Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 25 страниц)

Нараставший кризис Старого порядка сопровождался рождением все новых и новых лож. Накануне революции во Франции их насчитывалось 689, в том числе 63 действовали в Париже. Помимо Ложи Девяти Сестер известность получили также Ложа Благотворительности, Олимпийская ложа, Ложа Общественного договора… Закрытый (для непосвященных) характер масонства способствовал формированию пространства, неподконтрольного властям, где обсуждались не только отвлеченные материи, но и вопросы текущей политики. Конечно, полиция относилась к тайным обществам с подозрением и в 1737 г. даже попыталась запретить их, приговорив к штрафу в 1000 ливров хозяина трактира на набережной Раппе, предоставившего приют одной из лож. Но полицейские меры были не слишком эффективны. К тому же на поверхность выступала в основном ритуальная сторона деятельности тайных обществ, а на нее легко было закрывать глаза. Шеф полиции Ленуар признавался: «Даже в 1785 г. масонские ложи еще считались невинным развлечением, или даже проявлениями ребячества с некоторыми атрибутами мистицизма».

Редкие столкновения с властями обычно не имели последствий: знатное происхождение большинства членов лож надежно их оберегало. Так, 27 ноября 1766 г. отряд городской стражи наткнулся на ночное собрание масонов в трактире «Образ Богоматери», расположенном возле собора. Возмущенные тем, что их потревожили, «господа», среди которых были герцог Тремуй и шевалье Шуазёль, приказали слугам вытолкать незваных гостей. На протоколе, составленном полицейским комиссаром, шеф полиции Сартин сделал пометку: «Прошу не упоминать об этом собрании в рапорте, который вы представите <…>». В результате наказание за ночной инцидент понес ни в чем не повинный трактирщик.

«Энциклопедия»

В начале 1740-х годов парижский издатель Андре Франсуа Ле Бретон задумал перевести на французский язык «Циклопедию, или Всеобщий словарь ремесел и наук» англичанина Эфраима Чеймберса, изданную в 1728 г. при поддержке Лондонского королевского общества и Великой лондонской ложи, а затем неоднократно переиздававшуюся. После некоторых неудач с выбором главного редактора Ле Бретон и его компаньоны (Антуан Клод Бриассон, Мишель Антуан Давид и Лоран Дюран) в 1747 г. доверили свое начинание Дидро и Д’Аламберу, которые никогда не состояли в масонском братстве. Именно эти люди придали «Энциклопедии» самостоятельный характер, а также тот размах и полемический запал, которые сделали ее манифестом Просвещения.

С 1751 по 1757 г. Дидро и Д’Аламбер выпустили в свет семь первых томов. К их написанию были привлечены многие авторы, но и самим редакторам пришлось сочинять множество статей. Выработка общей стратегии требовала огромных усилий, к тому же возникли проблемы с цензурой: слишком смелы оказались суждения некоторых авторов. В 1752 г. публикация «Энциклопедии» была приостановлена на несколько месяцев из-за протестов парижского архиепископа Кристофа де Бомона, возмущенного вольной трактовкой чудес Иисуса Христа в статье аббата Прада «Определенность». Поводом для новой приостановки издания стал запрещенный цензурой атеистический трактат «Об уме» (1758) Клода Адриана Гельвеция – единомышленника энциклопедистов. В королевском указе 1759 г. говорилось, что польза словаря для прогресса науки искусств не может компенсировать вред, наносимый им религии и общественной морали. Не выдержав шквала обвинений в распространении опасных идей, Д’Аламбер прекратил редактирование «Энциклопедии». Дидро тоже ходил по лезвию ножа. Летом 1749 г. он уже провел более трех месяцев в Венсеннском замке, когда полиция раскрыла, что именно ему принадлежат осужденные Парижским парламентом «оскорбляющие религию» «Письма о слепых», «Философские письма» и «Прогулка скептика», равно как и «непристойные» сказки – «Нескромные сокровища» и «Белая птица». Тогда друзья сделали все, чтобы добиться его освобождения. Теперь же над ним вновь нависла угроза ареста.

Жан Лерон Д’Аламбер. Художник Н. Р. Жаллен. Гравюра Б. Л. Энрикеса

Однако, несмотря на разгоревшийся скандал, никто из авторов «Энциклопедии» серьезным преследованиям не подвергся. Выпуск томов с иллюстрациями (издававшимися отдельно от текста) был официально разрешен; полулегально продолжалась работа и над другими томами. Их редактированием теперь занимался один Дидро, не всегда успевавший читать верстку. Он пришел в ярость, узнав, что осторожный Ле Бретон тайком от него правил перед набором наиболее «опасные» статьи в последних десяти томах. Осторожность все же не уберегла Ле Бретона от Бастилии: он попал туда в 1766 г. за распространение последних томов без официального разрешения, хотя провел в тюрьме только восемь дней.

Первое издание «Энциклопедии», разросшейся до 28 томов (17 томов статей и 11 томов иллюстраций), было завершено в 1772 г. Позже в Париже и Амстердаме вышли еще пять томов приложений и два тома указателей. В работе над ними Дидро участия не принимал, но они в итоге присоединились к первоначальным 28 томам и вместе с ними составили полный комплект первого издания «Энциклопедии».

Фронтиспис «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1751 г.

Сам Дидро написал для этого замечательного издания около 6 тыс. статей, Д’Аламбер – 1600. Невероятный вклад внес эрудит Луи де Жокур – 17 тыс. статей (из 68 тыс.)! С «Энциклопедией» сотрудничали титаны Просвещения – Вольтер, Монтескье, Руссо, Гольбах. Статьи по специальным разделам писали знатоки своего дела: скульптор Фальконе, архитектор Блондель, грамматики Бозе и дю Марсе, гравёр Папийон, естествоиспытатели Добантон и Демаре. В когорту энциклопедистов вошли Тюрго, Сен-Ламбер, Кенэ, Морелле, Мармонтель, Ла Кондамин, Гримм… Разумеется, уровень статей был различным, встречались и ошибки. Но все-таки в большинстве случаев статьи отражали современный уровень знаний.

Ни одно справочное издание XVIII в. не давало такой всеобъемлющей характеристики ремесел, которую предложила «Энциклопедия». Ни одно не могло соперничать с детищем Дидро в освещении экономических вопросов. Единого подхода к проблемам религии и церкви «Энциклопедия» не предложила, если не считать общего принципа веротерпимости, ведь среди авторов не было единоверия: одни были католиками, другие протестантами, третьи деистами или скептиками. Веротерпимость не исключала критики библейских легенд и религиозных предрассудков, призывов к отделению церкви от государства и даже высказываний в атеистическом и материалистическом духе. При этом создатели «Энциклопедии» меньше всего помышляли о подготовке социального взрыва. В текстах на политические темы ни одной из форм правления не отдавалось особого предпочтения, и если авторы расточали похвалы Женевской республике, то уточняли, что такая организация власти подходит лишь стране с небольшой территорией. Одни статьи восхваляли ограниченную монархию, другие – абсолютную, видя в ней гаранта всеобщего благоденствия. Но все же «Энциклопедия» наделяла подданных правом сопротивляться деспотам и вменяла в обязанность королям подчинение закону. Она критиковала образ жизни вельмож, хотя признавала необходимость социальной иерархии (об этом писал Сен-Ламбер, автор статьи «Роскошь»). Она провозглашала равенство всех перед законом, хотя оправдывала существование некоторых дворянских привилегий. Подчеркивая огромную роль торговли, «Энциклопедия» была далека от идеализации среднего класса. Она критиковала буржуа за жадность и называла откупщиков и финансистов наиболее прожорливой и паразитической частью общества. Энциклопедисты желали содействовать облегчению участи простого народа, повышению статуса ремесленников, ликвидации подневольного труда, смягчению тягот воинской повинности, но не призывали к установлению демократии: критикуя слабость власти, требуя провести реформы налогообложения и образования, бороться с нищетой, они обращались именно к правительству.

Типография. Работа наборщиков. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера 1768 г.

«Энциклопедия» распространялась быстро и широко. 4255 экземпляров первого издания in-folio разошлись мгновенно, хотя их цена была высока – 980 ливров за все тома. Затем увидели свет многочисленные продолжения, дополнения и переиздания, в том числе контрафактные, выходившие за пределами Франции. Формат томов уменьшался, количество иллюстраций сокращалось, качество бумаги ухудшалось, зато они оказались по карману большему числу читателей: издание in-quarto стоило 324 ливра, in-octavo 225. Чем дешевле они становились, тем глубже «Энциклопедия» проникала в общество.

Триумф и смерть Вольтера

Франсуа Мари Аруэ, оставшийся в истории под именем Вольтера, родился и умер парижанином, хотя большую часть жизни провел вдали от столицы. Но и в путешествии по Англии, и в замке Сирей в Шампани, и в Потсдаме, и в усадьбе Делис близ Женевы, и в соседнем Фернее он продолжал ощущать себя гражданином этого светского и артистического, праздного и шумного города. Он то стремился завоевать столицу, то тяготился ее вниманием к своей особе. Он старался держаться подальше от Парижа как от центра политической власти и в то же время стремился туда, поскольку именно там ключом била литературная и театральная жизнь.

С именем Вольтера связано немало парижских адресов. Церковь Сент-Андре-дез-Ар, где в ноябре 1694 г. был крещен сын парижского нотариуса Аруэ, не сохранилась – на ее месте сегодня расположена одноименная площадь. Зато сохранилось здание Клермонского коллежа на улице Сен-Жак, где юный Аруэ учился с 1707 г.: сейчас там находится лицей Людовика Великого. На спускавшейся к Сене маленькой улице Гран Дегре (Больших Ступеней) молодой человек работал в 1714 г. секретарем у судейского чиновника. В 1717–1718 гг. он провел одиннадцать месяцев в Бастилии из-за ядовитых эпиграмм на регента Франции герцога Филиппа Орлеанского и его дочь. Там же, в крепости, он взялся за перо всерьез: сочинял сатирическую поэму «Бастилия», «Генриаду», написал свою первую трагедию «Эдип». Через несколько месяцев после его освобождения «Эдип» с успехом вышел на подмостки Театра французской комедии, который находился в ту пору на улице Сен-Жерменского рва (ныне улица Старой Комедии). Приняв в 1719 г. имя Вольтера, он продолжал писать, и парижане рукоплескали «Заире», «Альзире» и «Меропе». В 1726 г. он снова оказался в Бастилии из-за ссоры с шевалье Роаном-Шабо. Второе заключение длилось всего шестнадцать дней, но оно заставило Вольтера впредь держаться от столицы подальше. До конца жизни он не имел там собственного дома и часто менял квартиры: в молодые годы – в районе нынешней улицы Валуа возле Пале-Руаяля и на улице Бросс; позже – в особняке Ламбер на набережной Анжу или на улице Траверсьер (ныне улица Мольера). Его последним парижским пристанищем стал дом на набережной Театинцев, которая теперь носит имя Вольтера.

Бюст Вольтера. Скульптор Ж. А. Гудон. 1778 г.

Мы знаем, что из архитектурных памятников столицы Вольтер более всего ценил фасад церкви Сен-Жерве, часовню Дома Инвалидов, триумфальную арку Сен-Дени, конную статую Генриха IV на Новом мосту и Королевский мост. Разумеется, он восхищался дворцовыми ансамблями Лувра и Тюильри, а также Елисейскими полями. Но общий облик Парижа казался ему архаичным. В 1739 г. в письме графу Кейлюсу он выражал пожелание, чтобы парижане поскорее разрушили памятники «готического варварства», а тридцать лет спустя порицал нездоровую городскую среду Парижа, сетовал на планировку улиц, на отсутствие воды в домах, на нехватку мест для рынков. Для исправления этих недостатков он советовал столичным властям ввести умеренный пропорциональный налог на недвижимость или на некоторые товары.

В 1758 г. Вольтер приобрел Фернейский замок, расположенный в нескольких лье к северу от Женевы, но на французской территории, и занялся его перестройкой. С 1760 г. он жил в Фернее и поддерживал связь со столицей только посредством переписки. Когда же ему исполнилось 83 года, он решил еще раз повидать великий город, хотя и понимал, что поездка может стать последней: еще в июле 1771 г. он писал герцогу Ришелье: «Парижская жизнь убьет меня за неделю». 10 февраля 1778 г. Вольтер прибыл в Париж, где его ждала восторженная встреча, подробности которой до нас донесли современники.

Вольтер поселился напротив Лувра в доме маркиза Виллета на набережной Театинцев (№ 27 по набережной Вольтера). Через два дня он отправился посетить своего друга графа д’Аржанталя, облачившись для выхода по моде своей юности – широкий плащ, подбитый мехом, на голове огромный парик под красным колпаком. Первая прогулка получилась не слишком солидной. Стояли дни карнавала, и уличные ребятишки, приняв забавного старика за ряженого, гурьбой бегали за ним по улицам. Следующие дни прошли более торжественно: патриарх принимал посетителей в доме маркиза и маркизы Виллетт. Облаченный в домашний халат и ночной колпак, он восседал посреди салона, а хозяин дома вместе с д’Аржанталем подводили к нему гостей. Среди прочих Вольтер удостоил аудиенции Бенджамина Франклина, госпожу Неккер, композитора Шока и драматурга Лагарпа. В эти же дни он дважды навестил захворавшую графиню Сегюр.

Светские хлопоты утомили старца. Он занемог, начал кашлять кровью и задумался о своих похоронах. Бог Вольтера, создавший Вселенную, но не имевший отношения к чудесам и таинствам, отличался от Бога правоверных католиков. Однако писатель не желал, чтобы его тело – тело еретика – было выброшено на свалку. Для достойного погребения требовалось соблюсти некоторые церковные процедуры, а потому он призвал для исповеди отца Готье, капеллана находившегося по соседству приюта Неисцелимых. Затем ему стало лучше, он вновь принимал гостей и даже выходил из дому. Правда, 16 марта он не смог приехать на премьеру своей пьесы «Ирена» в «Комеди Франсез». В отсутствие автора публика приняла постановку прохладно, хотя Вольтеру доложили о полном успехе.

Вид Парижа от Королевского моста. Художник Ш. Л. Гревенброк. 1738 г.

25 марта он совершил объезд Парижа, заявив, что желает осмотреть новые постройки. Поездка получилась триумфальной: за его каретой все время следовали люди, аплодируя и выкрикивая приветствия. 30 марта в украшенном звездами экипаже небесно-синего цвета он отправился во Французскую академию, в которой состоял с 1746 г. Академики в полном составе (за исключением прелатов и аббатов) вышли ему навстречу. Над креслом Вольтера в зале Академии был водружен его портрет. В честь фернейского патриарха непременный секретарь Академии Д’Аламбер произнес похвальное слово Буало. Эта речь не была абсолютно новой, но Д’Аламбер вставил в нее несколько цветистых комплиментов по адресу Вольтера. Отдохнув, тот направился в «Комеди Франсез» – там снова давали «Ирену». Публика встретила драматурга ревом восторга, а актер Бризар увенчал его лавровым венком. Аплодисменты в зале не смолкали, но за игрой актеров никто не следил – все смотрели на Вольтера. Когда спектакль закончился, вся труппа собралась на сцене, украшенной увитым гирляндами бюстом героя дня, и знаменитая актриса мадам Вестрис прочла стихи в его честь. Под крики «Да здравствует Вольтер!» он покинул театр в сопровождении факелоносцев.

Вольтер на Женевском озере. Гравюра по рисунку Ж. Гюбера. 1778 г.

В последующие дни Вольтер успел принять участие еще в трех других заседаниях Академии, вступить в масонскую Ложу Девяти Сестер, побывать в гостях у герцога Шартрского, купить дом на улице Ришелье и сделать несколько визитов, в том числе к маркизе дю Деффан, к супруге маршала Люксембурга и к маршалу Ришелье. Бурная активность и бурные эмоции подорвали его силы – можно сказать, что великий драматург сам срежиссировал свой конец: 30 мая он умер от приступа уремии. Вот как описывал это событие герцог Крой:

Оказывается, дней десять тому назад самочувствие Вольтера резко ухудшилось из-за возобновившихся колик. Он не мог обойтись без того, чтобы писать трагедии и работать, и постоянно нуждался в кофе <…>; говорят, что в тот раз он выпил больше двадцати чашек, чем спровоцировал новый виток болезни и в итоге 21 мая вновь оказался в постели, с которой уже не встал. Испытывая страшную неудержимую боль, он послал за опиумом и принял его так много, что облегчил или заглушил свои страдания. <…> Он немного чудил, но говорил с обычной горячностью, иногда блистал умом и сильно гневался. Он много и чудовищно сквернословил. Троншен говорил, что то был конец отчаявшегося человека; он даже пытался успокоить его проповедью, но Вольтер сказал ему: «Как я могу искать утешения в религии, которую на протяжении шестидесяти лет пытался уничтожить?»

Кюре церкви Сен-Сюльпис <…> нанес ему визит. Его заставили ждать в гостиной. Наконец, он потребовал, чтобы его впустили. Увидев Вольтера задремавшим, он воскликнул: «Г-н де Вольтер, признаете ли вы Иисуса Христа?» Вольтер бросил на него пылающий взор и, повернувшись к нему спиной, ответил: «Оставьте меня в покое!» После этого кюре удалился, заявив что публично отказавшись от Бога в своих сочинениях, Вольтер не может рассчитывать на христианское погребение. <…> Наконец, в ночь с субботы на воскресенье, 30 мая в одиннадцать часов вечера он призвал своего слугу, попрощался с ним и испустил дух.

Накануне состоялась встреча первого президента Парламента г-на Амело, лейтенанта парижской полиции, кюре церкви Сен-Сюльпис и некого Миньо, советника Парламента и родственника Вольтера. <…> Зная, что это будет по душе королю, все договорились, что смерть Вольтера скроют от публики, что его объявят сумасшедшим и впавшим в детство, а затем вывезут якобы чтобы отправить в Ферней для восстановления здоровья. 31 мая состоялось вскрытие тела; сердце Вольтера было вручено г-ну де Виллету и его семейству.

Мозг Вольтера оказался весьма обширен, его объем соответствовал феноменальной памяти его владельца. Причиной смерти было сочтено нагноение мочевого пузыря. <…> Его забальзамировали, как мумию. <…> Затем <…> надели на него колпак и халат и вынесли в большую берлину. <…>

Полиция запретила издателям и журналистам писать о его кончине, и – поразительная вещь! – несмотря на всю его славу, о нем не было сказано ни слова. <…> Лишь восемь дней спустя <…> «Газетт де Франс» мелким шрифтом опубликовала в конце парижской рубрики следующий анонс: «Мари Франсуа Аруэ де Вольтер, ординарный дворянин короля, один из сорока членов Французской академии, умер 30 мая (не сказано где) в возрасте восьмидесяти четырех лет и нескольких месяцев».

Во время болезни он несколько раз отрекался от своих заблуждений, желая, как он заявлял, умереть в вере своих отцов. Однако, поскольку было ясно, что эти отречения продиктованы лишь желанием получить согласие на погребение <…>, кюре церкви Сен-Сюльпис <…> категорически отказал ему в этом <…>. Как я уже сказал, его спешно вывезли в карете и доставили в небольшое аббатство Сельер в тридцати лье от Парижа, близ Труа. Это аббатство <…> принадлежит аббату Миньо, советнику Парижского парламента и племяннику Вольтера. Не теряя времени, по нем отслужили там заупокойную службу, а тело предали земле. Предполагалось, что захоронение будет временным, а затем гроб доставят в Ферней. На следующий день епископ Труа запретил хоронить Вольтера, но было уже поздно. Таким образом, удалось сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы: семья Вольтера сумела его похоронить, а церковь – настоять на запрете похорон.

Похоже, герцог испытывал удовлетворение, пересказывая скандальные обстоятельства похорон Вольтера. Между тем такое обращение с человеком, олицетворявшим собой славу Франции, нанесло огромный удар по авторитету церкви и королевской власти и вызвало негодование современников. К их числу принадлежала и российская императрица. В письме к Гримму Екатерина II даже выразила сожаление, что он не сумел заполучить для нее останки Вольтера, не удостоенные у него на родине человеческого погребения. За 30 тыс. рублей – огромную по тем временам сумму – императрица приобрела у наследницы Вольтера мадам Дени его библиотеку (ныне хранящуюся в Российской национальной библиотеке в Санкт-Петербурге), а также задумала воздвигнуть в Царском Селе копию Фернейского замка или мавзолей в его честь (этим проектам не суждено было осуществиться).

Перенесение праха Вольтера в Пантеон. Художник П. А. де Маши. 1791 г.

Более того, именно она не допустила, чтобы подобная судьба постигла Дидро – материалиста и еще большего безбожника, чем Вольтер. В 1784 г., незадолго до кончины философа, она при посредничестве Гримма оплатила его переезд из дома на улице Таранн, относившегося к приходу Сен-Сюльпис, в особняк Безонс в приходе Сен-Рок (на доме № 39 по улице Ришелье, где умер Дидро, ныне установлена мемориальная доска). Плата за жилье (2400 ливров) была внесена Гриммом 15 июля за год вперед. Дидро умер 31 июля 1784 г., и его похороны, щедро оплаченные, прошли без малейших проблем. Чуть позже Гримм написал императрице, что, если бы Дидро скончался в приходе Сен-Сюльпис, местный кюре несомненно пожелал бы разыграть «второй акт драмы похорон Вольтера». Через тринадцать лет после своей смерти Вольтер вновь триумфально вернулся в Париж: его прах был торжественно перенесен в церковь Св. Женевьевы, ставшую Пантеоном – усыпальницей великих людей Франции.

Философы и Бастилия

Когда 10–11 июля 1791 г. останки Вольтера торжественно переносились в Пантеон, Бастилия была уже снесена, однако организаторы церемонии решили напомнить парижанам о долгих месяцах, проведенных там их героем. Вот как вспоминал об этом спустя несколько лет первый биограф Вольтера Теофиль Дюверне:

На месте Бастилии громоздилась бесформенная груда камней. Из них соорудили подобие алтаря, усыпав его цветами и украсив тополиными, лавровыми и кипарисовыми ветвями. Именно на этот алтарь и были возложены останки великого человека, которые покоились там всю ночь и самим своим присутствием, смею сказать, очистили землю, которую деспотизм столь часто осквернял своим произволом. И именно сюда в течение ночи стекались со всех концов толпы людей, отчасти влекомых тем духом беспокойства и любопытства, который всегда движет народом, отчасти – тем чувством признательности и глубокого уважения, которое, похоже, внушали громкая слава философа и то благо, которое он принес человечеству.

Действительно, хотя в XVIII в. времена «железной маски» давно миновали, Бастилия оставалась мрачным символом деспотизма: чтобы отправить туда вольнодумца, не требовалось судебных решений – достаточно было «письма с королевской печатью». Подобные меры не щадили тех, кто своим пером посягал на религию и церковь, на тех, кто воплощал власть, на политические и моральные основы Старого порядка.

В то же время некоторые свидетельства людей, испытавших на себе тяжесть властного произвола, рисуют «ужасы» заточения в старой крепости с несколько неожиданной точки зрения. Такие свидетельства нам оставили, в частности, Морелле и Мармонтель. Аббата Андре Морелле в Бастилию привела литературная дуэль с противником энциклопедистов драматургом Шарлем Палиссо. В мае 1760 г. Палиссо представил в «Комеди Франсез» пьесу «Философы» – злую сатиру на «Энциклопедию». Палиссо с почтением относился к Вольтеру, но в авторах, сплотившихся вокруг Дидро, видел своих идейных врагов. За персонажами комедии легко угадывались сам главный редактор «Энциклопедии», а также Гельвеций, Гримм и Руссо. Один из героев пьесы ходил по сцене на четвереньках – так Палиссо высмеивал руссоистскую апологию первобытного состояния.

В ответ Морелле сочинил «Предисловие к комедии о философах, или Видение Шарля Палиссо». В ней он выставил на посмешище не столько самого Палиссо, сколько его покровительницу – принцессу де Робек, пользовавшуюся влиянием при дворе. «Видение» было воспринято как диффамация, что спровоцировало арест: в июне 1760 г. Морелле был заключен в Бастилию. Поначалу ему объявили о шести месяцах заключения, но он вышел на свободу уже через два месяца. Условия, по его признанию, были вполне сносными: он хорошо питался, пользовался имевшейся в крепости библиотекой и много работал. Более того, он воспринял арест как средство утверждения собственного имени в литературном сообществе:

За исключением времени, необходимого для еды, я постоянно читал или писал, хотя у меня не было никаких удовольствий, кроме, разве что, возможности спеть или станцевать в одиночестве – такое желание охватывало меня по нескольку раз на дню. <…> Но чтобы мнение обо мне и моем мужестве не было преувеличенным, я должен сказать, что меня очень поддерживала одна мысль <…>. Я видел, как стены моей тюрьмы уже освещает литературная слава: преследуемый, я мог рассчитывать на более широкую известность. Литераторы, за которых я отомстил, и философия, жертвой которой я сделался, обеспечат мне репутацию. Светские люди – поклонники сатиры – отныне станут принимать меня лучше <…>. Полгода Бастилии – прекрасная рекомендация, и она непременно сослужит мне добрую службу.

Жан Франсуа Мармонтель – поэт, переводчик, грамматик и философ, посетитель салонов мадам де Тансен, мадам Жоффрен, мадемуазель де Леспинас и мадам Неккер – написал для «Энциклопедии» множество статей по вопросам литературы. Это не повредило его карьере: при покровительстве мадам де Помпадур, фаворитки короля, он добился в 1758 г. назначения на пост директора «Меркюр де Франс», одного из старейших французских периодических изданий, а в 1763 г. – избрания во Французскую академию. Между тем ему также довелось побывать в Бастилии. Причиной послужило не сотрудничество в «Энциклопедии», а оскорбление одного из приближенных короля. Мармонтель неоднократно читал в кругу друзей сатирическую пародию на герцога д’Омона, распорядителя «Меню-Плезир». Сатира принадлежала Луи де Кюри, одному из подчиненных герцога, но поскольку Мармонтель отказался называть подлинного автора, в оскорблении обвинили именно его. Он красочно описал свое заключение, продлившееся всего десять дней – с 28 декабря 1759 г. по 7 января 1760 г.:

Комендант, г-н Абади, <…> спросил, не желаю ли я оставить при себе слугу, при условии, что он будет жить со мной в одной камере и выйдет на свободу только вместе со мной. Этим слугой был Бюри. Я спросил его, что он думает по этому поводу, и он ответил, что не хочет со мной расставаться. Мои пожитки и книги были подвергнуты поверхностному досмотру; затем меня препроводили в просторную камеру, где из мебели обнаружились лишь две кровати, два стола, низкий шкафчик да три соломенных стула; было холодно, но тюремщик развел хороший огонь в очаге и принес много дров. Мне также дали перья, чернила и бумагу, обязав лишь отчитываться в том, как именно я буду тратить эту бумагу <…>. Пока я устраивался за столом с намерением начать работать, тюремщик вернулся и спросил, достаточно ли удобна моя кровать. Осмотрев ее, я ответил, что тюфяки плохие, а покрывала грязные. Их тут же поменяли. У меня также спросили, в котором часу я привык обедать. Я отвечал, что обедаю тогда же, когда и все. В Бастилии имелась библиотека; комендант прислал мне ее каталог, предоставив выбирать книги по моему вкусу. Я вежливо отказался, зато мой слуга попросил для себя романы Прево, и ему их принесли. <…> Через два часа <…> вошли два смотрителя и принесли обед, который, как я подумал, предназначался для меня. Первый молча поставил перед очагом три небольших блюда, прикрытых простыми фаянсовыми тарелками; второй расстелил <…> грубоватую, но белую салфетку и разложил на ней довольно чистый прибор, оловянные ложку и вилку, свежий хлеб и бутылку вина <…>. Суп оказался постным и представлял собой пюре из белых бобов в свежайшем масле. <…> На второе была треска, которая показалась мне еще вкуснее. Малая толика чеснока придала ей изысканность и аромат, способный соблазнить самого большого гурмана-гасконца. Вино было не отличным, но сносным, однако десерт отсутствовал: надо же было испытывать хоть какие-то лишения! Я решил, что в тюрьме кормят очень неплохо.

Только я поднялся из-за стола, а Бюри собрался усесться на мое место (ибо на его долю еда еще оставалась), как вновь появились двое моих тюремщиков и принесли целые пирамиды новых блюд. По прекрасному столовому белью, дорогому фаянсу, серебряным ложке и вилке мы догадались о своей ошибке, но не подали виду. Когда смотрители <…> удалились, Бюри сказал мне: «Сударь, вы только что съели мой обед; надеюсь, вы согласитесь, чтобы я теперь отведал вашего». «Это будет справедливо», – ответствовал я. Наверное, стены моей камеры очень удивились раскатам нашего смеха. Обед этот не был постным <…>: великолепный суп, ломоть сочной говядины, нежная, истекающая жиром отварная ножка каплуна, закуска из артишоков, поджаренных в маринаде, блюдо шпината, большая груша, свежий виноград, бутылка старого бургундского и замечательный кофе мокко. Все это съел Бюри, оставив мне лишь кофе и фрукты.

После обеда зашел комендант и поинтересовался, хорошо ли я поел <…>. Он предложил подать на ужин курицу, но я поблагодарил его и сказал, что мне хватит фруктов. Таково было обращение со мной в Бастилии, и из него можно заключить, как неохотно или, скорее, с каким отвращением люди соглашались служить орудиями гнева герцога д’Омона <…>.

То, как со мной обращались в Бастилии, побуждало меня надеяться, что я не задержусь там надолго. Моя работа, чередовавшаяся с чтением интересных книг (ибо я прихватил с собой Монтеня, Горация и Лабрюйера) оставляла мало времени для уныния. <…> Наконец, на одиннадцатый день моего заточения, поздним вечером комендант пришел объявить, что мне возвращена свобода, и тот же офицер, который доставил меня сюда, отвез меня к г-ну де Сартину.

Конечно, не со всеми в Бастилии обращались так любезно. Симон Никола Анри Ленге, просидевший в крепости почти два года, описывал условия своего заточения куда более мрачными красками. Он вступил на литературное поприще с переводами Кальдерона и Лопе де Веги, и поначалу «литературная республика» приняла его с распростертыми объятиями. Но в начале 1760-х годов на почве идейных разногласий он порвал практически со всеми, кроме Вольтера, да еще поссорился с Д’Аламбером, не пожелавшим поддержать его претензии на академическое кресло. Он успешно занялся адвокатской практикой (хотя в 1766 г. его попытка добиться оправдания несчастного шевалье Ла Барра закончилась поражением), но неуживчивый характер опять его подвел: в 1775 г. за нападки на коллег-адвокатов он был отлучен от их цеха. Ленге стал журналистом, однако дерзкая статья против Французской академии вынудила его покинуть Францию. В Лондоне он основал периодическое издание под названием «Политические, гражданские и литературные анналы», которое пользовалось огромной популярностью и в парижских кафе, и в кругах духовенства, и при дворе. Когда члены Академии, оскорбленные непрекращающимися нападками Ленге, обратились к властям с требованием запретить «Анналы», один из министров ответил: «Сожалею, господа, я не могу выполнить вашей просьбы. Король, королева и все королевское семейство читают одну лишь газету Ленге, и читают ее с несказанным удовольствием».