Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 25 страниц)

Время от времени стражники «трех чисел» совершали дневные обходы улиц, патрулировали набережные, несли службу у городских ворот или обеспечивали безопасность высокопоставленных особ – иностранных послов, министров и даже самого короля – при их передвижении по столице. Однако главная их функция состояла в поддержании порядка во время официальных церемоний: они отсекали толпу простолюдинов от благородной публики, поэтому форменная одежда стражников «трех чисел» была особенно яркой – голубые мундиры с серебряными галунами и пуговицами, алые ленты, белый плюмаж. Парижане, служившие в этом отряде, не получали жалования, но наделялись рядом привилегий, в частности, освобождались от уплаты налогов, бесплатно получали соль (товар по тем временам очень дорогой) и каждый год могли беспошлинно ввозить в столицу (для перепродажи или для собственного потребления) десять четырехсотлитровых бочек вина.

Части французских и швейцарских гвардейцев появились в Париже в XVI в. в качестве королевской гвардии. Поначалу они считались элитными, но к XVIII в. из-за малого жалования их статус снизился. К тому же после окончания Семилетней войны (1763) им не находилось прямого применения, поскольку с этого времени и вплоть до революции Франция не воевала на суше, во всяком случае в Европе. Несколько тысяч гвардейцев изнывали от безделья, и городские власти постепенно стали использовать их в своих целях. Гвардейцы могли разогнать толпу или помочь в тушении пожара, но обычно их направляли патрулировать те места, где собиралась «чистая» публика: театральные разъезды, балы, общественные сады. К примеру, на Елисейских полях, которые в то время еще представляли собой не улицу, а аллею для пеших и конных прогулок, всегда дежурили швейцарцы.

Однако вернемся к рассказу о полиции: ведь именно ее подразделения, а не бравые гвардейцы и не пышные отряды «трех чисел» несли на себе основной груз забот о поддержании порядка в столице. Никола Деламар, автор изданного в 1705 г. «Трактата о полиции», утверждал, что еще Хлотарь II в 595 г. распорядился о ночном патрулировании городов. Поначалу эта обязанность лежала на гильдиях, поэтому состав патрульных постоянно менялся. Позже особым указом в Париже был сформирован постоянный отряд – королевский дозор. В XVIII в. дозор номинально состоял из четырех старших офицеров (они носили звание «лейтенантов»), восьми офицеров среднего звена (приставов), четырех барабанщиков, а также 100 пеших и 39 конных младших офицеров, которых по средневековой традиции называли «лучниками». Все они владели должностями на правах собственности и, состарившись, либо продавали их, либо уступали места своим сыновьям. Увольнение из отряда за плохую службу было невозможным. Данное обстоятельство вкупе с низкими доходами (старший офицер получал около 550 ливров в год, хотя его патент стоил более 20 тыс.) плачевно отражалось на дисциплине дозорных. Большая часть постов оставалась вакантной. Некоторые патенты выкупались не для несения службы, а для помещения капитала. В 1733 г. умер последний командир королевского дозора, Шоппен. Освободившийся патент остался невостребованным – желающих занять эту должность не нашлось. С этого времени королевский дозор утратил самостоятельность и влился в состав полиции, а в 1771 г. его окончательно упразднили. Вместо него полицейское ведомство сформировало наемный отряд в 70 человек. Название «дозор» за ним сохранилось, но эпитет «королевский» отпал.

Городская кавалерия появилась в Париже в 1666 г. В середине XVIII столетия это конное подразделение полиции состояло из 149 человек. Все они служили по найму и имели за плечами армейский опыт, а потому, в отличие от королевского дозора, соблюдали дисциплину, а их усилия по поддержанию порядка были гораздо более эффективными. На штандарте городской кавалерии изображалась геральдическая цапля, крепко сжимавшая в поднятой лапе камень. Девизом были слова: «Охраняя покой» («Vigilat ut quiescant»).

Солдат французской гвардии. Гравюра А. Ж. де Ферта по рисунку Ш. Эйзена. 1756 г.

Солдат швейцарской гвардии. Гравюра А. Ж. де Ферта по рисунку Ш. Эйзена. 1756 г.

Помимо городской кавалерии комиссару-инспектору дозора подчинялись также две с половиной сотни охранников городских ворот и постоянно разраставшийся корпус парижской стражи. В 1750 г. он еще представлял собой два десятка пеших отрядов по 12 человек в каждом. Они несли службу в отдельных точках города на так называемых «сержантских постах». Однако накануне революции стража включала в себя уже почти тысячу блюстителей порядка (приставов и «лучников») и совершала круглосуточные обходы городских кварталов.

Долгое время полиция практиковала открытое патрулирование: облаченные в униформу стражники ходили по городу большими группами, угрожающе бряцая оружием. Подобная «демонстрация силы», в какой-то мере способствовала подержанию порядка, однако она раздражала городских обывателей и к тому же не всегда оказывалась эффективной: услышав звон ружей и завидев полицейские мундиры нарушители порядка успевали скрыться. Поэтому Сартин применил новую тактику: часть его людей стала выходить на дежурство в гражданской одежде, припрятав пистолеты под полой. Патруль, обычно возглавлявшийся полицейским инспектором, состоял из 15–20 человек, которые двигались по улицам на некотором расстоянии друг от друга, стараясь не привлекать к себе внимания. Днем такие полицейские в штатском просто вели наблюдение, смешавшись с толпой горожан. Ночью они действовали активнее: останавливали запоздалых прохожих и выясняли их личность. Если удавалось обнаружить нарушителей, они подзывали шедших следом стражников в униформе и инспектора, а те препровождали задержанного к полицейскому комиссару.

Злоупотребления полиции. «Похищения детей»

Парижане всегда критически относились к своим блюстителям порядка, и XVIII век здесь не исключение. С нескрываемой иронией писал о ночных дозорных Мерсье: «Можно поступить в этот отряд, состариться в нем, не получив ни одной раны, и сделать на этом поприще такую же блестящую карьеру, какую делает монах, который только пьет, ест и обладает хорошим пищеварением. Все сводится лишь к тому, чтобы высыпаться днем, вместо того чтобы отдыхать ночью». Вряд ли ночное патрулирование было столь уж безопасным делом. Стражникам приходилось задерживать серьезных преступников, сталкиваться с распоясавшимися хулиганами. Но порой им самим доставалось и от «законопослушных» горожан. «В прежние времена случалось, что ночных сторожей секли, – признавал Мерсье, – это входило даже в число развлечений мушкетеров и молодых людей из общества, которые забавлялись тем, что разбивали фонари, стучали в двери мирных граждан и безобразничали в публичных домах, где нередко утаскивали только что вынутый из печки ужин, колотили служанку и рвали мундир на являвшемся на шум полицейском».

Сами стражи порядка часто тоже вели себя не лучшим образом. Их служба оплачивалась плохо, добропорядочные парижане шли на нее неохотно, поэтому в рядах полиции преобладали провинциалы или выходцы из столичных «низов». Горожане постоянно жаловались на их грубость и бесцеремонность. В середине XVIII столетия произвол блюстителей порядка спровоцировал в Париже серьезные волнения горожан. Все началось с того, что генеральный лейтенант Беррье развернул очередную кампанию по избавлению Парижа от нищих, бродяг и попрошаек. Нарушения законности в таких делах случались и раньше, но при Беррье злоупотребления приобрели особый размах. Поначалу объектом «охоты» полиции стали молодые люди, склонные к азартным играм. Борьба с этим пороком, поразившим все слои общества, велась давно и безуспешно – искоренить зло не удавалось. Да и как запретить игру в тавернах, коль скоро играли даже в королевских покоях? Поэтому власти смотрели на подобные развлечения сквозь пальцы, покуда игра не выходила за рамки семейного или дружеского круга. Другое дело – игра мошенническая, специально нацеленная на облегчение чужого кармана. Ведь случалось, что втянутые в игру простаки теряли целые состояния. Поэтому полиция надзирала за игорными притонами (они назывались «академиями») и преследовала тех, кто предлагал прохожим на улице партию в кости, в триктрак, в «три карты» или в шарики (этим вариантом жульнической игры, похожей на «наперстки», часто промышляли солдаты).

Нищий на Новом мосту. Эстамп. Около 1750 г.

Позднее, в 1760-е годы, стремясь отвадить парижан от этих опасных развлечений, Сартин даже пошел на создание сети легальных игорных домов. Но тогда, в мае 1749 г., против «молодых игроков-либертинов и мошенников, толпящихся в общественных местах», был издан жесткий королевский ордонанс. Полицейский инспектор, ответственный за его исполнение, получил указание задерживать всех, кто играет на деньги – как организаторов, так и участников азартных развлечений. Действовать полагалось с оглядкой на социальный статус: «детей буржуа» можно было слегка припугнуть, простолюдинов же следовало отправлять в тюрьму. В течение года были задержаны 228 подростков, 192 из них попали за решетку. Сроки содержания под стражей иногда доходили до двух недель, но главная проблема заключалась не в суровости, а в произвольности наказания: полиция не заботилась о составлении протоколов, а освобождение зависело от того, как скоро сами арестованные или их родители соглашались раскошелиться.

Игорный дом. Иллюстрация Л. Бине к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка»

Еще больший произвол творился при задержании нищих и бродяг, которых в Париже всегда было без счета. Справиться с их наплывом в столицу не удавалось, хотя власти постоянно вели с ними борьбу. В тактике генерального лейтенанта Беррье, развернувшего очередную кампанию по очищению столицы от бродяг, не было ничего принципиально нового – он действовал в том же русле, что и его предшественники. Но именно при нем бесконтрольность приставов и стражников приобрела особые масштабы. Полиция внезапно обнаружила, что в городе есть более легкая добыча, чем азартные подростки, и под предлогом их преследования начала хватать малолетних ребятишек, в том числе и детей из вполне благополучных семей. За решетку стали попадать пяти– и семилетние малыши, посланные родителями к булочнику или зеленщику, а то и просто игравшие на улице. Герцог де Люин свидетельствовал: «Приказ отправлять нищих попрошаек в особые дома, где их заставляют работать и лишают возможности приставать к порядочным людям, и раньше вызывал нарекания. Теперь же оказалось, что, исполняя этот приказ, стражники злоупотребляли своими полномочиями. Они задерживали в качестве попрошаек детей ремесленников и требовали с родителей за освобождение их чад по двадцать ливров». Похоже, что стражники сознательно охотились за теми, кто побогаче: одиннадцатилетний Франсуа Копен, сын грузчика, утверждал, что в числе восьми ребятишек, схваченных одновременно с ним, были две нарядно одетые девчушки с золотыми крестиками на шее и золотыми сережками в ушах, совсем непохожие на бездомных попрошаек.

Улыбающаяся девочка в шапочке. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.

«Похищение детей» стало последней каплей, переполнившей чашу терпения горожан. По городу поползли самые фантастические слухи. Одни говорили, что полиция похищает ребятишек, чтобы заселять ими заокеанские колонии в Луизиане. Другие утверждали, что некий знатный вельможа заболел проказой и стражники поставляют ему для лечебных ванн молодую кровь. Городские власти не успели оглянуться, как возмущение переросло в бунт. Он стал самым крупным потрясением Парижа в период между Фрондой и Французской революцией, то есть между 1652 и 1789 г.

Первое нападение на блюстителей порядка произошло 16 мая 1750 г. в квартале Сент-Антуан: прохожие набросились на приставов, которые силой усаживали в фиакр какого-то мальчугана. Полицейские попытались спастись бегством, но были пойманы и жестоко избиты. Волнение мгновенно распространилось по всему городу. Парижане высыпали на улицы и с криком «Бей похитителей детей!» принялись колотить всякого, кто носил красный мундир или просто походил на полицейского. 22 мая в разных концах Парижа одновременно произошли несколько серьезных инцидентов: бунтовщики закидали камнями дом комиссара Денуайе на улице Клери, чуть не подожгли жилище комиссара Делафосса на улице Каландр и разграбили лавку торговца жареным мясом, который отважился спрятать у себя одного из стражников. На следующий день дело дошло до убийств. 23 мая на паперти церкви Сен-Рок был растерзан пристав Лаббе. В тот же день погиб полицейский агент, некий Паризьен. Он пытался укрыться в бюро комиссара Лаверже, но даже находившиеся там стражники не спасли беднягу от расправы. Завязав веревку на шее убитого, бунтовщики приволокли его тело на улицу Сент-Оноре, под окна особняка генерального лейтенанта Беррье. Всю ночь они осаждали этот дом, угрожая поджечь его, но ограничились лишь тем, что побили в нем стекла. Пешая и конная стража, а также швейцарские и французские гвардейцы, поднятые по тревоге, издали наблюдали за происходящим: они получили приказ не применять оружие, и на их глазах в течение трех дней семь или восемь полицейских были убиты, десятки – ранены и избиты. Затем волна насилия спала сама по себе также быстро, как и поднялась.

Пытаясь разобраться в причинах этих кровавых событий, Шарль Колле, один из мемуаристов того времени, писал: «Почти никто не сомневается, что волнения порождены злоупотреблениями приставов при исполнении ими приказа господина Беррье о задержании молодых людей распущенного поведения и беспризорных детей, которые впоследствии становятся жуликами и ворами. Сей бдительный лейтенант полиции восстановил действие старого ордонанса об аресте маленьких бродяжек и беспризорников. Однако люди утверждают, что, когда родители приходили вызволять своих детей, стража отпускала их только за деньги, а господин Беррье не желал выслушивать жалобы отцов и матерей на этих негодяев».

Полиция хватает людей. Эстамп с гравюры Кл. Дюфло по картине Э. Жера

Судебное следствие по делу о «похищении детей» и вызванных этим беспорядках велось в двух направлениях – против полицейских, чьи бесчинства породили народный бунт, и, разумеется, против самих бунтовщиков. В результате покарали семерых. Наказание оказалось весьма неравным. Четверых приставов заставили на коленях выслушать строгое нарекание за злоупотребление властью. Трое участников беспорядков угодили на виселицу, в том числе – угольщик, сломавший ногу одному из стражников, и семнадцатилетний старьевщик, вся вина которого состояла в том, что он побежал за соломой, когда толпа собиралась поджечь дом комиссара Делафосса.

И все же бунт горожан возымел свое действие: он вынудил Парижский парламент издать постановление, согласно которому любое задержание отныне следовало оформлять протоколом, а каждый арестованный непременно должен был предстать перед полицейским комиссаром. Количество задержаний после этого не сократилось, а даже несколько увеличилось – во всяком случае, выросло число задокументированных арестов. Бродяги, нищие, попрошайки преследовались с прежним упорством. Однако даже по отношению к ним нормы законности стали соблюдаться более аккуратно. Так, в 1785 г. три четверти постановлений, подписанных Ферраном, одним из комиссаров полиции, касались нищих и бродяг: в его квартале стражники ежемесячно отлавливали 70–80 нарушителей закона. А ведь прежде с ними не церемонились и отправляли за решетку без всяких формальностей. К примеру, предшественник Феррана комиссар Сотель с августа 1718 по декабрь 1721 г. не подписал ни одного подобного протокола!

Борьба с преступностью, контроль над проституцией

Как бы критично ни относились парижане к своим блюстителям порядка, уровень безопасности во второй половине XVIII столетия все же был достаточно высок. Даже язвительный Мерсье соглашался: «Цивилизация в этом отношении дошла почти до совершенства; дерзких, пьяных выходок теперь уж нечего бояться: помощь всегда близка. Стоит только крикнуть, и в большинстве случаев вам очень быстро будет оказано требуемое содействие». В прошлом остались страшные деяния банды жестоких убийц под предводительством Раффиа, наводившие ужас на парижан в начале 1740-х годов. Правда, в 1764 г. полиция обезвредила банду Пьера Рампаля: этот парижский слесарь-подмастерье, его шестнадцатилетняя подружка и двое юношей-подручных успели лишить жизни два десятка человек, прежде чем были казнены. Однако разбойничали они не в Париже, а вне его стен, на больших дорогах. В самой же столице убийства случались не часто и носили в основном бытовой характер. В архивах полиции остались материалы следствия по делу Луи Мишеля Улье, помощника пекаря, который убил своего хозяина, не выдержав побоев, а заодно прикончил и хозяйку, чтобы та не донесла полиции. Прогремело в городе и преступление старьевщика Жана Миньи: не желая возвращать долг, он зарезал своего кредитора и пытался выбросить сундук с трупом в Сену. Разумеется, имели место убийства на семейной почве (ревнивые мужья душили неверных жен, а жены травили постылых супругов) и на почве пьянства (в первую очередь это относилось к солдатам), но все же парижане не слишком опасались за свою жизнь.

Во второй половине столетия полиции удалось покончить и с крупными шайками грабителей, вроде той, которую в начале 1720-х годов возглавлял знаменитый (и пользовавшийся искренней любовью простого люда) разбойник Луи Доминик Картуш. Однако воровство и мошенничество по-прежнему процветали. С ними было связано от половины до трех четвертей всех уголовных дел, рассматривавшихся в судебных инстанциях столицы. Из 532 обвиняемых, судьбу которых в 1782 г. решал Парижский парламент, 399 обвинялись в воровстве. Воровали повсюду: в театрах и соборах, во дворцах и на городских ярмарках, в гостиницах и магазинчиках… Воровали все, что придется: церковную утварь и столовое серебро, одежду и белье, часы и деньги… Воровали всеми возможными способами: залезали в карманы и окна, взламывали двери и стены жилищ, срезали кошельки с пояса, тащили оставленные без присмотра шляпы, виртуозно отвлекали внимание торговцев, чтобы стянуть пучок редиски… Писатель и тайный агент полиции Ретиф де ла Бретонн в книге «Парижские ночи» рассказывал, как на его глазах прыткий мальчишка, делая вид, что пришел за покупками, пытался собрать разбросанные по прилавку монеты с помощью тарелки, вымазанной по днищу клеем. Красочно описывал «мастерство» воров и Мерсье: «Они всегда находят способ или отвлечь ваше внимание каким-нибудь предметом, или привести вас в замешательство, или заставить вас сделать движение, которое благоприятствовало бы их плану. Проходит секунда, и ловкий вор уже стащил вашу табакерку или часы; вы замечаете это, кричите, а он преспокойно стоит около вас, не выражая никаких признаков волнения: часы или табакерка уже успели перейти в другие руки, а вор громит во всеуслышание отсутствие бдительного надзора в общественных местах!» Парижская полиция, разумеется, боролась с ворами, но при каждом удобном случае использовала их, вербуя себе среди мелких карманников соглядатаев, помогавших выслеживать более серьезную добычу.

Шпионок вербовали и в среде проституток – их в столице тоже было множество. В 1762 г. полицейский комиссар Маре оценивал число продажных женщин в шесть-семь тысяч, не считая 1400 «непостоянных». Ретиф де ла Бретонн накануне революции писал о двадцати тысячах, а Мерсье примерно в это же время приводил еще более впечатляющую цифру – «тридцать тысяч публичных женщин, то есть бродячих проституток, и около десяти тысяч менее распущенных, содержанок, которые ежегодно переходят из рук в руки», подчеркивая, что большинство из них на путь порока толкнул не бурный темперамент, а нищета или беспечность родителей. Современные исследователи допускают, что женщины, торговавшие или приторговывавшие своим телом, вполне могли составлять тогда 13–15 % населения Парижа, если считать не только «профессионалок», живших исключительно этим ремеслом, но и тех, кто имел иной доход и подрабатывал проституцией эпизодически (служанки, модистки, актрисы и проч.). Пополнению рядов публичных женщин способствовал постоянный приток в столицу молодых провинциалок, не обремененных семьей и не имеющих профессиональной квалификации.

Исполнение полицейского ордонанса, касающегося развратных женщин. Офорт. 1778 г.

Власти, конечно, осуждали проституцию, регулярно подтверждая старые и время от времени издавая новые законы, направленные на борьбу с ней. Так, важный ордонанс, ужесточавший наказание за «видимые» действия (приставание на улице, сводничество, занятие проституцией вне борделей), был обнародован в 1778 г. Обычным явлением были полицейские облавы на уличных женщин. Сотни парижских проституток ежегодно попадали в жернова правосудия и приговаривались к наказанию плетьми или отправлялись в тюрьмы Сальпетриер и Птит-Форс. Тем не менее власти признавали свою неспособность полностью побороть это явление, поэтому все усилия полиции в конечном счете сводились к тому, чтобы держать проституцию на полулегальном положении и контролировать ее, жестко пресекая лишь наиболее явные и вопиющие нарушения общественной морали.

Отправка публичных женщин в Сальпетриер. Художник Э. Жера. Около 1757 г.

С помощью своих агентов полиция осуществляла постоянный надзор за проститутками, содержанками, сутенерами, своднями и хозяевами борделей. Отслеживала она и их клиентов, в первую очередь – наиболее знатных и богатых, поскольку свобода нравов, царившая в верхах парижского общества, требовала особого присмотра. Тот же комиссар Маре в 1761–1764 гг. еженедельно поставлял генеральному лейтенанту отчеты о галантных похождениях, интрижках и дебошах придворных, магистратов, армейских офицеров, знатных иностранцев и прочих важных особ. Никакого хода этим сведениям, разумеется, не давалось. Напротив, они собирались как раз для того, чтобы при случае предотвращать возможные скандалы и огласку. Лишь в XIX в. часть этих документов была обнародована под заголовком «Журнал инспекторов господина де Сартина». По этим документам мы можем судить, в чем иногда приходилось копаться полицейскому ведомству:

Господин Жакье де Вьей-Мезон, советник первой следственной палаты Парламента, в субботу имел любовное свидание с девицей Рише, торгующей иноземными тканями в Пале-Руаяле. Устроила все сводня Руссель, живущая на улице Байиф. Она убедила советника, что дело это непростое и стоит больших денег, хотя известно, что через ту же Руссель с девицей Рише можно столковаться всего за один луидор <…>.

Девица Нейсель, актриса Театра комической оперы, уроженка Прованса, тайно взята на содержание господином де ла Поплиньером. Но поскольку все удовольствия старого развратника сводятся к тому, чтобы его хлестали, ибо на большее он бывает способен редко, она старается вытянуть из него побольше денег, а сама утешается от скуки с господином Корби, одним из директоров упомянутого театра. В прошлом месяце ей понадобились услуги Медицинского факультета, чтобы избавиться от последствий этой связи <…>.

Девица Колле из Театра итальянской комедии не показывается на людях уже несколько дней и вынуждена шесть ближайших недель провести у хирурга. По слухам, ее нечистая болезнь по прямой линии восходит к герцогу де ла Ферте: он заразил свою любовницу госпожу Розетти, та – своего мужа, а последний – девицу Колле.

Знатных развратников и либертинов обслуживали знаменитые парижские сводни Дерампо, Дюпюи, Лаваренн, Гурдан, Эке, также находившиеся под наблюдением полиции, а неофициальным главой корпорации являлся некий Бриссо (не путать с Жаком Пьером Бриссо, будущим лидером жирондистов!), предоставлявший собственный дом для утех тем, кто брезговал домами свиданий. Он гарантировал гостям, в число которых попал и маркиз де Сад, полную конфиденциальность. Тем не менее полиция постоянно находилась в курсе того, что происходило за плотно закрытыми дверями дома Бриссо. Не случайно комиссар Маре в своих донесениях называл его «агентом».

Вообще, парижскую полицию того времени отличало стремление контролировать всё и вся. В 1749 г. офицер полицейской стражи Франсуа Жак Гийот предложил разбить город на участки по двадцать домов в каждом и назначить чиновников, которые вели бы наблюдение за жителями этих домов и предоставляли информацию комиссарам. (Именно у Гийота Дидро тремя годами раньше снимал квартиру на улице Муфтар, а затем привлек его к участию в «Энциклопедии»). И хотя планы Гийота не были реализованы, в недрах полицейского ведомства постоянно составлялись какие-то реестры и списки – кормилиц, лоточников, армейских вербовщиков, извозчиков, водоносов, книгоиздателей и проч. Как известно, предотвратить революцию это не помогло.

Казни и тюрьмы

В ведении главы парижской полиции находились и все пенитенциарные учреждения столицы, причем государственные тюрьмы, в том числе Бастилия, были переданы ему в подчинение еще в 1667 г., а городские – в 1753 г. В ту пору тюрьмы во Франции являлись главным инструментом воздействия на правонарушителей, хотя до середины XVIII столетия лишение свободы считалось не столько наказанием, сколько превентивной мерой. Настоящим наказанием были казни.

Помимо «обычных» форм смертной казни (виселица – для простолюдинов, отсечение головы – для дворян), во Франции конца Старого порядка существовали жестокие казни за особо тяжкие преступления. Богохульников, отцеубийц, «преступивших против природы», отравителей и поджигателей приговаривали к сожжению на костре, бандитов и убийц – к колесованию или четвертованию. Практиковалось отсечение руки (оно иногда предваряло казнь за покушение на жизнь монарха или за отцеубийство, но применялось также к фальшивомонетчикам) и протыкание языка (за богохульство). Опасные преступники-мужчины, которым суд сохранял жизнь, прежде попадали на галеры, но в 1748 г. галеры были заменены каторжными работами. От 15 до 20 % приговоров, выносившихся парламентами, были «каторжными». Каторга означала принудительный тяжкий труд в портах и арсеналах Тулона или Бреста и могла быть вечной или временной, как и ссылка. Осужденные женщины вместо каторги отправлялись в тюрьму. Широко использовалось наказание плетьми и выставление у позорного столба. Несовершеннолетних за тяжкие преступления не казнили, но подвешивали на виселице за подмышки. Неверных жен подвергали заточению в монастырях, причем в течение первых двух лет муж имел право забрать жену домой. Если же этот срок истекал, женщина оставалась за монастырскими стенами навечно. Разумеется, в ходу были и финансовые наказания – конфискации и штрафы.

Мария Луиза Николе, вдова Дерю, приговоренная к сечению плетьми и клеймению по обоим плечам буквой V (voleuse, т. е. воровка), а затем – к вечному заключению в Сальпетриер, перед воротами Консьержери в Париже 13 марта 1779 г. Эстамп. XVIII в.

Публичные казни и телесные наказания обычно происходили на Гревской площади, перед Ратушей. Именно там 28 марта 1757 г. состоялась казнь Франсуа Робера Дамьена, покусившегося на жизнь монарха: он напал на Людовика XV и слегка ранил его перочинным ножом. Во время процесса юристы наперебой предлагали свои проекты наказания преступника, один изощреннее другого. Избранная Парижским парламентом мера поразила современников своей жестокостью. Дамьен сначала принес покаяние перед собором Парижской Богоматери. Затем его перевезли на Гревскую площадь и подвергли пыткам, в процессе которых палач Сансон, представитель старинной династии парижских палачей, использовал раскаленные щипцы, горящую серу, жидкий свинец, кипящее масло и расплавленный воск. Венцом мучений Дамьена стало четвертование. Одна из европейских газет писала, что это «действо заняло много времени, поскольку лошади не были приучены тянуть; тогда вместо четырех лошадей впрягли шесть; но и их оказалось мало, и, чтобы оторвать конечности несчастного, пришлось перерезать ему сухожилия и раздробить суставы».

Казнь Дамьена. Анонимная гравюра. Около 1757 г.

Французские просветители, и в первую очередь Вольтер, критиковали систему наказаний за ее исключительную жестокость и произвол, царивший в этой сфере. Огромный резонанс имел во Франции трактат итальянского правоведа Чезаре Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764), в котором обосновывалась необходимость соразмерять наказание с тяжестью совершенного преступления, провозглашался принцип равенства сословий перед законом и решительно отвергались пытки.

Портрет Дамьена. Немецкий эстамп. 1757 г.

В практике наказаний широко использовалось внесудебное содержание в тюрьме. Если дело касалось представителя знати или особо опасного преступника, которого нужно было изолировать, в ход шли тайные королевские приказы – так называемые «письма с печатью»: выправив подобный документ, представители власти получали возможность лишить человека свободы на неопределенный срок, минуя судебные инстанции.

Представители власти выправляли подобные документы, когда хотели избежать огласки дела, касавшегося знатных особ или имевшего политический резонанс: именно на основании «писем с печатью» за решетками Бастилии и Венсеннского замка побывали в свое время Вольтер, Дидро, Морелле и некоторые другие авторы, позволявшие себе задевать сильных мира сего. Иногда выдачи «писем с печатью» добивались хозяева, желавшие наказать непокорных слуг или провинившихся подмастерьев. Однако чаще эти королевские предписания испрашивались родственниками обвиняемого и служили способом решения семейных неурядиц. Основанием могло быть непочтительное поведение, пьянство, мотовство, душевная болезнь и прочее. Жертвой родительского гнева в молодости неоднократно бывал граф Оноре Габриель Рикети де Мирабо. Он отличался буйным нравом и не вылезал из долгов, поэтому его отец несколько раз добивался его заключения под арест на основании «писем с печатью».

«Письма с печатью» (lettres de cachet) являлись распространенной формой королевского правосудия во Франции в эпоху Старого порядка. В отличие от открытых «патентных писем» (lettres patentes), которыми монарх отдавал распоряжения общеполитического характера, «письма с печатью» не подлежали огласке и не проходили через королевскую канцелярию. Содержание этого документа, подписанного королем и запечатанного сургучом с его печатью (отсюда и название), предназначалось лишь тому лицу, которому поручалось исполнить то или иное повеление монарха. В большинстве случаев это были распоряжения о заключении в тюрьму или об отправке в ссылку.

Звучали эти письма лаконично и не раскрывали сути обвинения: «Приказано господину X взять под стражу господина Y и препроводить его в Бастилию, где он будет содержаться на счет его матери»; «Приказано арестовать господина Z, отправить в тюрьму Бисетр и держать там в течение такого-то срока, после чего он может быть отпущен». Но выдаче такого документа всегда предшествовало полицейское расследование, поскольку виновность требовалось доказать. Порой ходатайства поступали одновременно с двух сторон, и полиция оказывалась в трудном положении. К примеру, некая вдова требовала отправить в тюрьму двух взрослых сыновей, якобы погрязших в распутстве, а те, в свою очередь, умоляли наказать их мать, желавшую избавиться от них, чтобы единолично распоряжаться наследством.