечке, закусывая дешевой колбасой... А помнишь, как ты соседский стог сена разворошил, чтобы мы могли внутрь залезть? Помнишь, как пахло сено? И мы там полночи ласкались, и уснули, а утром нас там чуть не застукали, и я ужасно испугалась... А ты держал мое лицо в своих ладонях и беззвучно говорил: “тссссс!”... Слушай, Нелюбов, давай трахнемся напоследок, и я больше никогда к тебе не приду.

Нелюбов не удивился переходу от лирики воспоминаний к прагматике настоящей минуты. Его и самого пьянка всегда на секс подвигала. Но сегодня он никак не мог допустить, что Алена выцарапает хотя бы толику желаемого. Нет. Он с самого начала, пропуская ее в квартиру, решил, что сегодня ее желания не исполнятся. Потому что он здесь главный, и никто другой.

– Я собираюсь жениться. Поэтому никакого секса у нас с тобой не будет, – жестко заявил он Алене.

– Ой-ой-ой, женится он! – болезненно сморщилась Алена. – Теперь лебединая верность навек. Ты уж хоть бы передо мной не выделывался бы. Будь на моем месте другая какая-нибудь... Галька, к примеру... Галька просто взяла бы тебя за штаны, и никуда бы ты не делся, и даже не стал бы про женитьбу рассказывать. А меня вечно подводит излишняя либеральность...

Она встала и вдруг, закрыв лицо руками, выставив вперед локти, зашлась навзрыд. Нелюбов понаблюдал за ней со спокойным удовлетворением, но скоро поднялся, обнял, прижал к себе, пальцами чувствуя, как рождаются в ее теле параксизмы горя; грудью и животом ощущая, как несчастье в судорогах выплескивается изнутри в большой мир.

Алена плакала долго, так что Нелюбов устал стоять с ней в обнимку и сел, притянув ее к себе на колени, а потом устал еще раз и пересадил Алену на подоконник. Вяло поглаживая ее по лодыжке, он терпеливо дождался, когда слезы иссякнут.

Они допили водку, и ни один не помнил, как каждый из них добрался до своей постели, при том, что постель Алены находилась в двенадцати кварталах от постели Нелюбова.

Нелюбов свернул с центральной аллеи и стал подниматься по разбитой каменной лестнице. По обе стороны лестницы тянулся кирпичный парапет; местами он был совсем обрушен, местами на нем даже сохранилась блеклая штукатурка; стертые, расколотые, проваленные плиты ступеней засыпаны были бурой кирпичной пылью и крошкой.

Нелюбов шагал вверх. После того, как он поговорил с Чучей, слова, сказанные Аленой  вчера, впились в затылок, подгоняли вожжами. “Она тобой оботрется и выкинет”. Он, конечно, не бог весть какого высокого мнения был о прозорливости Алены, но последние несколько дней Чуча действительно вела себя подозрительно: передумала спешить с подачей заявления, не звонит по восемь раз на дню и сдержанно отвечает в аське; а тут еще этот Иван нарисовался... Да нет, конечно, Алена никакой не пророк. Но вот насчет Гали она попала прямо в точку. Буквально все так и было, как она сказала.

После делового, как всегда обстоятельного секса, Галя взяла такой же деловой тон:

– Слушай, Нелюбов. Я ухожу от Левушки. Мастерскую я у него заберу – пусть читает свои книжки, а мне детей кормить надо. Машину, я думаю, он тоже отдаст. Автомобилист он ни все равно ни к черту. Жить первое время придется на даче родителей. Но дом капитальный, теплый и не так уж далеко от города. И вот я подумала: давай, Нелюбов, жить вместе. Ты давно хотел своим делом рулить – я предлагаю тебе готовое дело, рули. Какая, в конце концов, разница, мастерская или агентство. Дело – оно и есть дело, хоть водовозка. Детей я от тебя не запрошу – двоих за глаза хватает. Дом свой есть – ты сейчас за аренду этой хатки сколько отдаешь? Мешать мы друг другу не будем – слава богу, за столько лет характеры изучили. И в сексе мы замечательно подходим – уж что проверено, то проверено. Так что смотри сам: одни плюсы.

Нелюбов лежал на спине, задрав подбородок, сложив руки на животе. Галя тоже лежала на спине. Чуть повернув голову, она смотрела на профиль Нелюбова и говорила:

– У нас будет замечательная жизнь, Нелюбов. Представляешь, большой, обустроенный дом, завтрак на веранде, потом всей семьей едем в город... все-таки надо будет купить вторую машину... да... разъезжаемся по работам и трудимся, добываем, а вечером несем добытое в клювике домой. Я тебе жалуюсь на учеников и дирекцию. Ты мне – на клиентов и работников. Я тебе говорю: дави их, гадов, победа будет за нами. А ты мне говоришь, что если кто еще на меня рот разинет, то ты тому умнику пасть порвешь... Будем в отпуск ездить к морю. Трейлер купим. Красота. Иногда будем и отпускать друг друга. Скажем, захочется тебе одному поехать куда-нибудь на недельку – да пожалуйста. Хоть и на две недельки. Мы люди взрослые. Человеку нужна своя неприкосновенная территория, я ж понимаю. Просто заразу всякую в семью не тащи, да и ладно. И мне ничего не рассказывай, если вдруг баба какая подвернется, не хочу. А еще можно продать все и уехать в Германию. У меня там родственники. Правда, дальние, но помочь первое время не откажутся. Я Левке давно предлагала уехать, но он все ныл: что я там делать буду, что я там делать буду? Господи! зачем только я вышла за него замуж??? – Галя отвернула лицо от Нелюбова и скорбно протянула руки к потолку.

Нелюбов все молчал. На слова Гали он не улыбался и не хмурился, не поджимал губы, не шевелил носом – никак не реагировал. Одобряет ли он то, что она говорит, или порицает, понять было невозможно.

Галя немного подождала: вдруг ей кто-нибудь ответит на вопрос, зачем она вышла замуж за Левку. Но потолок был молчалив, как Нелюбов, и Галя продолжила говорить, рассматривая свои руки. Она то подносила ладони ближе к лицу, то отодвигала, поворачивала их так и эдак – мягкие белые ладони с недлинными ровными пальцами, а на пальцах маленькие чистенькие ноготки, снизу кругленькие, сверху остро заточенные.

– Мечты у меня всегда были обыкновенные, бабьи. Был бы милый рядом... Никогда никакими принцами не бредила, веришь-нет. По-моему, все проще. Все должно быть проще. Вот есть я. Вот есть человек, с которым мне неплохо. А остальное – дело техники. Всего-то и надо от мужика, чтоб не мешал. Делай свою часть дела и другому не мешай. Весело тебе – готова с тобой посмеяться. Тоскливо – отползи в уголок и отдышись. Только не надо одеяло на себя перетягивать.

Нелюбов молчал. Галя уложила руки вдоль тела и рассказала потолку все как на духу:

– На руках меня носить не надо. И без бриллиантов я обойдусь. Пусть все будет просто, по-крестьянски, понятно, без зауми. Пусть кошки будут для того, чтобы ловить мышей, ведра – для того, чтобы носить воду, машины – чтобы на них ездить, столы – чтобы за ними сидеть, а не для чего-то другого. Пусть мужик будет для того, чтобы жизнь была удобнее, понятнее и проще, а не наоборот. Не надо смотреть на меня влюбленными глазами сутки напролет – дай мне секса, какого я хочу, раз в неделю, и ладно. Не надо мне всего мира к ногам – приноси в дом нормальную зарплату. Не нужен мне голливудский красавец – они только для картинок годятся, по мне здоров мужик – и слава богу.

Она повернулась к Нелюбову и приподнялась, опершись на локоть.

– По-моему, у меня очень правильная мечта. А, Нелюбов?

Нелюбов чуть развернул голову и некоторое время бесстрастно смотрел на Галю. Потом сказал:

– Правильная.

– Присоединяешься? – улыбнулась Галя.

– Нет.

У Гали глаза расширились, как у кошки, увидавшей мышь:

– Что так?

Нелюбов вздохнул:

– Устал я что-то... Давай, что ли, кофе сварим.

– Нелюбов, не увиливай. Что не так?

– Да все так, Галь. Просто у каждого свои мечты. У тебя свои, у меня свои. И наши мечты что-то не пересекаются.

– До сих пор пересекались.

– Так то какие были мечты? Мелкие. Сиюминутные. Вроде как мне сейчас о кофе мечтается. Одно дело потрахаться с тобой. А если речь заходит о глобальном и всемерном – тут уж извини. Никогда не мечтал о крестьянском счастье.

Галя, мгновенно извернувшись, обеими ногами ударила Нелюбова в бок и столкнула с дивана; спрыгнула на пол, едва не наступив ему на голову. Нелюбов ударился затылком об пол и заорал:

– Ты что, офигела???

– Пошел ты!.. – заорала в ответ Галя и установила мировой рекорд по скорости одевания.

Нелюбов неспеша вскарабкался обратно на диван и демонстративно там разлегся. Одетая Галя подскочила к нему и зависла, будто в сомнениях: вцепиться ему в лицо ногтями или отпинать ногами по пузу. Нелюбов сохранял индейскую невозмутимость. Галя подняла сжатые в кулаки руки, крикнула:

– Чтоб ты сдох, скотина! – и выбежала вон, последовательно хлопнув всеми встретившимися на пути дверями.

Нелюбов полежал еще немного и пошел варить кофе.

Нелюбов размашисто шагал по тропе, изгибавшейся по краю широкого оврага. Листья, гладкие свежепалые и уже высохшие скукоженные, устилали узкую тропу так, что ее не было видно, но Нелюбов-то знал: она есть. Листья нежно шуршали под ногами, только Нелюбову было сейчас не до нежностей. Он до сих пор слишком уж нежничал – а бабам все-таки нужна плетка. Он все жалел их, а они решили, что можно затыкать им дыры в своей личной жизни. Что можно ему пальцами щелкать и командовать “к ноге!”. Что можно вешать на него чужие долги и мифическую вину. Вот уж дудки.

Нелюбов всегда считал себя честным человеком. И относительно женщин он ни в чем не мог упрекнуть себя. Разве что в исключительном правдолюбии и замечательной прямолинейности. Если женщина была проститутка, он так и говорил ей: ты – проститутка. Если женщина привлекала его, он добивался ее. Если переставала привлекать – он не морочил ей голову душевными метаниями, он уходил. Если женщине не хватало своего ума понять, почему он уходит, он объяснял. Но это редко требовалось, и Нелюбов гордился своим умением выбирать понимающих женщин.

Он рано открыл свою способность нравиться людям, но довольно поздно сообразил, что более хочет нравиться женщинам.

В школе девочки млели от него. Он ласково им улыбался, получая записочки с округлым “Давай дружить!”. “Конечно, давай,” – пожимая плечами, отвечал он. А через неделю или две автор очередной записки в гневе подскакивала к нему, говорила что-нибудь обидное и долго-долго потом игнорировала. А то еще и прикладывала портфелем по голове. Нелюбов пожимал плечами и скоро забывал об этом. Однажды ему объяснили, что если соглашаешься   дружить, то надо носить портфели и приглашать в кино, а не вести себя как обычно, словно и не было никакой записки. И уж тем более не следует ласково улыбаться всем другим девочкам, когда согласился дружить с одной. Нелюбов опять пожал плечами и перестал отвечать на записочки.

Учителя, покоренные живостью и сообразительностью ребенка, охотно ставили ему хорошие оценки, даже не замечая, что частенько при этом приходилось кривить педагогической душой: знаний у юного Нелюбова было значительно меньше, чем обаяния. Но зато учительская благосклонность позволяла Нелюбову плотно заниматься вопросами личного первенства среди сверстников. Он покорял одноклассников и завоевывал параллели. Он придумывал масштабные испытания для тех, кто сам хотел бы быть индейским вождем в летней игре. Он не двусмысленно указывал на ошибки тем, кто по-другому представлял отношения с компанией соседнего двора. Как человек общительный, он не стеснялся спрашивать совета учителей и не боялся интересоваться мнением завуча относительно особо щекотливых ситуаций. Нет, он не убегал от драк и признавал их наиболее простым средством выяснения отношений. Но вообще-то простые средства он презирал.

Так и проходили дни в борьбе. А на втором курсе мединститута, где девушки по-прежнему засматривались на потенциального терапевта, Нелюбов понял: только успех у женщин самым естественным образом делает мужчину лидером в любой стае.

Он обвел смелым взглядом ряды взирающих на него дев и внимание его привлек один русый  затылок – это звезда факультета педиатрии Аня Кедрова делала вид, что равнодушна к достоинствам Кирилла Нелюбова. Спустя несколько месяцев Аня стала регулярно бывать у Нелюбова в общежитии, и  три его соседа всякий раз стоически уходили ночевать куда-то еще. Был ли вознагражден их стоицизм или комендант общежития испытывал отеческие чувства к Нелюбову, но к концу второго курса Нелюбов с Аней поселились в отдельной комнате, из числа тех, что предназначаются молодоженам.

Нелюбов и в самом деле собирался стать молодоженом, полгода рассказывал о предстоящей женитьбе знакомым, – их день ото дня становилось все больше. Знакомые, которые видели его с Аней, искренне (а порой и завистливо) поздравляли. Аня была хороша. Тем удивительнее всем было узнать, что Нелюбов не только не женился на ней, но и вовсе расстался.