Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 22 страниц)
– Ну все, я дочитал, – сказал Доктор, роняя журнал на грудь.
Лариса с готовностью захлопнула свои веселые картинки и перевернулась на бок.
– А там все собрано? – спросила она.
– Угу.
– Тогда вставай скорее, а то я скоро проголодаюсь!
– А я уже!
От того места, где жили Доктор Глеб с Ларисой, всего за полчаса можно было добраться до реки – с узеньким руслом и заросшими травой берегами. В выходные они иногда устраивали там семейные обеды: жарили на костре хлеб и сардельки, запекали в углях картошку, а под особое настроение даже рыбу или курицу. Сегодня было именно особое настроение, и Глеб уложил в специальную корзину салат в коробке с плотной крышкой, овощи, домашний соус в баночке, несколько кусков яблочного пирога, большой термос с шиповниковым отваром и завернутого в фольгу промаринованного цыпленка. Он не забыл про пластиковую посуду, салфетки, бутыль с водой, плед с резиновой изнанкой (вместо скатерти), надувной матрас и насос, чтобы матрас надувать... Он не забыл бы и про зубочистки, если бы им с Ларисой была в них нужда. Но нужды не было: у них обоих были крепкие, ухоженные зубы, без зазубринки или трещинки.
Словом, помимо продуктовой корзины надо было тащить солидного размера баул, но зато уж потом у костерка настанет полная благодать. Они поиграют в бадминтон, пока печется цыпленок, потом славно пообедают, поваляются на матрасе, играя в ассоциации; погуляют по берегу реки и где-нибудь у воды выпьют шиповникового отвара с яблочным пирогом; поговорят, может быть, о работе, и Лариса скажет, как здорово он провел последнюю операцию, а он скажет, что и она была на высоте... Предвкушая все это, Доктор Глеб всю дорогу улыбался.
Полина не улыбалась, она пыталась дозвониться Алене. Но Алена была недоступна: рабочий, домашний, мобильный – все телефоны последовательно не отвечали. Полина потратила полчаса, по очереди набирая разные номера Алены – безрезультатно. Полина мрачно посмотрела на бьющий светом оконный проем и набрала один из номеров еще раз. Вообще-то ее отношения с Аленой оправдывали подобную настойчивость: слишком редко у Полины возникало настроение повести время с Аленой, примерно как желание отведать суши. Но уж если таковое желание возникло, вынь и положь Полине суши. Или Алену. И как трудно представить себе, что в городе в выходной день не работает ни один японский ресторан, так невозможно вообразить, что ни один телефон Алены не отвечает человеку, вознамерившемуся вывести ее под гулкое небо, под шелест дубовых крон. Ни разу раньше Полина не попадала в ситуацию, когда ей хочется дозвониться до Алены, а дозвониться не получается. Случаев, когда хотелось, – по пальцам пересчитать, но почти каждый имел какие-то последствия, и Полина поневоле стала смотреть на свои с Аленой отношения сквозь призму замшелого мистицизма.
Начать с того, что это Алена привела Полину в добропорядочное общество свободолюбивых мыслителей. В начале зимы, когда Полина только принялась вить себе хвосты к сессии, Алена отказалась встретится с ней на троллейбусной остановке у трамвайного депо, а взамен предложила пойти вместе в “одну любопытную компанию, с которой я недавно познакомилась на фестивале местного рока”.
– Что ты делала на этом фестивале? – удивилась Полина. Домашняя девочка Алена никак не виделась ей в толпе фанатов электрогитар.
– Расширяла кругозор. Меня Инна пригласила. – Инна была сокурсницей Полины и давней знакомой Алены; через нее они и встретились.
Домашняя девочка Алена сама себя удивила общительностью. На упомянутом фестивале, где она, убоявшись буйной толпы, спряталась у барной стойки, подошел к ней нетрезвый Левушка и повел беседу. Она не только поддержала разговор, но угостила Левушку пивом, и пошла знакомиться с его “тусовкой”. “Тусовка” обрадовалась ей, как родной. Вика, не привыкшая к такому неофициозу, удивилась, растерялась, но сделала над собой усилие, приняла правила игры и вскоре почувствовала приятную легкость бытия. Она вдохнула дух братства, так и витавший над компанией людей неопрятных, ярких, шумных, таких нарочитых и ненарочных одновременно, – и ей понравилось. Ужасно захотелось приобщиться. И предложение хмельного Левушки приходить запросто на квартирник к Квадрату в следующую пятницу было с потаенной благодарностью принято ею и старательно сложено в тот мозговой отсек, где никогда ничего не терялось. На этот-то квартирник Алена и привела Полину.
Другой раз, когда Полине неудержимо захотелось пообщаться с Аленой, кончился началом путанного Полины с Глебом романа. Глеб к тому времени уже давно расстался с Аленой, но иногда заходил по-дружески. Зашел – а у Алены Полина в гостях. Позвал обеих в парк гулять. Погуляли, выпили пива, отправились к Левушке. Там тоже было пиво, поехали за Чучей. От Чучи, прихватив по дороге еще пива и еще людей, вернулись в парк. Это была очень веселая прогулка, и дух братства неумолимо витал.
Затемно такой же шумной толпой общество направилось к двум фигурным столбам, символизировавшим, как вход, так и выход из парка. Покинув парк, общество раскололось. Большая его часть отправилась в университетское общежитие продолжать праздник, а меньшая, в том числе и Полина, почему-то поехала по домам. Через три часа пьяный в ураган Доктор Глеб явился к Полине в поисках тепла и ласки.
Прочие встречи с Аленой имели более мелкие последствия: нежданно сданный экзамен или негаданно проваленный зачет, или обретение облезлого, но очень милого котенка, или нахождение суммы, достаточной, чтобы купить томик Бродского и бутылку крымского “Муската”.
Пока Полина гадала, отчего Алена не желает на этот раз поменять что-то в ее жизни, Алена, отключив все телефоны, предавалась с Павлом оргии выходного дня.
В этот день Алена предполагала поработать и проснулась по будильнику. Пока она заставляла свои глаза оставаться открытыми, Павел, не открывая глаз, обнял ее и притянул к себе.
– Давай ты сегодня прогуляешь – сказал он. – Прогуливать работу в выходной день особенно приятно.
Постельное белье еще пахло свежестью – Алена только вчера вечером постелила чистое; легкое теплое одеяло приятно льнуло к телу, было не жарко и не холодно; сквозь тонкую занавеску пробивались утренние лучи; Павел прижимался к ней, и Алена млела от ощущения их сопричастности друг другу. Ей представился завтрак: кофе в маленьких фарфоровых чашечках и большой кофейник рядом, еще теплые круассаны, сыр, фрукты, сладкий творог, и тосты, и ветчина, и поджаренные с двух сторон яйца, чтобы можно было класть их на поджаренный хлебушек и получать вкуснейший бутерброд... Можно включить какой-нибудь фильм и долго под него завтракать в постели, устать завтракать и немного подремать; а потом томно заняться сексом; а потом поваляться в ванной, наполнив ее ароматами розы и миндаля; а потом вернуться в постель, отдаться любимому-единственному мужчине, с аппетитом доесть то, что осталось от завтрака и опять валяться; и целоваться, как только захочется, и бездумно смотреть в экран телевизора, и под вечер заказать пиццу и пива и наброситься с жадностью на еду, когда ее наконец привезут, запивая прямо из бутылки; а потом еще предаться сексуальному безумству... Весь день от завтрака до ужина мгновенно представился Алене в самом манящем виде.
– Я прогуляю, если ты сходишь за круассанами, – сказала она Павлу.
– Я схожу, – ответил он, и все было решено.
Пока она готовила кофе и яичницу, поджаривала хлеб, нарезала сыр, ветчину и фрукты, Павел успел дойти до маленькой булочной, добыть там круассанов с черничным джемом и вернуться домой.
Завтрак получился в точности такой, как Алена загадала. Она неспеша ела круассан, отщипывая от него кусочки, заедая их дольками красного яблока и прозрачными ломтиками сыра. По телевизору показывали что-то голливудское, мило слепленное, про любовь. Впереди был еще целый день законного безделья. Рядом находился ее мужчина. Чтобы не лопнуть от счастья, Алена время от времени прижималась щекой к плечу Павла и шептала “Я люблю тебя”, а он целовал ее в висок измазанными джемом губами.
Настроение у Полины порядком испортилось. Но одновременно появилась остервенелая решимость во что бы то ни стало выбраться сегодня на залитую солнцем поляну, и непременно в компании, даже если для этого придется обзвонить полгорода.
Полина позвонила Кате. Еще несколько месяцев назад она позвонила бы Варягу. Акцент сместился как-то сам собой, вдруг.
Из всех знакомых Полине мужчин Варяг был самым родным и близким. Только ему Полина могла звонить, не заготавливая заранее фраз, только к нему приходила в гости без предупреждения, только с ним могла безмятежно спать в одной постели. С самого их знакомства Полина открыла, что Варяг как мужчина не волнует ее абсолютно. Однажды они все-таки занялись сексом, и Полина долго не могла избавиться от чувства брезгливой неловкости, хоть случилось это по такой большой пьяни, что и не помнилось почти ничего. Сначала непонятно откуда возникшее физическое отвращение смущало их. “Отчего это она не хочет меня?” – обиженно думал Варяг. “И чего это я не хочу его?” – недоумевала Полина. Но со временем они привыкли и частенько в шутку говорили, что если когда-нибудь от отчаяния поженятся, то брак их будет преисполнен целомудрия. Правда, всякий раз Варяг повторял, что мысли о семейном очаге нисколько не греют его. Полина слушала снисходительно. Она знала женщин, с которыми Варяг имел всегда сложные отношения, и понимала, что с ними ему не будет тепло у семейного очага. Но по ее мнению, это вовсе не означало, что на Варяге как на семьянине нужно поставить крест. При этом Полина сознавала, насколько сложно обрести супругу, соответствующую всем запросам Варяга, или хотя бы большей их части. Так что она прямо с облегчением вздохнула, когда Варяг объявил о скорой женитьбе. Благодаря своей изначальной благосклонности, Полина прежде других распробовала Катино вкусное гостеприимство и стала для Кати чем-то вроде проводника в добропорядочное общество: она приохотила людей ходить в гости к Варягам. И все же долгое время Катя оставалась для Полины приятным обрамлением Варяжьего общества. Чего уж лучше: сидишь с милым другом, болтаешь, или фильм смотришь, или выпиваешь под музыку, а вокруг Катя создает покой и уют. Прошло много месяцев, прежде чем Полина стала слышать Катины реплики, и еще столько же, прежде чем Полина стала замечать, что реплики не лишены смысла. Так постепенно происходило открытие самостоятельной ценности Кати как собеседника. Однажды, позвонив Варягу и узнав от Кати, что он на работе и вернется не скоро, Полина впервые все равно напросилась в гости. Откровенная радость Кати была ей наградой. С тех пор Варяг нередко, возвращаясь с работы, заставал у себя Полину – иногда с книжкой на диване, иногда с чаем у телевизора, иногда с Катей на кухне. Но работы у Варяга становилось все больше и больше. Нашли времена, когда сонная Катя, встречая мужа среди ночи, в отчете за прошедший день рассказывала:
Полина заходила. Славно посидели с ней. Рассказывала, как недавно на одном банкете Олега Меньшикова видела издали. Уехала буквально пару часов назад. Жалела, что тебя не застала.
Потом Катя превратилась в посредника между мужем и Полиной. Теперь, если Варяг хотел общения с Полиной, он просил жену позвонить ей. Наступил момент, когда при мысли о Варягах, в голове Полины звучал прежде всего Катин голос. Но по степени дружеской важности Варяг в представлении Полины все равно далеко опережал Катю, хотя с последней встречи и беседы происходили куда как чаще. Заметный сдвиг в сознании Полины случился, когда Катя впервые сама приехала к ней в гости. Более того, она впервые заговорила про свои с Варягом отношения. И Полине открылось, что ее старинный дружище Варяг, с которым ей всегда было так комфортно, является жестким и своевольным хозяином, как будто и не принимал участия в либеральных разговорчиках добропорядочного общества. Вдруг Катя превратилась в самостоятельную человеческую единицу, более того, в женщину, ищущую участия, а Варяг стал мужем, на которого сетуют. С тех пор Катя наведывалась к Полине раз-два в месяц, иногда по приглашению самой Полины. После четвертого или пятого визита и произошло смещение акцентов: главной в чете Варягов для Полины теперь была Катя.
Ей Полина и позвонила, во-первых, для того, чтобы пожаловаться на Левушку и Лену, которые не захотели идти на поляну, а во-вторых, чтобы позвать на поляну Варягов. Катя послушно сняла трубку после третьего гудка.
– Нет, моя дорогая, – сказала она после того, как вопросительно посмотрела на мужа и получила от него энергичный отрицательный знак. – Сегодня никак не получится. Володя не в настроении. Нет, ну как же я его оставлю, если он не в настроении. Ну, не обижайся... Да, пока.
– Может быть, следовало пригласить Полину к нам? – сказала Катя, откладывая беспроводную трубку домашнего телефона на садовый столик.
На столике стоял трехлитровый электрический самовар, на верхушке самовара сидел коренастенький керамический чайничек. Были еще: плетеная корзиночка с пятью видами печений и две большие толстостенные чашки, одного семейства с чайничком. По разные стороны от стола сидели Варяг и Катя.
Варяг сидел в шезлонге, вытянув ноги и укрывшись до пояса тонким шерстяным пледом. На коленях у него стоял раскрытый ноутбук, но Варяг в кои-то веки не смотрел в монитор. Он курил крепкую сигарету и смотрел на яблоню. Старая дылда-яблоня, единственное дерево на дворе, росла прямо посреди огорода и превращала огороженный участок в подобие классического изображения необитаемого острова: маленький ровный клочок земли, а над ним раскинулась одинокая пальма. Варяг смотрел на яблоню и думал, что он напрасно так много работает. Кажется, он уже может позволить себе работать меньше. В этом случае результаты (должность и деньги) останутся теми же, а вот таких приятных выходных дома станет больше. Понятно, для чего он надрывался спервоначалу. Непонятно, почему он продолжает это делать. Работодатель ему что, отец родной, чтобы Варяг за ним все хвосты подчищал? Все так же глядя на яблоню, он дал себе слово: с понедельника никаких переработок и никаких загруженных выходных. Потом захлопнул ноутбук и повернул лицо к Кате.
Катя устроилась в плетеном кресле-качалке и слегка покачивалась, опустив руки с вязаньем. Ее взгляд скользил по безупречно прибранным грядкам, где летом выращивался стандартный набор овощей и зелени. Она обернулась к столику, чтобы взять чашку, встретила взгляд мужа, чашку не взяла, смущенно улыбнулась и сказала:
– Давно мы вот так не сидели, – сказала Катя.
– Давно, – согласился Варяг. – Я как раз думал, что теперь постараюсь, чтобы это случалось чаще.
– В самом деле? – сказала Катя и уткнулась в вязание.
– Не веришь?
Катя хмыкнула и чуть пожала плечом. Варяг обхватил ладонями затылок, расставил локти и осторожно потянулся.
– Я думал, главное – чтобы мы с тобой лет через тридцать могли сидеть вот так, как сейчас, и ни о чем не беспокоиться, потому что обо всем побеспокоились заранее, и на это надо направить все усилия. Сегодня мне открылось что-то новое. Может быть, завтра или даже сегодня к вечеру оно опять закроется, но вот только что я подумал... Если сейчас не сидеть в саду, глядя на солнечный свет, не чувствовать, как это хорошо, потом, глядишь, и не захочется. Гармонии, как всему на свете, учиться надо. Вот я сижу и постигаю: мне для гармоничного ощущения мира необходимо, чтобы ноги были в тепле, еда – в пределах досягаемости, чтобы умиротворяющие звуки природы ничем не перебивались. И чтобы ты сидела в кресле, слегка покачиваясь, то поглощенная своим вязанием, то забывающая про него.
Катя уже после первой фразы Варяга перестала вязать и слушала, опустив голову.
– То есть ноутбук тебе для гармонии не нужен? – усмехнулась она, дослушав.
– Глупая женщина, – проворчал Варяг. – Ей муж в любви объясняется, а она шутки шутит.
Катя отложила вязание, неспеша выбралась из кресла и подошла к Варягу. Одной рукой она взлохматила ему волосы, а другую прижала к его груди; склонившись, тихонько поцеловала в макушку. Потом выпрямилась, и они стали вместе смотреть на старую яблоню. Катя смотрела на верхушку кроны, а Варяг – на изогнутый и толстый сук, протянувшийся метрах в трех над землей. Лица созерцателей не выражали ничего особенного, во всяком случае, сторонний наблюдатель не смог бы по ним определить, что эти люди прямо сейчас ощущают земную гармонию. Просто спокойные и немного рассеянные лица, замечательно подходящие друг другу и всей окружающей обстановке.
Лицо Нелюбова тоже гармонировало с окружающей его обстановкой. Лицо было зеленоватое от недосыпа и перепоя, и зеленым было сукно бильярдного стола, над которым он как раз склонился.
Вчера он ушел с работы сразу после трех – один из многочисленных приятелей позвал его в баню, по случаю своей помолвки и всеобщей пятницы. Пара было много, тосты звучали часто, и часам к десяти стало совершенно очевидно, что вечер только начинается для четверых чистых и красивых парней. Поехали в клуб и клубились до середины ночи, потом будущий молодожен заявил, что устал, и повез всех интеллектуально отдыхать – в заведение, где недавно заменили неспортивную рулетку спортивным покером. Спорт предполагает удовольствие чистое, без примеси денег, но ребята перемигнулись с знакомым администратором, и Нелюбов остался в крупном выигрыше. Не дрогнув лицом, он сгреб фишки на поднос к подоспевшему администратору и запил выигрыш французским коньяком так буднично, даже вроде как скучая. Тот, который был в перспективе молодожен, похлопал Нелюбова по плечу и признался ему в ненависти. "К рассвету ты будешь ненавидеть меня еще сильней", – усмехнулся Нелюбов и велел вызвать лимузин. Катались два часа. Подобрали по дороге двух проституток. Одна из них – Люся – была очень даже ничего, и тот, который, может быть, когда-нибудь станет молодоженом, согрешил с ней, после чего сразу же заснул, не успев надеть штаны. Вся компания высадилась у фешенебельной бильярдной. Молодожена внесли туда на руках, Люся очень помогала. К рассвету, который наступил меньше, чем через час, на ногах оставался лишь Нелюбов да другая проститутка – Зоя, кажется. Остальные вповалку спали на красных кожаных диванах, расставленных вдоль стен по залу. Обслуга бильярдной, публика закаленная и к тому же не понаслышке знакомая с Нелюбовым, в происходящее не вмешивалась, почтительно наблюдала, собравшись у стойки бара. Если Нелюбов делал призывающий жест, официант проворно отчаливал от стойки. В половине десятого Нелюбов изъявил желание отдохнуть, и его вместе с Зоей сопроводили в один из кабинетов второго этажа. Через три часа криками "Просыпайся, скотина!" его разбудил молодожен. В греховном своем падении он винил Нелюбова и поначалу сильно бушевал. Потом плакал. Потом Нелюбов велел подать шампанского и закусок. Выпили, закусили, обнялись и спустились вниз уже вполне довольные судьбой. Разбудили остальных и тоже напоили шампанским. Двоих стошнило, и они, попялившись немного на интерьер, отправились по домам. Спровадили и проституток. Нелюбов заплатил им, не спрашивая о сумме, и увидев, сколько денег он дал, девицы были рады, что не спросил. Еще через час спекся молодожен. Он попрощался с Нелюбовым довольно сдержанно и вопрос "На свадьбу-то пригласишь?" оставил без ответа.
Наконец, Нелюбов остался один. Его догнало то измененное состояние духа, какое бывает у очень здоровых и правильно похмелившихся людей, – спокойное до полного тормоза, но в то же время с четко работающей мыслью, состояние легкой приподнятости над землей, всепрощенное и всеподавляющее. Нелюбов бил по шарам, а на ум ему сами собой приходили сюжеты, слоганы, механики. Он улыбался и чуть не жмурился от удовольствия. Тихая бильярдная была пуста, по субботам публика собиралась попозже; Нелюбов наслаждался покоем и сознанием, что ему еще достанет денег на какое-то количество этой роскоши. Его телефон, намеренно забытый в кабинете наверху, несколько раз принимался напевать нежную мелодию, призывая хозяина.
Полина набрала номер Нелюбова только один раз. По выходным Нелюбов обычно бывал либо занят, либо расслаблен «после вчерашнего» настолько, что никакие движения не представлялись ему возможными. Полина поэтому никогда не звонила Нелюбову больше одного раза: полагаясь на мистику случая, она считала, что если он не взял трубку с первого раза, значит, и не стоит дозваниваться. Она не слишком на него рассчитывала и не удивилась, не получив ответа. Если уж Левушка, Вика и Катя не оправдали надежд, то что ждать от Нелюбова...
Чего ждать от Нелюбова Полина никак не могла для себя сформулировать, даже через пятнадцать лет знакомства не могла. «Ишь, милый какой мальчик, всем улыбается», – подумала она, встретив Нелюбова впервые. «Забавный балабол», – сказала она о нем некоторое время спустя и придерживалась такого снисходительного мнения, пока однажды с удивлением не обнаружила, что Нелюбов пользуется успехом у женщин. То, понимаешь, одну бросит – она сама не своя ходит, – то другую. Полина вгляделась попристальней. Интересно же, что они там все разглядели, чего она пропустила. Вгляделась – ой, и правда: высок, ладен, в плечах широк, руками силен, шея длинная, стройная, волосы волнистые, мягкие, на глаза падают, а у глаза прищур такой опасный, когда он на женщину смотрит... Некоторое время Полина ходила под впечатлением от увиденного, даже поделилась наблюдениями с Аленой и Чучей. Чуча усмехнулась, Алена задумалась. После долгой паузы Чуча призналась, что опробовала Нелюбова уже давно и вынуждена признать: хорош. Алена еще глубже задумалась: рекомендация Чучи тогда имела для нее почти сакраментальное значение. «Ах, так он дамский любимчик», – подумала Полина и ушла в глухую оборону: на Нелюбова стала смотреть насмешливо и не упускала случая снабдить его реплику язвительным комментарием. Нелюбов показал себя благородным доном: над остроумными комментариями смеялся вместе со всеми, неудачные оставлял без ответа. Это сбило Полину с толку, и она сменила тон комментариев с язвительного на мрачный.
Однажды ночью в кухне одной квартиры, из которой уехали родители, Полина сидела на подоконнике. Пол и диван гостиной, кровати двух спален были заняты уставшими телами, но тело Полины в ту ночь было пропитано грустью и не хотело покоя. Ее душило одиночество и тяготила безответная влюбленность в Доктора Глеба. Ей хотелось, чтобы он сейчас вошел бы в кухню, увидел бы, как поэтично она сидит на подоконнике, совершенная Маргарита, и понял бы, наконец: неустроенность жизни – оттого, что он не давал себе труда признать собственное чувство, чувство любви к Полине. Эмоции, многократно усиленные алкоголем, а возможно, им и порожденные, выливались из Полины тихой песнею. Это была долгая песня про солдатскую невесту, которая и знает, что не дождется, а перестать ждать не может. На пятом куплете Полина втянулась и стала старательнее выводить звуки. Тут она и услыхала позади короткий шорох. Бросив песню, Полина обернулась: в дверях кухни стоял Нелюбов с початой бутылкой водки в одной руке и двумя стопками в другой.
– Слышу – поешь, пошел на звук, – сказал он словно оправдываясь. – Допой, пожалуйста.
Полине пропела оставшиеся куплеты слегка волнуясь. Но волновалась напрасно. Когда она закончила, Нелюбов с удовольствием на лице преподнес ей полную стопку и не ограничиваясь мимикой, сказал:
– Великолепно.
Выпив, добавил:
– Только что-то песня больно грустная. Грустишь, что ли?
– Да так, – пожала плечом Полина. – Как-то все... – и она сделала неопределенный жест рукой.
– Вот именно оно все так и есть, – кивнул Нелюбов. Полине сразу стало очевидно, что его согласие происходит от полного понимания предмета.
– Мне вчера Неофит о тебе все уши прожужжал, – сообщил Нелюбов после паузы.
– Плевала я на него, – вздохнула Полина и неожиданно для себя выдала: – Я Доктора Глеба люблю.
– Правда?! – округлил глаза Нелюбов. И Полина поняла, с каким глубоким почтением относится он к подлинным чувствам.
Через полчаса, выпив восемь полстопок, а между ними успев излить печаль неразделенной любви, Полина рыдала в грудь Нелюбова, подспудно удивляясь, как удачно она пристроила лицо: дыхание не пережималось, а слезы все уходили в нелюдинский свитер. Нелюбов гладил ее по голове и говорил слова-утешения, говорил искренне и убедительно, так что Полина в самом деле поверила: будет и на ее улице Доктор Глеб. По прошествии многих лет Полина узнала, что есть на свете люди, способные утешать всех во всем. Ничего особенного они для этого не делают, всего лишь подставляют плечо или молча слушают, или говорят какую-нибудь ерунду, но в их устах ерунда звучит откровением и действует безотказно. Кто знает, как они это делают, они сами не знают, просто у них есть дар утешения; Нелюбов был первым, кого Полина встретила с таким даром. И с той ночи, остаток которой она целомудренно проспала на плече Нелюбова, Полина потеряла способность однозначно оценивать его. Нелюбов теперь навсегда стал для нее "да, но". Да, пустомеля, но на майской вылазке с утра пораньше пошел в деревню за пятнадцать километров, чтобы добыть коровьего молока для простудившейся Чучи. Да, на деньги бессовестный. Взял у Левушки пять каких-то технических ерундовин, пообещав продать подороже, и видимо продал, потому что ерундовины, по информации из разных источников, были востребованные у разного инженерного люда. Но денег за них Левушка так никогда и не увидел. А к слову сказать, Галка в ту пору только-только Оленьку родила, каждая копейка была на счету. Да, бессовестный на деньги. Но когда Доктор Глеб после окончания института бедовал на зарплату участкового хирурга и жить ему было негде, Нелюбов приютил его у себя, кормил, выгуливал, следил за настроением – и так целый год; кормил бы и дальше, но Глеб к тому времени оперился, сменил работу, оброс благодарными пациентами и смог уже вырулить из порта на большую воду. И с женщинами Нелюбов скотина. Откровенное потребление, какое он порой демонстрировал, шокировало многих сторонников свободной любви, некоторые из них заранее предупреждали залетных дамочек об опасности связей с Нелюбовым. Но не было и лучшего утешителя для женщин, коих постигло любовное разочарование. Они проводили с Нелюбовым ночь или две – и тоска отступала на время. Когда Полина рассталась с Доктором Глебом, Нелюбов заходил к ней. Он деловито спрашивал: «Как дела?», – и получив в ответ тяжелый вздох, разводил руками: что ж такое-то, опять плохо! И сильной рукой привлекал Полину к себе. Потом вел ее гулять, или поил портвейном, или долго играл ей на гитаре, или разговаривал с ней о печалях, обещая в будущем непременные радости. Полине все это приносило весьма относительное успокоение, но ей, конечно, приятна была Нелюбовская забота. Однажды он пришел в минуту совсем черную. Весь день Полине все прохожие казались уродами, и себя она чувствовала жалкой измочаленной шпротиной, зажатой между небом и землей. Бессмысленность бытия задушено хрипела из каждого угла, проникала в мозг и размягчала его, делая существо безразличным до крайней степени. Полине казалось, – она даже была уверена, – что если бы ее сейчас вели нà костер, она шла бы без всякого страха. И вот в этот момент, когда Полина подвергалась аутодафе, со скукой озирая уродливые лица толпы, пришел Нелюбов. Он спокойно вынес пустой взгляд Полины и ее молчание, и отсутствие даже слабой улыбки приветствия. Он приготовил чай и рассказал, что человеческий мозг способен усвоить информацию из всех книг Британской библиотеки и оперировать ею, но почему-то не усваивает.
– Наверное, у людей для этого недостаточно мотивации, – сказал он, встал из-за стола и лег на диван. – Иди ко мне, поваляемся.
Полина пошла, почему бы нет. И Нелюбов излечил ее сначала от безразличия, а потом и от тоски. Не в два счета, а ближе к утру. На рассвете Полина заснула и проснувшись через несколько часов почувствовала, что мир опять стал рельефным. Они провели вместе еще полдня, и никогда прежде Полина не чувствовала себя так раскованно с мужчиной. Может быть, оттого, что она ничего не ждала от Нелюбова, не заглядывала за грань той минуты, когда он уйдет, не ожидала заранее его возвращения. Почему-то Нелюбов не будил в ней обычной мысленной суеты на тему «полюбит-не полюбит», и она была отчаянно ему благодарна за то, что он открыл ей возможность такого пребывания рядом с мужчиной. Потом у Полины с Нелюбовым случались и другие ночи, по разным поводам, но ту, первую, она долгие годы вспоминала с теплотой и благодарностью. Эта благодарность не помешала Полине через несколько месяцев после описанного события испытать к Нелюбову глубочайшее презрение: она узнала, что Нелюбов буквально вытолкал Алену на аборт, дескать, иди, и беременная не возвращайся.
Еще много раз Полина испытывала к Нелюбову то восхищение, то отвращение, и наконец она запретила себе иметь определенное суждение об этом человеке. «Он есть – решила она, – вот и все. Когда он делает гадости, я думаю о нем дурно; когда он поступает хорошо, я думаю о нем соответственно, а ставить штамп – не мое дело, нет у меня нестираемых чернил». Но не ставить оценок – задача непосильная, и Полина продолжала всякий раз говорить себе: «нет, все-таки он замечательный» или «нет, определенно, он сволочь».
Не менее сложное, прямо парадоксальное отношение было у Полины к Чуче. «Я к ней очень хорошо отношусь, – сказала однажды Полина Кате, – но я ее не люблю.»
Чучу привел Левушка. Он встретил ее на автовокзале и был потрясен: шикарные клеши, расшитый райскими птицами джинсовый пиджак, расписанный шариковой ручкой ксивник, хайратник из широкой тесьмы, развевающиеся кудри и взгляд, устремленный вдаль, – Чуча словно сошла с обложки книги про Вудсток. Левушка не мог не подойти.
– Зови меня Чуча, – снисходительно сказала она. – Вообще-то мой нэйм звучит по-другому, но все равно всегда сокращается до Чучи.
Потом она рассказала, что пробирается из Кенигсберга в Благовещенск, где сейчас живет совершенно потрясающий гитарист Зяма, с которым она познакомилась несколько месяцев назад на одном фестивале в Днепропетровске. Они вместе сделают концертную программу (Зяма пишет музыку, Чуча – стихи), покажут ее Армену Григоряну (он уже ждет) и будут концертировать вместе с «Крематорием». А сейчас она, если честно, не прочь поесть и поспать. Левушка обрадовался тому, что Чуча нуждается в его участии и отвел ее в тусовку.
