Текст книги "Осенний Донжуан"
Автор книги: Наталия Гуревич
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 22 страниц)
– Да поди ты к черту со своим платьем! – заорал Левушка, ударяя ладонью по столу и не отводя взгляда от детских книжек. – Оставь меня в покое! (Хлоп по столу). В покое меня оставь! (Хлоп).
– Да пожалуйста! – на децибел громче заорала Галя. – Пожалуйста! – Она отшвырнула платье, и то снова сделалось кучкой белого атласа в углу дивана. – Задавись ты в своем покое! – Лежащий рядом с детскими книжками Галин телефон зазвонил. Левушка перебросил его на диван. – Да! – рявкнула в трубку Галя и, прослушав инструкции Чучи, крикнула еще: – Да! Хорошо!
Она собралась в мгновение ока. Выскочив за порог, сорвала с волос забытый домашний платок и так хлопнула дверью, что сверху упал и разбился в пыль кусок штукатурки.
Алена пребывала в состоянии тяжелой меланхолии. В субботу к вечеру, насмотревшись на Чучу в свадебных нарядах, она сказала себе то, что отказывалась оформлять в слова на протяжении долгих последних месяцев.
«Мои отношения с Павлом обречены,» – сказала она себе. Без истерики сказала, без надрыва, и в темном ореоле тоски поехала домой. «Выходит, что и любовь – не крепкий страж отношений, – думала она по дороге. – Уж Павлик ли меня не любит? И чего мне только надо? Прогоню его и останусь опять одна. Опять пустой дом по вечерам и разогретая в микроволновке сарделька на ужин. Господи, как не хочется! Так почему же нам непременно надо расстаться?..». Алена не находила ответа. Она лишь чувствовала, как ничто в ней не хочет быть с Павлом, сидеть с ним за одним столом, ложиться с ним в одну постель. Неразумное нежелание было столь же сильно, как и разумная боязнь одиночества. Противоречие между ratio и анти-ratio быстро утомило Алену, и она отказалась принимать какое-либо решение немедленно. Нельзя же, в самом деле, ни с того, ни с сего заявить любящему мужчине, что отношения исчерпали себя, и он должен идти на все четыре стороны. «А как тогда???» – недоумевал кто-то внутри. Алена никогда не была стороной, разрывающей отношения, и понятия не имела, «как тогда». Смутно догадывалась только, что все, как обычно, проходит гораздо менее страшно, чем поначалу кажется.
Она приехала домой с больной головой. Павел, лежа на кровати, смотрел в потолок, полон задумчивости. Обычно он, сгорбившись, чахнул за компьютерной игрушкой про страшных монстров и героического героя в лабиринтах космического корабля. Так что Лене и подозревать неладное не пришлось – неладное было налицо. Но Алена отложила выяснения на потом, пообещав себе, что если сможет, то и вовсе ничего не станет выяснять. Она пошла готовить ужин и приготовила его: макароны из твердых сортов пшеницы (варить 10 минут), чесночные колбаски (бросить на сковородку, не размораживая, обжаривать с двух сторон в общей сложности 10 минут), блинчики с клубничным джемом (разморозка в микроволновке 4-5 минут, столько же – обжаривание на подсолнечном масле). Не ресторан при Гранд-отеле, но и не одинокая сарделька все-таки.
За столом Павел жевал с тем же мечтательным выражением лица, с каким лежал на кровати. Алена сначала косилась на него, но потом отвлеклась на телевизор. Новости с американских бирж были неутешительные.
– Я сегодня понял, – сказал Павел, – что я, как не крути, не моногамное существо.
– А? – не отрываясь от телевизора, отозвалась Алена. – Да, я давно поняла, что для жизни вполне хватает одного партнера.
– Нет, ты не поняла, – терпеливо и настойчиво сказал Павел. – Мне, наоборот, одной женщины недостаточно.
Алена медленно прожевала и проглотила кусок колбаски.
– Да? Вот как? И как же ты это понял? – невозмутимо спросила она, отрезая посеребренным столовым ножом еще кусочек.
Павла тут же и понесло. Он рассказал о какой-то старинной, давно не виденной, знакомой, которая позвонила ему сегодня и попросила о встрече. И хотя Павел сразу же, в ответ на ее вопрос «как дела?», сказал, что четвертый год женат гражданским браком, эта неугомонная женщина все равно желала его видеть. Что же делать, делать нечего, Павел покорился. А тем более, Алена все равно оставила его одного, прямо с субботнего утра убежала по зову ненаглядной Чученьки. Итак, они повстречались. И она сначала про погоду да про природу. Дескать, вот, докторскую защитила, вот, в Бостон зовут, но сперва хотелось бы отдохнуть, и она думает, что отдыхать лучше всего в предгорной Франции, вдали от парижского туристического кошмара, в тихом пансионате, со свежим молоком о утрам… Но вдруг прямо от альпийских лугов да ему в лоб и говорит: «Хочу – не могу! Два месяца назад приснился и с тех пор нет покоя. Лежу в солярии – о тебе грежу. На работу еду – о тебе думаю. С работы домой возвращаюсь и весь вечер – о тебе, о тебе!». Разреши, говорит, мои муки. Давай потрахаемся, что ли.
Павел, конечно, как честный человек – в отказ. Но! нелегко ему это далось, ох, нелегко! Потому что старинная знакомая за годы разлуки похорошела не по-земному.
– Как интересно, – сказала Алена, сохраняя невозмутимый вид. – Значит, ты хотел бы полигамии… А еще чего? Нет, в самом деле, давай поговорим об этом.
Павел доверчиво, как ребенок, рассказал ей все:
– Я хотел бы жить в Израиле и чтобы ты была еврейкой. И тут нет ничего невозможного! Хотя и очень просто не будет. Ты должна будешь убедить раввина в том, что быть еврейкой – твое желание, независимое от наших с тобой отношений. Потому что если ты придешь и скажешь: я хочу замуж за Павлика, – с тобой никто не станет разговаривать вообще…
Пока он говорил, Алена смотрела на него. Когда он замолчал, она надолго задумалась. Павел не торопил ее, он понимал, что решение-то непростое.
– Вот что, – с расстановкой заговорила Алена. – Еврейкой я, пожалуй, становиться не буду. Ты мне преподносишь на блюдечке свою полигамность, а я за это должна отрекаться от культуры, в которой выросла? Ну уж нет. В Израиль я тоже не хочу, там жара, террористы и вода дорогая. И получается, что нет у нас с тобой общих желаний. Я вижу отсюда только один исход. Я хочу, чтобы завтра же ты собрал свои вещи, желательно все, и съехал бы с квартиры.
Алена никогда не узнала, почему Павел беспрекословно послушался ее: то ли потому, что почувствовал бесполезность любых возражений, то ли потому, что обалдел от неожиданности, то ли потому, что ему и самому хотелось уйти. Они больше не разговаривали.
Павел сразу же позвонил какому-то приятелю, и тот согласился помочь с увозом вещей. Кое-как скоротали вечер, Алена в кухне с ноутбуком, Павел в комнате за компьютерными играми. Спать легли в единственную имеющуюся кровать, и Павел уснул быстро, Алена же, проворочавшись часа три, вернулась в кухню и очень продуктивно до утра поработала, закончила, наконец, работу, которую никак не могла кончить в предыдущие две недели. С утра она поспала пару часов, собралась и ушла – до прибытия приятеля-помощника.
Она напилась кофе в любимом кафе, посидела в кино на дурацком мультфильме, пообедала в центре и вернулась домой, в изменившуюся квартиру, где остались раскрытыми дверки теперь полупустого шкафа, откуда исчезли бритва, крем и лосьон после бритья, где не было больше дисков с песнями на иврите, и куда не придет отныне смешной и трогательный полумужчина, полумальчик… А Алена-то искренне думала, что проживет с ним до конца жизни.
Алене хотелось поделиться с кем-то своими переживаниями, но она понимала, что в добропорядочном обществе сочувствия не найти. Любой скажет ей: ну и давно надо было выгнать его! Поэтому Алена решила тихо напиться в одиночестве и лечь спать. О приглашении Чучи она напрочь забыла.
Чуча напомнила о себе, когда Алена уже выставила на стол коньяк, ликер, мартини и размышляла, с чего начать. По телевизору играли увертюру к «Риголетто». Алена убавила звук и взяла трубку.
– О… черт… Я сегодня… Нет, правда, послушай… Черт… Ладно. Да! Ну, хорошо же!
Осушив на дорожку стопку коньяка, Алена прихватила с собой бутылку и в препаршивейшем настроении вышла из дома.
Полина крепко спала, когда зазвонил телефон. И когда назойливый звонок все-таки вытащил ее из уютного сна, она какое-то время не шевелилась, надеясь, что телефон успокоится, и она сможет заснуть опять. Но телефон не успокаивался. Полина, проклиная свою недогадливость (можно ведь было отключить телефон? Ведь можно было??), доползла до трубки.
– Мммм? А… Да… Только я вообще-то сплю, я попозже… Что? Неееет, я так быстро не… Что? О господи, Чуча!.. (спустя три минуты беспрерывного монолога Чучи): Ой, ну ладно, ладно, уже надеваю штаны! У тебя хоть поесть-то будет чего?
Через десять минут сонная, голодная и злая Полина отправилась принимать участие в необыкновенном девичнике.
Итак, три дамы прибыли к дому Чучи в наихудшем расположении духа и встретились у подъезда. Каждая поведала о своей неудовлетворенности жизнью, а также о причине неудовлетворенности. Объединенные сочувствием друг к другу и испытывая одинаковое раздражение по отношению к Чуче, они поднялись в квартиру.
Дверь, как им и обещали, оказалась не заперта. Дамы вступили в прихожую. Из ванной доносились шорохи, но голоса Чуча не подала. В комнате заметна была перестановка: чтобы освободить центр, диван задвинули в угол, наглухо запечатав им дверки платяного шкафа. По центру вокруг накрытого журнального столика расставлены были два мягких кресла и два жестких стула. На одном кресле лежал листок с именем Алены, двум другим гостьям надлежало ютиться на стульях. Покорившись, дамы заняли места и стали ожидать хозяйку, обмениваясь время от времени язвительными репликами.
Ожидание затягивалось.
– Я ужасно есть хочу, – пожаловалась Полина.
– Не смей нарушать протокол, – ответила Алена.
– Нарушай, нарушай! – разрешила Галя и сама потянулась к столу.
И тогда – пабам! – в дверном проеме нарисовалась Чуча. Все три гостьи уставились на нее. А и было на что посмотреть. На голове – фонтаны Парижа и висячие сады Вавилона; лицо в макияже, гладкое, сияет, и на веках переливаются голубовато-розовые тени; по телу стекает коктейльным платьем сиреневый шелк.
– Обалдеть, – сказала Алена.
– Конец света, – сказала Галя.
– Полный гламур, – сказала Полина.
– Спокойно! – вскинула руку Чуча. – Разрешите всех вас приветствовать на официальном девичнике, посвященном моему скорому бракосочетанию!
Из дневника Полины***Гламур. Редкое слово. В том смысле, что его звучание по красоте и обаянию совпадает со значением. «Гламур» значит «очарование», и звучит прелестно, будто по темному небу сыпется звездная пыль. Гламур – это когда ты смотришь на что-то и чувствуешь, как непреодолимо завораживает оно тебя, даже против твоей воли. Гламур – это наваждение красоты, изящества, легкости, изысканности, аристократизма.
Лев Толстой немало потрудился, чтобы вскрыть подлинную сущность светского общества, но он не смог, следуя правде жизни, полностью избыть его очарование, – гламур, который в полной мере присущ был российской аристократии XIX века, не позволил. Аристократы Толстого (многие из них) – глупенькие, завистливые, жадные, бездарные, развратные. Но это когда они по одиночке. Когда же они вместе, когда они «общество», появляется будто ореол, созданный манерами, речью, одеждами. Для них естественно держать спину прямой и ко всем обращаться на «вы». «Естественно» здесь ключевое слово: те, которые потом рухнули из князей в грязь, рождались не в рубашке, а в гламуре; их с детства старательно лакировали, используя лак старинного рецепта, вот и выходило, что по породе надлежало быть гламурным, как тигру – полосатым, а зайцу – с хвостом пуповкой.
Но хотя гламур в обществе был, слова такого не было. Оно появилось, когда гламур исчез, а из грязи в князья вылезло сразу очень много народу.
Предъявить новоявленным князьям было нечего, разве что умение ткать деньги, но это умение ценится в специфических кругах, а в обществе, тем более, что общество претендует на звание светского, надо блистать. А как блистать? Стали судорожно оглядываться в поисках примеров для подражания. Примеры как раз оказались на виду – белозубые, самодовольные и дорого одетые заокеанские картинки. К стоматологам князья уже к тому времени сходили, самодовольство приобрели, поэтому побежали за дорогой одеждой («Это чье? Версаче? Дорого? Очень дорого? Дайте три!»). Потом к одежде присовокупили аксессуары, фитнес, макияж, татуаж, бон-вояж… И главное, слово нашли, чтобы весь комплекс коротенько называть – гламур. Даже так – гламуууур. И очи с поволокой вытаращить, и лицо к собеседнику поближе, чтобы оценил, подлюка, почем макияж обошелся. С собеседниками гламурные люди вообще не церемонятся, потому что князь, который из грязи, он только наедине с собой может позволить себе полный гламур, а в обществе превращается в хамоватого пассажира, у которого одна задача – доказать, что только он имеет совершенно законное право ехать на этом трамвайчике. Остальные, впрочем, тоже пускай едут, но не забывают о его самом правильном праве. Но если забудут, он немедленно напомнит, используя все слова, слышанные в детстве во дворе солдатской казармы. Гламурному человеку все время приходится быть настороже.
Князья гламура агрессивны, потому что не любят думать о сути своих достижений. Они любят констатировать: «О, я такой молодец!». Но спросите их «а чего ты ценного сделал, что такой молодец?», и они беспокойно заколыхаются, словно потревоженные во время отдыха морские слоны. Потому что они же понимают на самом деле, что написание детектива по мотивам всех ранее написанных детективов, или издание журнала, где «10 новых фактов о сексе», или кривляние перед телекамерой – все это, вместе и по отдельности, никакой другой ценности, кроме денежной, не имеет. И хотя денежная ценность для гламурного человека – ключевая (иначе на что же покупать себе непростые штаны), приобретя деньги, он начинает хотеть чего-то еще – признания за ним духовного лидерства, например. Это как силиконовые красотки: закачают в себя два ведра силикона, а потом сетуют, что за сиськами никто не хочет видеть их личность. Гламурному человеку тоже страшно обидно делается, когда кто-то отказывает ему в духовном лидерстве. Как? «Шанель» есть, деньги есть, тело красивое есть, известность имеется, а духовности – нет? Да есть же! Это только вы не видите!
Но в основном публика простодушна и нетребовательна, позволяет ослеплять себя гламурным светом бездумной роскоши. «Сколько-сколько стоит его лимузин? – спрашивает любопытная публика и, ошарашенная суммой, делает вывод: – Это каким же матерым человечищем надо быть, чтобы на таком лимузине ездить!».
И получается, что современный гламур – вопрос исключительно доходов. Одежки, жратва и все прочее только тогда гламурны, когда они дОроги. Ну, положим, какой-нибудь Гуччи и не может быть дешевым (хотя, собственно, почему? Работают у него за три копейки те же китайцы и шьют они из земных тканей, а не с Марса их доставляют). Но забавность в том, что гламурный человек не отличит брэндовой вещи от просто качественной. При этом до последнего будет стоять на своем, доказывать, что кофточка из Парижа, хотя бы хозяйка кофточки и призналась бы со всей откровенностью, что вещь на прошлой неделе сшита соседкой по лестничной клетке. Гламурный человек зачастую ни в чем не компетентен, без ценника беспомощен, как слепой котенок, а в спорах берет всегда глоткой.
Без своих оберток он ничем не отличается от любого другого, не гламурного. Чтобы из вульгарной цветочницы сделать герцогиню, профессору Хиггинсу потребовалось полгода упорного труда. Потом она не смогла уже вернуться к прежнему обществу. Чтобы из любой девицы сделать по-современному гламурную особу, достаточно завернуть ее в дорогие тряпки и сводить к хорошему парикмахеру. И любая гламурная дива сойдет за свою на блошином рынке, только одень ее соответственно.
Какой уж тут духовный аристократизм. Безусловно, кого-то чужие доходы завораживают, и для них нынешний гламур сохраняет свой первоначальный смысл – «непреодолимое очарование». Но вообще-то это скучно. Как фильм ужасов с тупым поеданием каждого встречного.
Самое обидное, что в лучах прожекторов гламура бьются умные, талантливые люди. Вот, например, Чуча. Гламур идет ей, как корове седло. Не в том смысле, что ей не идет дорогая одежда. Одежда ей идет, да не доходит. Нет у Чучи дохода на гламурную одежонку, поэтому ей приходится делать вид, что надетое на ней – страшно дорогое, в разы дороже Юдашкина. То же самое и с занятием: приходится делать вид, что занята самым важным на свете делом. Потому что человеку с ее корнями, с ее духовным прошлым на самом деле не все равно, чем зарабатывать деньги – в отличие от подлинного гламурщика. Но она сурово уверена, что пиар – занятие для гламурного человека и что она непременно должна быть гламурной, потому как это в духе времени. Будто каждому времени – свой гегемон. Было время коммунистов, было время хиппи, а теперь вот настали времена гламура. И не быть в духе будто бы недостойно живущего.
Чуча изливает потоки яда на людей, с которыми вынуждена общаться (все членов местного гламура), но, излив яд, с восторгом говорит, как кто-то из них «сам себя сделал» (преуспел в биржевых спекуляциях, к примеру). Яд она льет свысока, восхищается, глядя снизу, и, словом, никогда не чувствует себя вровень с людьми гламура. Гламур ей чужой, и она гламуру чужая, и тем не менее она продолжает барахтаться в море блестящего серпантина этакой черной каракатицей, отказываясь признавать, что со стороны выглядит не только грустно, но и смешно. А ведь когда-то писала отличные стихи…
Глава 7. Бабьи рассказки
Итак, Чуча выстроилась в дверях комнаты и под салют гостевых взглядов провозгласила:
– Замуж я скоро выхожу, подруги!
– Ну, это ты зря, – сказала Галя, не выдержав и половины паузы, которая показала бы, как гостьи изумлены новостью.
– Нет, почему же, – возразила ей Алена. – Сходить замуж надо.
– Смотря за кого, – сказала Полина и вызвала залп поддерживающих и развивающих тему реплик.
– Да фиг ты угадаешь! – воскликнула Галя. – Я, например, выходила за приличного многообещающего парня, который десять лет охотно ходил на поводке, а тут как с цепи сорвался! Ну кто мог десять лет назад… да чего там десять лет – год хотя бы назад! Полгода! Кто мог бы подумать, что Левка всерьез затеет разводиться? Да он всю жизнь был буквоед, зануда, совесть эпохи! А тут – вишь! – ничего его больше не волнует! Дети, семья, работа – все готов коту под хвост. Ох, девки, страшная это штука замужество. Затянет, все соки высосет, хуже любой работы… – И Галя вдруг в момент осела, пригорюнилась.
– Да-а, – вздохнула Алена, – замуж мы выходим за свои представления о мужике, а уж насколько он захочет соответствовать нашим представлениям – вопрос удачи. Я вот представляла себе заботливого и любящего, а получилось – хер на ножках, прихлебала и лизоблюд.
– Ого! – сказала Полина, которая первый раз слышала от Алены столь сильные выражения в адрес человека. – Во всяком случае, на тебя замужество повлияло не худшим образом.
– Эй-эй! Але! – крикнула Чуча из дверей. – Ничего, что я здесь стою и подслушиваю? Вообще-то это мой девичник, а вы что-то слишком резко взяли старт, к тому же не в ту совсем сторону!
– Ах да! – спохватилась Полина. – Что же ты в дверях-то стоишь? Проходи, садись, рассказывай: кто жених, когда свадьба? Кстати, есть-то уже можно? Как там по протоколу?
Чуча замечание про протокол пропустила мимо ушей. Она была почти в панике от того, что все с самого начала пошло не по сценарию. По сценарию все должны были разахаться и забросать ее вопросами типа «Да как же это?», «Да когда ты успела?», «Да что же ты скрыла?». В панике Чуча едва ли уловила точный смысл произнесенных фраз, но почуяла: вернуть беседу в нужное русло прямо сейчас непросто. Она решила, что нужна пауза, после которой все можно будет начать сначала, и сказала:
– Давайте же выпивать и закусывать!
– А, вот так положено по протоколу, – пробормотала Полина и ястребом напала на тост с помидоркой.
Алена достала из сумки принесенный из дому коньяк. Галя жестом показала, что присоединится к ней. Полина отрицательно помотала головой. Чуча посмотрела с негодованием. Алена виновато развела перед Чучей руками и налила коньяк в свою рюмку и Галину. Чуча, все еще не снимая с себя негодующего вида, налила себе и Полине красного вина. Только Чуча раскрыла рот, намереваясь произнести тост, как Галя, не наблюдавшая за Чучей, а погруженная в свои невеселые думы, подняла бокал и сказала:
– За твою удачу, Чуча! Чтоб тебе не попался такой же мудак, как нам с Аленкой!
Чуча икнула от злости, но против произнесенного тоста не возразила. Стали выпивать.
Полина, в отличие от Гали за Чучей наблюдавшая, вцепилась в бокал зубами, чтобы не рассмеяться. Пока она запивала смех вином, ей вспомнился эпизод пятнадцатилетней давности; эпизод, долго смешивший ее, даже и в хмурые дни.
Знойной июньской ночью сидели на пороге колхозного Дома культуры три филолога. Они уже закончили обсуждать события своей фольклорной практики и молча смотрели в звездное небо. Они были не настолько близки, чтобы не чувствовать неловкости из-за затянувшейся паузы, и поэтому избегали смотреть друг на друга.
Юноша поднялся, будто бы размять ноги, и стоял, переминаясь, думая, удалиться ли ему сейчас или остаться. В тот момент, когда одна из девушек встала, имея четкое намерение уйти, юноша тоже повернул к двери, и в проеме они с девушкой столкнулись. Со словами «А ты куда пошел?!» девушка взяла его за рукав и оттащила назад на крыльцо, где оставалась задумчиво глазеть на звезды другая девушка. Юноша решил, что, значит, так тому и быть, и опять сел рядом с тихой созерцательницей. А ее бойкая подруга ушла. Так Полина первый раз осталась с мужчиной наедине.
Его звали Анатолий, и был он на почти пять лет старше Полины, которой скоро должно было исполнится восемнадцать. Он пришел на филологический факультет после армии, спокойно выдержал экзамены и все удивленные взгляды, легко сошелся с другими семью парнями, коих тоже каким-то чудом занесло на факультет невест, и принялся за учебу. Свои академические усилия Анатолий тщательно дозировал, а в чем не знал меры, так это в соблазнении своих сокурсниц. Он был высок и статен, лицо имел простоватое, но с удивительными большими глазами и совершенной кинематографической улыбкой. Кроме того, обладал полным арсеналом романтических отмычек, как то: долгие томные взгляды, открытые призывные улыбки, игра интонациями и словами, страстный напор, беспримерное упорство. Наивные первокурсницы так и падали в его объятия. Он же, просмотрев очередную главу, шел дальше, руководствуясь принципом «лучше гор могут быть только горы, на которых еще не бывал». К оставленным девицам, впрочем, был добр, любезничал с ними, проходя мимо, а то и вовсе отпускал такие недвусмысленные комплименты, что бедняжка тут же начинала верить в возобновление романа. Таким образом, поддерживая в одних надежду, в других влечение, в третьих уверенность, что кроме филологии его ничто в действительности не интересует, а девки сами дуры, Анатоль успешно сохранял ровные отношения со всем факультетом.
На Полину Анатолий во весь год не взглянул, а она лишь отметила про себя его улыбку и погрузилась в свои грезы. Его романы с сокурсницами проходили мимо нее, к концу учебного года она знала об Анатоле не больше, чем в сентябре.
Но на фольклорной практике, куда обязательно отправляли студентов, закончивших первый курс, ситуация резко изменилась. Анатолий принялся вдруг гипнотизировать Полину взглядами, используя для этого главным образом неофициальную обстановку ежевечерних посиделок у костра на заднем дворе Дома культуры. Полина и вечер, и два, и три не обращала на это внимания. На четвертый она задумалась. На пятый – заинтересовалась. А на шестой приняла игру.
К тому времени подружка Алина рассказала Полине все, что ей самой было известно об Анатоле, а известно ей было многое, даже и очень интимные подробности. Интимные подробности Полина брезгливо пропустила мимо ушей, а про все остальное решила: посмотрим, сможет ли он убежать от чар девицы из башни. Почему-то она была уверена, что интерес Анатоля к ней иного свойства, нежели его предыдущие увлеченности.
И вот, на седьмой день, вместо того, чтобы отдыхать после трудного сбора частушек по селу, Полина вышла к костру, гордо вскинув голову, и на взгляд Анатоля ответила таким же долгим и еще более вызывающим взглядом. До ночи они глазели друг на друга и всех пересидели. Даже подружка Алина, пожелавшая было охранить Полину от злостного искусителя, сдалась.
Оставшись наедине, долго молчали.
– Ты часто влюблялась? – спросил, наконец, Анатолий.
– Я довольно влюбчива, – призналась Полина, припомнив все свои школьные увлечения. – А ты многих любил?
Анатоль позагибал пальцы на обеих руках и сказал потом:
– Ни одной.
Полина посмотрела на Анатоля с восхищением. «Надо же, какой остроумный!» – подумала она. И после паузы пошла в наступление:
– В таких ночах, как сегодня, есть что-то мистическое, правда?
Анатоль охотно согласился, прибавив:
– Такие ночи удивительно к лицу девушкам с магнитными глазами. У тебя глаза героинь девятнадцатого века…
Полина захлебнулась самодовольством. Она опустила свои замечательные глаза и затем медленно подняла их на Анатоля. Возможно, она ждала, что он прямо немедленно упадет в обморок, пораженный синдромом Стендаля. Но Анатоль в обморок не упал, и Полина, напустив на себя загадочно-высокомерный вид, продолжила тему мистики:
– В такую ночь хорошо гулять на кладбище.
Кладбище было в двух шагах от Дома культуры. Когда-то на месте Дома культуры стояла церковь.
– А ты смогла бы пойти туда ночью одна?
Полина даже оскорбилась таким вопросом. Год назад она прочла «Мастера и Маргариту» и полагала: уж кто-кто, а она сама без сомнения ведьма.
– Пойти можно, – тоном опытной нечистой силы сказала Полина. – Но одной там нечего делать. – И уставилась на Анатоля.
Анатоль поймал посыл, но не спешит отвечать. Полина думает, что он ничего не понимает и напряженно ждет. Наконец, Анатоль говорит нужные слова:
– А со мной пойдешь?
И Полина проворно отвечает:
– Да.
Снова пауза. Долгая, в минуту. У Анатоля вид задумчивый. Разве что в затылке не чешет.
– О'кей, я понял, – медленно говорит он.
«Ну что за тормоз??» – мысленно восклицает Полина, испытывая в то же время облегчение и гордость.
Вот этот эпизод Полина долгое время не могла вспоминать без улыбки. Сначала смеялась над Анатолем, над его «я понял»; потом над своей самодовольной наивностью; потом по инерции над ситуацией в целом. При том, что описанное событие положило начало несчастному роману, после которого Полина несколько лет пребывала в депрессии, оно навсегда осталось в списке комических сюжетов.
В этот же список Полина намеревалась занести и девичник Чучи.
Галя чуть не залпом выпила стограммовую рюмку коньяка и не дождалась окончания паузы, намеченную Чучей для всех. Она продолжила о наболевшем:
– И ведь что я за него уцепилась? У меня были прекрасные варианты. Игорек Чекмарев, в соседнем доме жил, до сих пор живет, ходил за мной с пятого класса, буквально глаз не сводил. Парень – золото. Работящий, ласковый. Ах, видите ли, недостаточно образован для меня, пэтэушник. Нашла себе образованного… Черт дернул меня переспать с ним. И ведь потом были варианты! Но вдолбила себе в голову, что кто первый, тот и муж… Что, спрашивается за ценность такая девственность? Чего мужики с ней носятся, как с писанной торбой? А они носятся, еще как! По телевизору все либералы, а до постели доходит – дремучие раскольники, вчера «Домострой» написали. Свобода, говорят, равенство, но баба должна быть моя от начала и до конца. И все они такие, все! И Левка, и Доктор, и даже Нелюдин – все!
Чуча, поникшая от того, что снова у нее перехватили инициативу, при упоминании Нелюдина встрепенулась, но Галя зазора между фразами не делала, и даже если хотела Чуча вставить словечко, ничего бы у нее не вышло.
– Вы думаете, почему Левка на мне женился? Да просто его потрясло до глубины души, что я девственница! О, подумал, когда еще найду девку, чтобы от начала до конца моя? Вот и женился.
Чуча усмехнулась, но как-то невесело. «Значит, я бы тоже могла за Левушку выйти?» – подумалось ей. Пока думала, пропустила момент, когда было возможно вступить с речью: Галя прервалась на глоток минеральной воды. Но поскольку Чуча проворонила свое счастье, выступила Алена, которая нетерпеливо ерзала в своем кресле с того момента, как Галя вымолвила две своих первых фразы.
– Да-да-да! – выкрикнула Алена. – За мной тоже в школе ухаживал мальчик – тихий такой, на Ивара Калниньша похож… внешне, я имею в виду… Но почему-то все над ним смеялись. Знаете, есть в каждом классе человек, которого непонятно почему назначают в козлы отпущения, им чаще других подкладывают кнопки на стул, придумывают дурацки прозвища и всячески третируют. Этот мой ухажер был из таких. Ну, и я посчитала, что зазорно иметь такого ухажера, вместе со всеми на него пальцем показывала… А это, между прочим, был почти единственный случай, когда за мной ухаживали!
Галя пристально смотрела на Алену, пока та говорила, а потом спросила:
– А кто у тебя был первым?
Алена покраснела до ушей, но пересилила себя и ответила:
– Первый у меня был по большой любви, вы никто его не знаете. Он был много старше меня, женатый… В общем, это был один университетский преподаватель. Но он давно уехал из города. – Видно было, что Алене неловко рассказывать, но она уперлась и решила рассказать. – У него волосы были такие – кудрявые-кудрявые, читал нам политэкономию. Он ужасно был остроумный, у него на лекциях всегда много смеялись, а еще к тому же он вел в нашей группы семинары. Я со второго занятия влюбилась. Наверно, очень заметно было. Все писала ему какие-то рефераты, ночами дополнительные вопросы сочиняла, чтобы лишний раз в диалог вступить, на кафедру к нему бегала по всякому поводу. А к летней сессии совсем ошалела и под каким-то дурацким предлогом поперлась к нему домой. Нет, я знала, что он женат и все такое, и спроси меня – зачем пошла? – не скажу. Такая тоска меня взяла, так захотелось увидеть его… Вобщем, пришла. А он мне с порога: «Аленушка, как замечательно, что вы пришли! Я только что получил замечательное известие – моя работа получила соросовский грант, – а поделиться не с кем, жена в командировке и все друзья сегодня заняты!». Давайте, говорит, с вами отметим это замечательное событие, тем более, что я и вас намерен привлечь к этой работе. Пили чай. Но я просто обалдела от такой близости к нему. А он, видимо, не в себе был от радости. И так это все само собой случилось… Мы еще полночи гуляли потом, разговаривали о перспективах российской экономики… – Алена покачала головой и умолкла.
