Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц)
– Не знаю... Мне недавно подумалось, что уже столько есть вещей, которые никогда не произойдут со мной... Я никогда не блесну на собственной свадьбе в платье от Диора. Никогда не поучаствую в конкурсе Чайковского. Никогда не побываю на концерте Паваротти. Никогда не сделаю головокружительную карьеру...
– ... и не полетишь в космос...
– Да, и больше того, никогда уже не захочу туда полететь!
– А хотела?
– В детстве – еще как! И вот я не хочу, чтобы точно также в никогда ушла возможность испытать страсть, такую, чтоб полное сумасшествие, чтобы подкашивались ноги и туманилось в голове.
– А ты разве в школе не влюблялась?
– Представь себе, нет.
– Эк тебя угораздило.
– Да. Хотя портфели мне носили и в кино приглашали. Я этого стеснялась ужасно и пряталась от ухажеров. После школы ухаживал за мной один кавказец, изображал бурные страсти, а мне было смешно на него. Он цветы преподносил так, будто это по меньшей мере полцарства. Не знаю, может быть, они для него по цене и были как полцарства... Он мне всегда напоминал растрепанного суетливого воробья. А хотелось-то орла.
– И вот на горизонте раскрылился Варяг...
Катя пожала плечами, задумалась.
– Ну да, пожалуй, – медленно произнесла она. – Я сразу поняла, что в тени его крыльев мне будет спокойно и надежно.
– А что, быстро у вас сладилось? Ты появилась в обществе как невеста Варяга, скоро стала женой Варяга, и, по-моему, никто до сих пор не знает, откуда ты вообще взялась у Варяга.
– Это не я взялась, это он взялся. На дне рождения моей школьной подруги, случайно. Он весь вечер смотрел на меня, а я на него. Не то чтобы не отрываясь, а так... наблюдали и проставляли галочки. Одет аккуратно – галочка. Профессия востребованная – галочка. В разговоре не высовывается, но приятеля своего давит – галочка. Ну, и так далее. И он меня так же оценивал – мы потом друг другу признались. Он проводил меня и у подъезда сказал: «Я бы хотел, чтобы ты переехала жить ко мне». Знаешь, я даже не слишком удивилась, настолько за вечер во мне утвердилась мысль, что это вот мое. Неделю голову почесала и переехала.
– А что делал Варяг в эту неделю?
– Он каждый день вечером приходил по-деловому и спрашивал, не надумала ли я, – улыбнулась Катя.
Полина посмотрела на плавный Катин овал лица с заметным вторым подбородком и сказала:
– По-моему, ты с жиру бесишься. Тебе надоело все привычное, ты и маешься. А то, что для тебя привычно – для других мечта недостижимая. Даже обидно за них делается.
– Чего уж там такого недостижимого? – слегка обиженно сказала Катя. Людям, погрязшим в покое, часто кажется оскорбительным даже полунамек на то, что они недостаточно страдали в своей жизни.
– Муж, любящий и любимый, дом – полная чаша. Живешь, как хочешь, делаешь только то, что нравится, и тогда, когда хочется. Да будто бы ты не знаешь, что все наши тетки тебе завидуют.
– Только не Чуча.
– И она тоже, уверяю тебя.
– Ну ладно. Я же не объявляю о своей готовности все, что есть, поменять на страсть. Я и не способна на такое, к слову. Просто жалюсь, что не хочу пропустить что-то важное в жизни. Не хочу, но видимо, придется.
– А почему страсть – это непременно что-то важное? Какая в ней ценность-то? Ну, щекотно, ну, приятно, ну, замирает... Ну и все.
– Не знаю... Мне кажется, что есть некий базовый минимум того, что обязательно должно случится в каждой жизни. У каждого человека должно быть десять пальцев на руках, и каждый человек должен испытать определенный набор эмоций. На небесах только и разговору, что о море, – улыбнулась Катя, вспомнив известный кинофильм. – Я думаю, не испытать любовной лихорадки – это как не увидеть за всю жизнь ни одного восхода.
– У тебя поразительно прагматичный к этому подход, – сказала Полина. – Живешь, как суп готовишь. Откопала замудреный рецепт и собираешь к нему ингредиенты. Страсть – это не восход солнца, это ураган, который оставляет твое жилище в целости, только если повезет. В юности-то ладно, ломать почти нечего, но сейчас, да еще в такой ситуации, как у тебя... Слишком большой риск.
– Ну и кто из нас прагматичен? – с коротким смешком отозвалась Катя. – Значит, ты думаешь, оно того не стоит?
– Думаю, не стоит.
Катя снова задумалась ненадолго.
– Я тоже думаю, что не стоит, – сказала она потом. – Но все равно очень хочется.
Накануне Исхода Катя весь вечер была не в себе. Находиться без движения не представлялось ей возможным, и она переделала множество дел в доме и в саду. Правда, кое-как, потому что путала соль с сахаром, пылесос со шваброй, зеленый с бежевым, лопату с рыхлилкой. Ближе к полуночи Варяг зашел в кухню. Некоторое время он наблюдал, как Катя начищает блестящие крышки от баночек со специями, а потом спросил:
– Среди приглашенных на завтра затесалась британская королева?
Катя вздрогнула, выронила крышку и полезла за ней под стол, не ответив. Под столом она провозилась дольше, чем требовалось, но Варяг дождался, когда она выберется.
– Пойдем-ка спать, а? – сказал он.
– Не, – прокряхтела Катя, поднимаясь с колен, – я еще не сделала заготовки для тарталеток. Ты иди, ладно? А я потом. Ну правда, не успею же завтра...
– Да и шут с ним. Подумаешь, Версальский прием, тоже мне. Пойдем.
– У нас давно гостей не было. Я что-то волнуюсь. Все равно долго еще не смогу заснуть. А ты иди, иди...
Варяг состроил кислую рожицу, но спорить далее не стал, развернулся и ушел. И ничего у него не дрогнуло неясным предчувствием, и не обернулся он в сомнениях, и не заподозрил неладное. Ушел в спальню, заснул быстро.
А Катя провозилась в кухне до полного одурения, спать легла на диване в гостиной. Когда она закрыла глаза, образы хлынули в нее, как гоголевская нечисть в маленькое окошко по сигналу петуха. Темные птицы касались крыльями ее лица, и на каждом крыле она видела незнакомый образ, всматривалась в них, удивлялась их неизвестности... а потом их стало так много, что Кате захотелось заслониться руками, но руки отяжелели, стали тяжелыми-тяжелыми, как гири, как цепи, как якоря, как ведра с цементом, как валуны постледникового периода... и потащили вниз, глубоко по темному туннелю с гладкими теплыми стенками из спрессованного воздуха... туда, где люди забываются до рассвета тревожным, больным сном.
Вид у Кати, стоящей на пороге, был такой трогательный. Глаза расширены, как у ребенка, к которому впервые зашел Дед Мороз; губы подрагивают, не в состоянии определить, какое же слово произнести первым; плечи опущены, как будто позади дистанция на тридцать километров по пересеченной местности; в одной руке белая дамская сумочка, в другой – хозяйственная авоська, не заполненная и наполовину. Нелюбов медленно обнял ее и, обнимая, втащил в квартиру. Там он поцеловал ее неторопливым затягивающим поцелуем. Сумки упали на пол.
– Радость моя. Наконец-то, – сказал Нелюбов, и Катя отозвалась: – Наконец-то...
Она почувствовала себя спасенной и была готова отдать спасителю все, чего бы он не потребовал – немедленно. Он немедленно и потребовал. Его хватка стала жесткой, а движения по-первобытному напористы. «За волосы и в кусты», – мелькнуло у Кати, но следующая волна мурашек смыла все мысли.
Потом, когда они валялись впритирку на диване, отдышавшись, но все еще млея, Катя сказала:
– У меня такого никогда не было.
Нелюбов, у которого до сих пор звенело в ушах от ее оргазменных криков, ответил:
– Знаешь, по-моему, я здесь даже ни при чем.
– Ну как это не при чем, – возразила Катя и прижалась губами к его плечу. Он запустил пальцы в ее волосы.
– Господи, как хорошо, – выдохнула Катя.
– Усугубим? Есть шампанское в холодильнике.
– О да.
Они пили шампанское, и Катя смеялась, глядя, как Нелюбов изображает горячий карнавальный танец, и у нее нежно заходилось сердце, когда она понимала, что – вот, он посмотрел на ее улыбку, и улыбка понравилась ему.
Они посмотрели старую мелодраму, и Нелюбов подтрунивал над Катей за ее слезы, а потом расцеловал заплаканное лицо и снова – у нее такого никогда не было.
Они расставили по полу тарелки с фруктами, сыром, ветчиной и перекатывались от одной к другой, хватая еду зубами, отбирая ее друг у друга, а потом Катя поползла за виноградом, и Нелюбов укусил ее за попу, а Катя взвизгнула и перевернулась на спину, и Нелюбов быстро оказался меж ее ног и сделал нечто такое, чего у нее раньше никогда не было.
Когда он сказал ей, что ему надо будет уйти часика на два, по одному неотложному делу, к приятелю, которому он обещал и при всем желании не может отказаться, Катя только улыбнулась. Блаженное ощущение столь переполняло ее, что она не прочь была остаться с ним наедине – ненадолго. Чтобы счастье «здесь и сейчас» уступило место приятному ожиданию счастья, а потом бы оно триумфально вернулось, и так без конца. Ведь вот же она, заря новой жизни, блистательная, как самый настоящий рассвет в самом романтическом месте на Земле; заря, свет которой уже ослепил настолько, что хватит до скончания времен.
Часы без Нелюбова пролетели совсем незаметно. Он вернулся, и они поужинали холодной говядиной с красным вином, как встарь, когда люди умели довольствоваться малым.
А потом была долгая ночь, и сон переплетался с явью, и вечность распахнула перед Катей свой туннель: ни завтра, ни послезавтра, никогда не придется Кате возвращаться к прежней жизни. И если, как говорят, ад действительно находится на Земле, то и для рая более подходящего местечка не найти.
Постель оставалась их прибежищем все воскресенье. Ближе к вечеру Катя хотела выбраться в магазин – припасы, приготовленные Нелюбовым, были на исходе, – но Нелюбов не позволил ей. Он отправился на добычу сам, прямо как матерый волк с седой мордой в отметинах прежних битв.
Снова было вино, и Катя, сроду не выпивавшая больше одного бокала, с удивлением открыла для себя, что легкое опьянение, поддерживаемое длительное время, сродни южному солнцу: под ним растет всякая экзотика. Нелюбов покривил бы душой, сказав, что у него такого никогда не было, но Катя-то точно впервые опробовала экзотическую порнографию.
Они почти не разговаривали. За них звучали, сменяя друг друга, музыка и голоса актеров. Иногда Катя прислушивалось и ловила знаки: строчку из песни, фразу из фильма. Ее радовало, что знаки были большей частью благоприятные, а те, которые не попадали под категорию однозначно благоприятных, страшной беды, тем не менее, не сулили. Ей говорили о переменах, о любви и о преодолимых сложностях. Катя кивала головой и улыбалась.
Она не знала, о чем думает Нелюбов, но это был тот редчайший случай, когда женщине не хотелось спрашивать «о чем ты думаешь»: Кате казалось, что его мысли – у нее на ладони.
Когда Нелюбов взялся за мобильник, полусонная Катя вопросительно приподняла бровь.
– Завтра на работу, – ответил он, включая будильник.
Тогда ее первый раз за столько часов накрыла тревога. Она вырвалась из дремы, как ныряльщик, слишком долго пробывший под водой. Фраза, произнесенная Нелюбовым, была из прошлой жизни и означала все то же самое, что наполняло прошлую жизнь: тот же город, тех же людей, те же необходимости. Столько необрубленных нитей – все они мгновенно опутали Катю и потащили прочь от Нелюбова. «Ты одна, и тебе с нами не справиться», – шелестели они. «Неправда!» – сказала им Катя и ухватила Нелюбова за руку. Он уже спал. Его рука была теплая, но безжизненная. Катя прижалась к нему всем телом. Запах Нелюбова успокоил ее немного. Она уснула, повторяя его имя. Это как слонов считать, только лучше.
В день Исхода Катю разбудил Варяг. Это был чуть не первый раз за всю их совместную жизнь, когда он проснулся и встал раньше нее. И это точно был первый раз, когда она заснула не рядом с ним.
Он присел на краешек дивана, немного растерянный, и стал смотреть на спящую Катю. Она лежала, извернувшись, как похищаемая дочь Левкиппа – поза живописная, но неудобная, кто бы мог подумать, что в такой позе человек может спать. Ноги с согнутыми коленями развернуты вправо, грудь и голова – влево, левая рука высоко запрокинута, шея изогнута, рот приоткрыт. Катя похрапывала.
Скоро Варяг понял, что любуется женой. Оказывается, она у него – не красавица, конечно, – но до чего гармонична, все эти пышные формы и плавные переходы. Как давно он не смотрел на нее так. А вообще, когда-нибудь смотрел?..
Если бы Варяг читал беллетристику, его любимым литературным героем стал, пожалуй, Николай Ростов – тот перебесившийся Николай из «Эпилога», умный хозяин, расчетливый семьянин. Катя никогда не спрашивала его: «А ты меня любишь?», – чувствуя неподходящую к их отношениям изломанность этого вопроса. Но если бы спросила, Варяг ответил, как Николай: «Я не люблю, а так, не знаю, как тебе сказать. Без тебя и когда вот так у нас какая-то кошка пробежит, я как будто пропал и ничего не могу. Ну, что я люблю палец свой? Я не люблю, а попробуй, отрежь его...».
Варяг смотрел на жену и думал, что, кажется, с ней что-то происходит в последнее время. Он припомнил вдруг, что она уже давно не рассказывала ему о своих переживаниях. Она и раньше не часто утруждала его сетованиями – так, иногда, уткнется в плечо носом и обронит несколько фраз про то, что «грустно как-то, тревожно, и задолбала эта тля на розах». Но нынешним летом – ни разу. А может, одолела все-таки тлю... Или он просто забыл... Вот чего точно не было – она не просила его взять отпуск. Обычно она говорила в середине лета: «Спланируй отпуск в начале сентября и давай куда-нибудь съездим». Он подавал заявление на отпуск, а она придумывала, чем им заняться. И вот, сентябрь скоро закончится, а Катя помалкивает. Странно, что он только сейчас об этом вспомнил. Но ведь раньше нужды не было помнить. А работы – как обычно, пахать-не перепахать... «Надо бы сделать ей сюрприз, – подумал Варяг. – Возьму отпуск, сам билеты куплю... куда бы? Посоветуюсь с Чучей, она вечно куда-нибудь ездит».
Он продолжал смотреть на Катю, и она не выдержала его взгляда, зашевелилась, заворочала головой, открыла глаза – и они моментально округлились испуганно.
– Чегой-то ты на диване уснула? – спросил Варяг, обнимая ее коленки.
– Не знаю... как-то так... – пробормотала Катя, проводя ладонью по лицу.
Завтракали молча. Варяг, пытавшийся было вести себя игриво, быстро отступил, видя, что сосредоточенность Кати от его похлопываний и поглаживаний не только не проходит, но усугубляется. Задумчивость жены тревожила его. Ему подумалось, что он может иметь какое-то отношение к этой задумчивости. Не забыл ли он о каком-нибудь важном празднике? Не грянул ли неожиданно юбилей какой-нибудь? Не обещал ли он чего?
– Ты... Переживаешь из-за вечера? – спросил он наконец.
– А? Да нет, я спала плохо, голова гудит. Вчера почти все приготовила... А ты сегодня никуда не собираешься?
– Зачем?
– Да низачем. Просто я подумала: вдруг?
«Нет, определенно, я о чем-то забыл», – подумал Варяг.
– Катюш, ты... на меня за что-то дуешься? – осторожно спросил он.
– Да нет, что ты! – она коротко рассмеялась. – Все хорошо.
Варяг с сомнением посмотрел на нее, а она подхватилась убирать со стола.
Было около часа дня. Катя принялась вяло доделывать необходимые для гостей приготовления. Варяг крутился рядом, что вообще-то не являлось типичным. Катя по этому поводу раздражения не чувствовала и неотступное внимание Варяга мало ее беспокоило. Она будто одеревенела для настоящего, поскольку вся находилась в будущем. Она уже столько раз пережила внутри себя миг Исхода, что не сомневалась: когда наступит время, она легко перешагнет через порог. А пока она включила автопилот, улыбалась, начиняла тарталетки фаршем, Варягу находила несложные поручения, адекватно, хоть и не распространенно, отвечала на его реплики. Если бы кто-нибудь сумел заглянуть в ее мысли, он был бы поражен. Потому что мысли как таковые в ее голове отсутствовали. Сейчас мозг служил сугубо для управления телом: руку вправо на столько-то градусов, шаг назад на столько-то сантиметров, голову поднять, повернуть, улыбочка... Но со стороны все выглядело пристойно, и Варяг успокоился, убедившись, что жена на него не сердится, а просто она неважно чувствует себя из-за случившейся накануне бессоницы. Наверное, у нее ПМС.
Найдя всему объяснение, Варяг поцеловал жену в левый висок, отправился в кабинет и включил компьютер. Он напряженно смотрел в монитор, лоб пересекала вертикальная морщинка, губы были сжаты, пальцы скоро бегали по клавишам. Только заглянув в экран, сторонний наблюдатель понял бы, что перед ним не Homo ergaster (человек трудящийся), а гораздо более типичный представитель рода человеческого – Homo ludens (человек играющий). Варяг был полностью погружен в одну из красочных он-лайновых войн.
Катя закончила тарталетки, разложила их декоративно по блюдам, прибралась в кухне, переоделась в спальне (джинсы и легкий свитер), покидала в сумку, с которой обычно ходила за продуктами, несколько смен белья, любимое платье из тонкой шерсти и теплый палантин. Из комода она достала деревянную шкатулку и забрала оттуда почти всю наличность – весомую сумму рублей, при скромной жизни ее вполне хватило бы на полгода. Потом Катя вернулась в кухню и положила на стол рядом с тарталетками записку, написанную вчера. Она вышла из дома не на цыпочках и дверь захлопнула без всяких предосторожностей. Она не убоялась стука калитки и не повторила ошибку Лоттовой жены – ушла, не оглядываясь. Проходя мимо дома, она не пригибала головы, хотя окно Варяжьего кабинета смотрело на улицу.
Хозяйственные хлопоты Катя закончила к началу восьмого. Отмыты окна, подоконники и двери, платяной шкаф сияет, как заново отлакированный, ванна сохранила лишь бледные следы ржавчины, удалить которые возможно разве что вместе с эмалью. Застаревшей паутины не осталось не только по углам на потолках – дотошная Катя выгребла ее из межоконных проемов и даже с внешней стороны окон. Квартира Нелюбова преобразилась, как жилище мультяшного нытика по имени Ох после вмешательство в его быт других человечков под предводительством Аха. Они навели в доме шик-блеск, и Оху сразу зажилось веселее. С Катей, увы, такого не произошло. Когда она присела в кухне, вдыхая аромат удавшегося жаркого, тоска и беспокой снова навалились на нее.
Она попробовала валяться на диване перед телевизором, и тело после всех дневных уборочно-акробатических трюков восприняло эту позу с благодарностью. Но мятежный дух ни в какую не хотел замереть томно в ожидании, он куда-то рвался, не желая оставаться наедине с собой.
– Ох, скорей бы уже он пришел... – пробормотала Катя, переворачиваясь с боку на бок.
Но он не пришел – он позвонил. Катя осторожно сняла трубку, поднесла к уху, стараясь не дышать, и ответила, только когда узнала голос Нелюбова.
– Я задерживаюсь, – сообщил голос. – Тут полный завал. Буду поздно. То есть очень поздно, так что можешь не дожидаясь ложиться спать.
Если бы он признался, что все мировые несчастья последних лет – его рук дело, то и тогда вряд ли нанес бы Кате удар ощутимее. Слезы потекли сразу, ручьями.
– Кааак же таааак?.. – жалобно заблеяла Катя. – Почему именно сегодня?
Нелюбов мгновенно изменил тон.
– Лапушка, ну что же я могу поделать? Мы собираемся участвовать в серьезном тендере. Завтра надо отправлять предложение, а ничего еще не готово, ни одной концепции нет. Они вцепились в меня втроем – генеральный, коммерческий и креативный. Говорят, вся надежда на тебя, будем жать сегодня до упора. По мне, так пропади этот тендер вместе со всеми директорами... Ну, хочешь, я их пошлю лесом и примчу?
– Хочуууу, – размазывая слезы по руке до локтя, сказала Катя.
– Ну так сейчас, – и после небольшой паузы: – Гм. Генеральный говорит, что если я так сделаю, то лучше тупо написать заявление об уходе. Сейчас, лапунь. Напишу заявление и приеду. Накрывай на стол.
– Стой, стой, погоди! – испуганно вскричала Катя. – Какое заявление, не надо! – И уже спокойно, счастливо улыбаясь, закончила: – Работай спокойно, дурачок. Не думай обо мне.
– Скажешь тоже – не думай. А ты свинину с ананасами приготовила?
– Конечно!
– Эх! – горько вздохнул Нелюбов. – Ты уверена, что мне не стоит прямо сейчас променять эту дурацкую работу на общество прекрасной женщины и роскошный ужин?
– Уверена. Прекрасная женщина и роскошный ужин подождут. Женщина от ожидания только больше распалится. А ужин, если что, разогреть можно. Трудись, охотник!
– Постарайся не слишком скучать, лапуля моя. Я приеду, как только смогу.
– Хорошо. Жду. Целую.
Готовность Нелюбова в момент пожертвовать работой ради ее каприза приподняло Катю над землей, но когда она положила трубку, исчезло и ощущение приподнятости – его мигом вытеснило прежнее нежелание оставаться в одиночестве. Катя подумала-подумала, да и достала из сумочки мобильник, который с субботы был отключен. Включив его, она без раздумий набрала номер Полины.
– Алло, – сказал незнакомый мужской голос.
– А... Полину можно? – растерянно выпалила Катя.
– К сожалению, нет. Полина забыла у меня телефон, и я как раз озабочен тем, чтобы вернуть его ей. Меня зовут Иван, а вас как зовут?.. Катя, вы знаете где можно найти Полину?
– Дома... Или на работе... Нет, сейчас уже точно дома.
– Проблема в том, что я не знаю, где находится дом Полины.
– Нну... я знаю. Я собиралась встретиться с ней сегодня.
– А далеко ли вы находитетесь от ... ? – И Иван назвал один общеизвестный ориентир.
Катя наморщила лоб и кое-как сообразила.
– Я... дальше, чем Полина. То есть Полина живет ближе к этому месту... То есть... Мы могли бы встретиться где-нибудь там. Примерно через час. – Наконец, она справилась с волнением, которое часто одолевало ее, если неожиданно приходилось общаться с незнакомыми людьми. – Давайте сделаем знаете как? Я заеду за Полиной, и мы вместе приедем к тому месту.
– Что ж, давайте.
– Только тогда через полтора часа.
Иван и на это согласился, покладистый оказался собеседник.
Полина пришла с работы пораньше. Последствия субботнего гулянья еще давали о себе знать слабостью конечностей и неповоротливостью мыслей. Заварив побольше чая с липой, смолов в кофемолке сахар в пудру, она устроилась в большом кресле перед телевизором. Держа обеими руками пиалу с сахарной пудрой, Полина обмакивала язык в пудру и размазывала ее по нёбу, наполняя рот мягкой сладостью. Когда становилось приторно, она запивала сахар чаем – кружка стояла на широком полированном подлокотнике.
В дверь позвонили, и она сначала решила не открывать. Кто бы там не был, душевных сил для общения она в себе не ощущала. Но потом любопытство, как обычно, взяло верх. «Ведь изведусь потом, гадая, кто приходил», – подумала Полина и пошла к двери. Увидев, кто пришел, она на минутку забыла все слова.
– Привет, – сказала Катя. – Какой-то Иван через час ждет нас в «El Patio», чтобы вернуть твой мобильник.
