Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 25 страниц)

Портрет орлеанского адвоката Д. Жусса, выпускника парижского коллежа дю Плесси. Художник Ж.-Б. Перроно. 1765–1767 гг.

Никола де Ларжильер. Автопортрет художника. 1707 г.

Ларжильер – сын торговца, ставший знаменитым историческим живописцем и портретистом, директором Королевской академии живописи и скульптуры.

Где же проходила граница, отделявшая буржуазию от «народа»? В статье «Народ», написанной для «Энциклопедии», Луи де Жокур утверждал, что это понятие с трудом поддается определению, поскольку суждения о нем зависят от «места, времени и природы власти». Во второй половине XVIII в. слово «народ» имело во Франции два значения. В первом случае его синонимом являлся термин «граждане». Во втором оно приобретало явно отрицательный оттенок и обозначало не трудящиеся классы, а низы общества. Некоторые современные историки, например Даниель Рош, проводят четкое различие между народом, который участвовал в производительных усилиях общества, и всегда готовой к бунту толпой, составлявшей «низкий» социальный фон Просвещения. К последней категории Рош относит паразитирующую городскую чернь и плебеев-иммигрантов.

Того же мнения, в сущности, придерживалась и парижская полиция той эпохи. Майор Жан Франсуа де Бар не сомневался, что рабочие мануфактур, ремесленники и другие парижские труженики заинтересованы в поддержании порядка не меньше, чем добропорядочные буржуа. Главная опасность, главный источник социального беспокойства в столице – маргиналы. Обращаясь к министру Мальзербу в 1775 г., Бар писал: «Третий и последний класс состоит из бродяг, безработных, праздношатающихся и подозрительных типов, вынужденных оставить свои провинции и нашедших убежище в Париже, где они рассчитывают пользоваться полнейшей безнаказанностью, и, наконец, из тех людей, которых повсюду называют отребьем общества». Поток рабочей силы из провинции порождал глухую вражду «настоящих парижан» к «чужакам». Так, Мерсье утверждал, что «любезные обитатели берегов Сены» не имеют ничего общего с жителями предместья Сен-Марсо, впадающими в конвульсии у могилы диакона Париса на кладбище Сен-Медар: писатель всерьез подозревал последних в особой предрасположенности к мятежам и проявлениям фанатизма.

Конвульсионеры, последователи диакона Париса. Гравюра XVIII в.

В конце 1720-х гг. в Париже возникла секта конвульсионеров. Ее адепты, приверженцы янсенизма, верили, что прикосновение к могиле диакона Франсуа Париса на кладбище Сен-Медар исцеляет от болезней и творит чудеса. Этот диакон, скончавшийся в 1727 г., изнурял свою плоть во славу церкви, оскорбленной, по его мнению, папской буллой «Unigenitus». Паломничество к его могиле, простираясь на которой фанатики впадали в состояние экстаза, приобрело такие масштабы, что в 1732 г. Людовик XV приказал обнести кладбище стеной и взять вход под охрану. Вскоре на воротах кладбища появилась шутливая афиша: «Именем короля Богу запрещается совершать в этом месте свои чудеса».

Иммигрантов было много и в Сент-Антуанском предместье, и в квартале Гревской площади, где собирались цирюльники, землекопы и грузчики со всех уголков Франции. Но почему-то именно Сен-Марсо пользовалось репутацией предместья маргиналов и именно в этом качестве оно вошло во французскую литературу: и вольтеровскому Кандиду, и кавалеру де Фобласу (персонажу романа Жана-Батиста Луве де Кувре) трудно было поверить, глядя на грязные улочки Сен-Марсо, что за ними открывается блестящая столица.

Конечно, неверно судить о парижской бедноте только по художественным описаниям предместья Сен-Марсо, тем более что во многих кварталах бедняки жили бок о бок с людьми вполне обеспеченными, порой в одних и тех же домах, хотя и на разных этажах. Но все же большинство авторов эпохи – от либертинов до Вольтера и Кондорсе – пренебрежительно относились к простому народу, плебсу. Они отказывали ему в способности самостоятельно мыслить или стремиться к знаниям и считали, что ему важно лишь удовлетворение сиюминутных потребностей в «хлебе и зрелищах».

О такой категории, как слуги, следует сказать особо. Пиганьоль де Ла Форс в своем «Описании Парижа» утверждал в 1742 г., что в услужении работали 200 тыс. парижан – почти треть от общего числа жителей! Экспийи в 1768 г. называл цифру куда скромнее – 37 457 человек, среди которых мужчин и женщин было примерно поровну. Его данные, почерпнутые из списков плательщиков подушной подати, больше заслуживают доверия, хотя Экспийи признавал неточность этих списков и указывал, что слуги иностранцев подушную не платили. По сведениям того же Экспийи, из 71 114 парижских семей 17 657 имели прислугу, чаще – служанку, иногда двух. Остальные составляли челядь, обслуживавшую особняки знати, богатых финансистов, высокопоставленных чиновников – в таких домах штат прислуги был многочисленен. Эта челядь была не слишком перегружена работой, поэтому слуги богачей, часто слонявшиеся без дела, бывали задиристыми – высокое положение господ раздувало в них спесь, а ливрея с гербом обеспечивала защиту от преследования полиции. Слуги стремились подражать хозяевам даже внешне, и не случайно парижская полиция специально запрещала им носить шпаги и трости, чтобы они не выдавали себя за «благородных».

Вообще положение слуг было двусмысленным: с одной стороны, оно вызывало презрение, с другой – возбуждало зависть. На практике отношение к ним зависело от статуса господ, от степени близости слуги к хозяину и от его конкретных обязанностей. Камеристки, камердинеры, повара и музыканты казались привилегированными особами по сравнению со служанками, лакеями или кучерами. Егеря и ливрейные лакеи (в том числе чернокожие) посещали театры и нередко, вопреки запретам, красовались там со шпагами. Еще более высокую ступень на этой лестнице занимали домашние воспитатели, библиотекари, домоправители и пажи – факт их зависимости от хозяев не наносил ни малейшего ущерба их репутации. Изучение посмертных описей имущества позволило историкам сравнить уровень жизни парижских слуг и наемных рабочих, а полученные ими результаты красноречивы: если в начале XVIII в. домашние слуги в среднем были в 5,4 раза богаче, чем подмастерья в мастерских и лавках, то накануне Французской революции они все еще оставались в 4,6 раза богаче.

Гувернантка. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1739 г.

Богатство распределялось неравномерно не только между людьми, но и между городскими кварталами. Судя по спискам плательщиков «налога в помощь бедным», который зависел от размеров состояния, с середины века наблюдалась тенденция к сосредоточению богатств в западных предместьях города: 35 % состоятельных горожан проживали в приходах Сен-Сюльпис, Сен-Рок и Виль-л’Эвек. Квартал Монмартра постепенно догонял Маре и остров Сен-Луи. Куда беднее были жители восточных предместий – приходов Сен-Лоран, Сент-Маргерит, Сен-Мартен, Сент-Ипполит, Сент-Этьен-дю-Мон. Заметен упадок некогда процветавших центральных кварталов столицы – острова Сите, окрестностей улицы Сен-Дени: очевидно, нехватка земли для строительства особняков делала центр города все менее привлекательным для богачей.

Работа серебряных дел мастеров. Гравюра из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1762 г.

4. Торговые и ремесленные корпорации

Античность возвела изобретателей ремесел в ранг богов; последующие века втоптали тех, кто их совершенствовал, в грязь. Пусть люди, наделенные хоть малейшим принципом справедливости, сами рассудят, что именно – разум или предрассудок – заставляет нас высокомерно относиться к столь полезным труженикам. Поэт, философ, оратор, министр, воин, герой – все они ходили бы голыми и голодными, не будь на свете ремесленника, которого они так жестоко презирают.

Дени Дидро, статья «Ремесло» из «Энциклопедии»

Мастера и подмастерья

В эпоху Старого порядка большинство форм экономической деятельности и вся сфера услуг в Париже, как и в других французских городах, регламентировались королевскими эдиктами, полицейскими ордонансами и уставами гильдий. Наиболее полным отражением этой регламентации был многотомный «Всеобщий словарь коммерции» Жака Савари де Брюлона, позволяющий разобраться в непростой картине ремесел и торговли к середине XVIII столетия. Он был выпущен в 1723–1730 гг., а затем переиздавался с дополнениями.

Регламентация деятельности профессиональных корпораций – традиция очень давняя и не ограниченная пространством Европы. Во все времена и в разных уголках мира людям было свойственно объединяться по профессиональному признаку, чтобы защищать общие интересы, хранить и передавать от поколения к поколению секреты мастерства, контролировать качество товаров. По идее, регламентация изначально была призвана способствовать «совершенствованию ремесел и развитию торговли». Во всяком случае, именно на это обращал внимание своих читателей Савари де Брюлон. Но на практике она не только гарантировала соблюдение технологических норм и качество конечного продукта, но также ограничивала конкуренцию, распространяясь на такие ремесла, в которых подготовка мастеровых не отличалась повышенной сложностью, например, на производство стекла: так, до 1753 г. жителям французской столицы запрещалось покупать оконное стекло в обход парижской корпорации стекольщиков. Словарь Экспийи в статье «Париж» перечислял 124 торговых и ремесленных корпорации, древнейшая из которых – гильдия мясников – появилась еще в XII столетии, а самые молодые – гильдии гравёров по металлу, потрошильщиков и селитроваров – оформились в XVII в. Последнее изменение произошло в 1777 г., когда постоянно конфликтовавшие в рамках одной корпорации бакалейщики и аптекари были разделены на две обособленные гильдии.

Каждая гильдия управлялась коллегией представителей – синдиков, которые избирались ежегодно из числа наиболее опытных и уважаемых мастеров и приносили клятву верности интересам своей корпорации и ее профессиональным нормам. Эти люди именовались jurés (от франц. jurer – клясться, присягать), а сами коллегии – жюрандами. Каждая жюранда имела в столице постоянный адрес: так, коллегия печатников располагалась на улице Матюринцев (ныне улица Соммерара), жюранда галантерейщиков – на улице Кенкампуа, жюранда ювелиров – близ часовни Сент-Элуа в квартале Сент-Оппортюн.

Жюранда распоряжалась бюджетом корпорации, защищала ее интересы перед городскими властями, инспектировала мастерские, визировала контракты мастеров с учениками и подмастерьями. Жюранды наиболее влиятельных корпораций формировали особую судебную палату – консульский суд, состоявший из судьи и четырех консулов. Три места в нем были постоянно закреплены за гильдиями суконщиков, бакалейщиков-аптекарей и галантерейщиков; два оставшихся места поочередно занимали представители скорняков, ювелиров, трикотажников, книготорговцев-книгопечатников и виноторговцев. Прочие гильдии своих представителей в консульском суде не имели.

Гильдия парижских суконщиков оформилась 1183 г. В Средние века производители сукна и торговцы тканями принадлежали к числу богатейших горожан, но со временем сукноделие в столице захирело, а с XVI в. и торговля сукном стала испытывать давление иностранных конкурентов. Тем не менее суконщики до конца сохраняли свое главенство в системе «шести корпораций». В XVIII в. гильдия состояла примерно из 190 мастеров.

Гильдия бакалейщиков и аптекарей с 1293 г. объединяла тех, кто «занимался продажей лекарств и иных товаров, называемых пряностями», хотя внутри нее существовало разделение на «собственно аптекарей» и «собственно бакалейщиков». Последние к тому же делились на москательщиков, конфитюрщиков и торговцев свечным товаром. Процветание гильдии во многом объяснялось тем, что она торговала редким и экзотическим, а потому заведомо дорогим товаром.

Гильдия галантерейщиков существовала с 1268 г. Она занималась только торговлей. Галантерейщики (в XVIII столетии их насчитывалось почти две тысячи) торговали товарами, произведенными как в Париже, так и за его пределами: шелковыми тканями, саржей, коврами, позументом, украшениями, скобяным товаром и т. д. Гильдия принимала в свои ряды как мужчин, так и женщин, более того, даже иностранцев.

Среди парижских ремесел существовала строгая иерархия, на вершине которой находились «шесть корпораций» – так назывались наиболее влиятельные гильдии, имевшие право представлять все сообщество ремесленников и торговцев на официальных городских церемониях. Система «шести корпораций» сложилась в Париже еще в XIV в., причем поначалу их было только четыре – суконщики, бакалейщики, скорняки и галантерейщики, – и лишь позже к ним присоединились менялы и ювелиры. Когда же корпорация менял пришла в упадок, ее сменили трикотажники. Время от времени на место седьмого члена претендовали то мясники, то красильщики, то виноделы, а внутри «шести корпораций» шла постоянная борьба за первенство, хотя предмет спора состоял лишь в том, в какой последовательности представители этих гильдий выходят на городские шествия. В середине XVIII столетия порядок процессий был таким: первыми шли суконщики, затем бакалейщики, галантерейщики, скорняки, трикотажники и, наконец, ювелиры. После 1776 г. первое место в этой иерархии суконщикам пришлось разделить с галантерейщиками, второе осталось за бакалейщиками, на третьем оказались объединенные в одну гильдию трикотажники, скорняки и шляпники, на четвертом – ювелиры и золотобои, на пятом – производители газовых тканей и ленточники, на шестом – виноторговцы. Окончательно ремесленно-торговые корпорации были упразднены в 1791 г. в ходе Французской революции.

Мясник. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.

Мастерская сапожника. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.

Консульский суд заседал в здании близ церкви Сен-Мерри, причем решения в нем принимались без всякой волокиты, намного быстрее, чем, например, в городской судебной палате Шатле. На протяжении XVIII в. компетенция консульского суда постепенно расширялась. В 1719 г. консулам были поручены дела о банкротствах, прежде находившиеся в исключительном ведении Шатле, а с 1740 г. они начали разбирать процессы, связанные с учреждением или упразднением тех или иных торговых объединений. Анализ этих судебных дел позволяет проследить динамику коммерческой активности в Париже и сделать вывод о том, что за экономическим подъемом 1740–1755 гг. последовал спад, который длился 15 лет. Затем в 1775–1779 гг. наступило заметное улучшение, а за ним – очередной упадок.

Подготовка профессионалов и доступ к званию мастера – мастерскому патенту – строго регламентировались корпорациями, а условия обучения тому или иному ремеслу очень разнились. Поэтому у семнадцатилетнего сына книготорговца, отданного матерью в обучение к собрату по ремеслу его покойного отца, судьба складывалась иначе, чем, к примеру, у десятилетней девочки, попавшей в помощницы к продавщице искусственных цветов. Оба они во время ученичества жили в собственных семьях, оба приобщались к ремеслу бесплатно. Однако ученик книготорговца, согласно уставу своей корпорации, по окончании обучения должен был пройти испытания, доказать, что «овладел в надлежащем объеме латынью и умеет читать по-гречески», и только после этого мог претендовать на звание мастера. А маленькой продавщице цветов на это рассчитывать не приходилось, поскольку никакие регламенты не обязывали хозяйку обучать девочку правилам подбора цветов в искусственных букетах. Отец, готовый выложить 250 ливров за трехлетнее обучение сына у шорника, рассчитывал, что со временем тот станет мастером и будет неплохо зарабатывать изготовлением седел и упряжи. Но бедная прачка с улицы Гобеленов, получившая от торговца сукном 728 ливров в качестве оплаты труда ее сына, отданного на четыре года ему в ученики, заранее знала, что ее отпрыск скорее всего так и останется подмастерьем.

Ученик не мог стать мастером, не проработав определенного количества лет подмастерьем в мастерской или помощником в лавке. По истечении ученичества, которое у печатников и галантерейщиков длилось три года, у стекольщиков – шесть, а у ювелиров – восемь лет, молодой человек должен был продемонстрировать гильдии свое умение и оплатить патент мастера. Его цена в разных корпорациях была различной и зависела от социальных и материальных преимуществ, которые открывались перед новичком. К примеру, в 1776 г. бакалейщик-аптекарь должен был заплатить за звание мастера 5000 ливров, суконщик – 3200, ювелир – 2400, галантерейщик – 1700, торговец трикотажем – 1500, печатник – 1000, виноторговец – 800, полировщик клинков – 500, а чесальщик, корзинщик или швея – всего 200 ливров.

Уставы корпораций предусматривали льготные условия обучения для сыновей мастеров, особенно если эти мастера входили в состав жюранд. В таких случаях дети могли приобщаться к ремеслу прямо под крылом родителей или даже вовсе миновать стадию ученичества – такое допускалось у ювелиров. Здесь, естественно, возникала почва для злоупотреблений, и полиция пыталась бороться с ними, однако исключения из правил все же практиковались, причем не только для сыновей мастеров, но и для их зятьев, а также для подмастерьев, женившихся после смерти хозяев на их вдовах, короче говоря – для всех потенциальных наследников дела. Так жюранды пытались содействовать тому, чтобы передача ремесленных мастерских или лавок из рук в руки происходила в первую очередь по семейной линии. Новых членов в свое профессиональное сообщество гильдии принимали с большим пристрастием. Чтобы не нарушать равновесие внутри корпорации и не раздувать конкуренцию, жюранды обычно фиксировали специальными квотами общую численность действующих мастеров или количество ежегодно выдаваемых патентов.

Гильдия ювелиров возникла в 1268 г. К середине XVII в в столице трудились 425 мастеров, но поскольку конкуренция среди них была особенно высокой, жюранда решила принимать на обучение только сыновей уже действующих мастеров, чтобы постепенно снизить общую численность до 300 человек. Гильдия зародилась на острове Сите, но в поисках состоятельной клиентуры постепенно перебралась на правый берег Сены и заняла квартал вблизи моста Менял: близость к реке обуславливалась особенностями технологического процесса, к тому же плавильни ювелиров были пожароопасны. Это отразилось и в современной топографии Парижа, набережная Ювелиров (набережная Орфевр) проходит по юго-западному краю Сите, вдоль малого рукава Сены, а улица Ювелиров (улица Орфевр) расположилась на правом берегу, за набережной Межисри.

Ювелирная мастерская. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1771 г.

В средневековой Франции производитель хлеба поначалу назывался talmellier, от франкского tarewamelo – «пшеничная мука». Слово boulanger (булочник), появившееся в XIII в., но получившее широкое распространение позднее, восходило к слову bolengarius, обозначавшему на средневековой латыни того, кто выпекает круглый хлеб. Удлиненную форму хлеб приобрел лишь в XVII в. Корпорация булочников оформилась в 1268 г., а ее последний регламент был утвержден в 1746 г. В соответствии с ним мастером-булочником мог стать человек не младше 22 лет, непременно исповедующий католичество. Соискатель патента обязан был получить в полиции сертификат о своей благонадежности и иметь справку о том, что он не страдает болезнями, передающимися контактным путем. Он должен был пройти трехлетнее ученичество, еще три года проработать подмастерьем и, наконец, представить на суд гильдии образец своего мастерства, «превратив в хлебные изделия и различные сорта хлеба три сетье муки».

Мастерская булочника (пекарня). Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1763 г.

Если большинство корпораций предоставляли «своим» льготные условия обучения, то парижские книгоиздатели и книготорговцы шли иным путем: они превратили ученичество в формальность, обусловленную уплатой пошлины. Конечно, это не значит, что двери в гильдию были открыты для каждого, кто располагал средствами, однако именно так в свое время взошла звезда одного из самых известных парижских издателей того времени – Шарля Жозефа Панкука. Решив перебраться в столицу и сделать карьеру в книжном деле, этот лилльский коммерсант заручился поддержкой всесильного директора Королевской палаты книгопечатания и книготорговли Мальзерба и по его протекции номинально поступил в обучение к издателю «Энциклопедии» Андре Франсуа Ле Бретону. Фиктивный контракт об учебе был заключен 26 августа 1762 г., но уже 2 сентября Панкук был принят в мастера, уплатив, помимо стоимости патента, дополнительные 400 ливров за «сокращение срока ученичества».

Во второй половине столетия парижская гильдия книгоиздателей и книготорговцев заботилась не столько о закреплении за своими членами исключительного права продажи печатной продукции, сколько о распределении функций между 36 издателями-книготорговцами и обычными книготорговцами – хозяевами книжных лавок, занимавшимися только сбытом, но не производством книг. К числу последних относились, например, Жозеф Мерлен и Пьер Прюданс Брюне, специализировавшиеся на нелегальном ввозе во Францию «философических» книг, изданных за границей. Существование таких книгопродавцев позволяло корпорации выстраивать гибкую политику и обходить некоторые цензурные препоны. Так, в 1781 г. гильдия добилась негласного разрешения на ввоз и распространение формально запрещенной во Франции «Истории обеих Индий» аббата Рейналя. Книги, привезенные из-за границы, складировались в самом центре столицы (на чердаках Пале-Руаяля) и так ловко развозились по книжным лавкам, что ни власти, ни крупные издатели, финансировавшие эту коммерческую операцию – Ступ и тот же Панкук, – не были скомпрометированы.

Государство активно использовало корпоративную систему для пополнения казны. Так, королевский эдикт 1765 г. создал в гильдии цирюльников, парикмахеров и банщиков 34 новых места для мастеров. Каждое стоило 1800 ливров, так что общий доход казны только от этой операции составил 61 200 ливров. Случалось, гильдии делали королю и щедрые подарки. Например, в 1759 г. «шесть корпораций» преподнесли королю 514 тыс. ливров, а два года спустя дали еще 700 тыс. на постройку 74-пушечного линейного корабля.

Некоторую угрозу корпоративному единству представляли специалисты «высокого полета», особенно из числа тех, кто работал в сфере производства предметов роскоши. Первый потребитель этой продукции – король – не слишком считался с уставами гильдий и часто предоставлял тем или иным ремесленникам различные льготы. Так, неслыханными привилегиями (в том числе и в подготовке учеников) пользовались мастера королевской мануфактуры Гобеленов (названа по фамилии семейства парижских ткачей и красильщиков, у которого было выкуплено для нее помещение) и ювелиры Большой галереи Лувра. Более четверти всех парижских ювелиров вообще не подлежали контролю со стороны своей жюранды. Такие выдающиеся мастера золотых дел, как Тома Жермен или Никола Бенье, чувствовали себя защищенными от зависти собратьев по ремеслу, поскольку их изделия прямиком отправлялись в Версаль или отсылались во дворцы других европейских монархов. Жаку Рётье – ученику Бенье и его зятю – в 1772 г. даже было пожаловано дворянское звание! Там, где начиналось высокое искусство, полномочия жюранд обычно заканчивались: они могли контролировать лишь обычных мастеров.

Ремесленники, трудившиеся нелегально, без официального статуса, также представляли собой угрозу монополии корпораций. Если такого надомника накрывала полиция, он мог очутиться в тюрьме и лишиться всех орудий своего труда. Правда, иногда гильдии довольствовались тем, что налагали на нарушителя штраф, а в отдельных случаях даже соглашались принять его в свои ряды – при условии выплаты полной стоимости мастерского патента. Однако эти надомные работники были слишком бедны, чтобы вступать в гильдию. Впрочем, мастера сами порой нарушали устав и тайком нанимали «левых» помощников: их труд оплачивался гораздо ниже, чем труд официальных подмастерьев. В 1767 г. одна из парижских вышивальщиц, получив большой заказ на отделку гвардейских мундиров, привлекла к его исполнению нескольких «посторонних» работниц. Когда дело открылось, синдики ее гильдии пожаловались в полицию, сформулировав претензии к нарушительнице следующим образом: «Эта вдова отдала предпочтение чужакам перед мастерами своей гильдии не столько по причине недостатка в последних, сколько из желания заработать на своем предприятии побольше денег: она наняла людей, труд которых обходится дешевле, поскольку они не платят государству за место в гильдии».

Конкуренция такого рода считалась недобросовестной, поскольку ремесленники, не входившие в состав гильдий, не платили за патенты, не вносили корпоративных взносов, не контролировались жюрандами и работали в таких местах, куда синдики попросту не имели доступа. К примеру, целая группа подпольных сапожников на протяжении многих лет укрывалась за стенами командорства ордена Иоанна Латеранского (Сен-Жан-де-Латран), расположенного на левом берегу Сены. Приют ремесленникам-нелегалам давали аббатство Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу, приорат Сен-Дени-де-ла-Шарт на острове Сите, приорат Сен-Мартен-де-Шан на правом берегу. Вне корпоративной системы находились практически все мастеровые Сент-Антуанского предместья, поскольку этот квартал был включен в черту города довольно поздно. Жюранды боролись с «неправильными» мастерами как могли. Так, в 1743 г. мебельщикам удалось добиться запрета на использование городских перевозчиков для доставки в центр столицы изделий, изготовленных в Сент-Антуанском предместье: заказчикам, обращавшимся к тамошним мастерам, приходилось самим заниматься перевозкой диванов и кресел. Но то был временный успех гильдии, медленно, но неуклонно утрачивавшей контроль за рынком.

Торговка яблоками. Художник Э. Бушардон. Середина XVIII в.

К концу Старого порядка ремесленным и торговым корпорациям становилось все труднее защищать свои привилегии, ибо сами они состояли из слишком разнородных элементов, интересы которых все чаще входили в противоречие друг с другом. За общим фасадом скрывалось колоссальное имущественное неравенство. Так, Жан Рампоно в 1784 г. смог продать свой знаменитый трактир на улице Сен-Лазар за 16 825 ливров, тогда как его более скромный конкурент с улицы Кокнар (ныне улица Ламартина) получил от продажи своего заведения лишь 981 ливр. Лавка бочара на улице Монмартр в 1782 г. стоила 6000 ливров, а галантерейный магазинчик на улице Бу-дю-Монд (ныне улица Леопольда Беллана) и бакалея на улице Монмартр оценивались в два раза дешевле. Стоимость маленьких бакалейных, гончарных или бумажных лавок в предместье Пуассоньер не превышала в 1784 г. 1180 ливров, зато булочные в предместье Сен-Марсо накануне революции уходили за 5–6 тысяч, а большие запасы муки и дров и вовсе могли утроить эту цену.

Тем не менее некоторые парижские коммерсанты весьма преуспевали, быстро достигая богатства и почета. Семейству бакалейщиков Поше удалось добиться этого на протяжении жизни всего двух поколений. Поше начали с небольшой лавки на улице Монмартрского рва (ныне улица Абукир); в 1765 г. они уже основали солидное семейное предприятие с капиталом в 300 тыс. ливров; а в 1779 г. один из Поше стал эшевеном (городским советником) и сумел выдать свою дочь замуж за офицера-дворянина, которому покровительствовал сам министр Морепа.

Еще более ошеломляющую карьеру проделал уже упоминавшийся издатель Панкук. Его восхождение кажется особенно стремительным на фоне разорения его конкурентов: на создание «империи Панкука» ушло всего десять лет. В 1762 г. он прибыл в Париж, не имея, по его словам, ни средств, ни друзей (последнее не вполне соответствовало действительности, связи у него были очень влиятельные), и к тому же обремененный долгом в 500 луидоров. Но уже в 1766 г., при заключении брачного контракта, издатель оценивал свою собственность в 500 тыс. ливров, причем почти вся эта сумма была вложена им в дело. Приобретение книжного магазина в столице обошлось ему в 100 тыс. ливров. Столько же стоил особняк на улице Пуатевен, в котором он обосновался сам и разместил свое издательство. Еще большую сумму он выложил за выкуп издательских привилегий у своих собратьев по ремеслу. Продукция Панкука не всегда отличалась высоким полиграфическим качеством, зато он отлично умел торговать и не упускал малейшей возможности для извлечения прибыли. Можно смело утверждать, что Панкук был первым настоящим магнатом французского книгоиздания.

Не всем из 3–4 тысяч парижских коммерсантов сопутствовала такая удача. Многие с трудом сводили концы с концами и о собственной лавке лишь мечтали, ведь торговые помещения приходилось арендовать. Те же, кому не хватало средств на аренду магазина или на оплату постоянного места на рынке, раскладывали свои нехитрые товары прямо на улице. Печатной продукцией часто торговали вразнос: на набережных и на мосту Сен-Мишель постоянно крутились мальчишки, предлагавшие прохожим то потрепанные книги, то свеженапечатанные брошюры и памфлеты. То тут, то там можно было наткнуться на лоточника, сбывавшего прохожим разную мелочь. Каждый, кто вливался в пеструю компанию передвижных продавцов и ремесленников, должен был заручиться согласием городских властей, разумеется, не бесплатным, поэтому юному подмастерью-переплетчику, который хотел поставить свой лоток возле моста Мари, надо было получать разрешение прево парижских торговцев и городского архитектора.

Сооружение стационарных ларьков на парижских улицах было формально запрещено: все уличные прилавки на ночь требовалось разбирать. Однако ночной дозор, призванный следить за исполнением этого предписания, нередко закрывал глаза на нарушения, ибо в часы, свободные от уличных обходов, стражники и сами охотно приторговывали. Время от времени городские власти допускали некоторые послабления, потом внезапно начинали «закручивать гайки». Так, ордонанс от 28 августа 1776 г. в одной из своих статей разрешал небогатым торговцам выставлять товар прямо на улицах в относительно малолюдных местах. И хотя для этого требовалось получить согласие генерального лейтенанта парижской полиции, количество складных прилавков на парижских перекрестках резко возросло. Несколько лет спустя городскую стражу передали под начало эльзасского офицера, мало знакомого с реалиями столичной жизни, он повел борьбу со всеми, кто «торгует под открытым небом, выставляя товары на столах, лотках или в корзинах». Наступление на лоточников периодически возобновлялось, и к середине 1780-х гг. мелочная торговля с парижских улиц почти исчезла. Конечно, владельцы процветающих магазинов лишь радовались устранению «незаконных» конкурентов, однако можно не сомневаться, что усердие властей имело своим следствием существенное ухудшение социального климата в Париже накануне революции.