Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 25 страниц)

Зато общение с Дидро оказалось очень тесным. Они часто вместе обедали и долго беседовали, обсуждая важные общественно-политические вопросы и споря друг с другом. «Все мне нравилось в Дидро, даже его горячность, – писала она много лет спустя. – Его искренность, неизменная дружба, проницательный и глубокий ум, внимание и уважение, которые он мне всегда оказывал, привязали меня к нему на всю жизнь». Вспоминал эти встречи и сам философ:

Княгиня Дашкова – русская душой и телом <…>. Она отнюдь не красавица <…>. Печальная жизнь отразилась на ее внешности и расстроила здоровье. В декабре 1770 года ей было двадцать семь лет, но она казалась сорокалетней <…>. Это серьезный характер. По-французски она изъясняется совершенно свободно. Она не говорит всего, что думает, но то, о чем говорит, излагает просто, сильно и убедительно. Сердце ее глубоко потрясено несчастьями, но в ее образе мысли проявляются твердость, возвышенность, смелость и гордость. Княгиня Дашкова любит искусства и науки, она разбирается в людях и знает нужды своего отечества. Она горячо ненавидит деспотизм и любые проявления тирании.

В тот раз Дашкова провела в столице Франции всего семнадцать дней. Затем она отправилась на юг, в Экс-ан-Прованс, оттуда – в Женеву и в Ферней, к Вольтеру. Однако отношения с Дидро не прервались и поддерживались перепиской. Когда в конце 1773 г. Дидро появился в Петербурге, он слал Дашковой в Москву сердечные письма. Вновь они увиделись лишь в 1780 г. Это снова произошло в Париже, во время второго заграничного путешествия княгини. На этот раз Дашкова приехала под своим именем, получила приглашение в Версаль на прием к королю, посещала салоны, общалась с писателями, художниками и учеными. «С невыразимой радостью я увидела Дидро, поцеловавшего меня с той теплой сердечностью, которою отличались его отношения к друзьям», – вспоминала она. Возобновились дружеские беседы: философ навещал ее почти ежедневно. Благодаря ему она вновь встретилась с автором знаменитого конного памятника Петру I скульптором Фальконе и его ученицей Колло, которых знала по Петербургу. Спустя четыре года Дидро умер. «Я оплакивала его смерть и до последнего дня моей жизни буду жалеть о нем, – писала Дашкова. – Этого необыкновенного человека мало ценили; добродетель и правда были двигателями всех его поступков, а общественное благо было его страстною и постоянною целью».

В ноябре 1781 г. в поездку по Европе, продлившуюся целый год, отправились великий князь Павел Петрович и великая княгиня Мария Федоровна. Хотя великокняжеская чета путешествовала под именами графа и графини Северных, их имена ни для кого не были секретом: за вояжем наследника российского престола и его супруги следили все газеты.

Миновав польские земли и немецкие княжества, Павел Петрович и Мария Федоровна в сопровождении свиты добрались до Вены. Далее последовали яркие итальянские впечатления – Венеция, Неаполь, Рим, Флоренция, Турин. Наконец, в конце весны 1782 г. путешественники прибыли во Францию. Месяц, проведенный ими в Париже, стал венцом всей поездки.

Портрет великого князя Павла Петровича. Художник П. Батони. 1783 г.

Портрет великой княгини Марии Федоровны. Художник П. Батони. 1783 г.

Российскому посланнику Ивану Сергеевичу Барятинскому пришлось столкнуться с серьезными трудностями. Дело в том, что Павел уведомил главу миссии, что не желает останавливаться в посольской резиденции и предпочитает занять отдельный дом. Однако снять «партикулярный» особняк в Париже всего на месяц оказалось делом совершенно невозможным. Владельцы домов предлагали просторные апартаменты, но не соглашались выселять остальных жильцов в обмен на удовольствие предоставить наследнику российской короны весь особняк целиком. Отказ одним постояльцам ради других, пусть более знатных, настолько подрывал доверие квартиросъемщиков, что парижские домовладельцы, в свое время оказавшие подобное гостеприимство датскому королю Кристиану VII и императору Священной Римской империи Иосифу II, также путешествовавшим «инкогнито», после отъезда именитых гостей так и не смогли найти новых жильцов и разорились. Проблема оказалась абсолютно неразрешимой, и Павлу с супругой пришлось довольствоваться парижским домом самого Барятинского.

Граф и графиня Северные со свитой прибыли в Париж 18 мая 1782 г. В Фонтенбло их торжественно встретил посланец Людовика XVI маркиз Монморен, передавший путешественникам официальное королевское приветствие. Отдохнув с дороги в особняке Барятинского, великокняжеская чета на следующий день отправилась в Версаль, где им временно отвели апартаменты принца Конде. Павел Петрович и Мария Федоровна были представлены всей королевской семье, а затем нанесли визиты каждому из ее многочисленных членов по отдельности, посетив также наиболее именитых и влиятельных вельмож.

Павел неоднократно встречался с королем и его министрами, но, исполняя волю императрицы, никаких переговоров не вел, да и вообще серьезных политических вопросов в беседах не касался. 24 мая великокняжеская чета осмотрела церковь Св. Женевьевы, затем побывала в Сорбонне и в коллеже Четырех наций, а вечером присутствовала на спектакле в Опере. 25 мая они посетили больницу Отель-Дьё, осмотрели Люксембургский дворец, мастерскую художника Грёза, посмотрели спектакль в «Комеди Франсез» и нанесли визит Д’Аламберу. Весь день 26 мая был посвящен светским визитам, а вечером в резиденции графа и графини Северных появился Бомарше: по просьбе высоких гостей он прочел им возмутившую короля, но пользовавшуюся успехом в салонах комедию «Женитьба Фигаро». Утро 27 мая они провели в Версале, где Мария Антуанетта давала в их честь завтрак во дворце Трианон, а по возвращении в столицу посетили заседание Французской академии. Барятинский докладывал Екатерине II:

По приезде к оной у кареты встретили Их Высочеств два члена той Академии, а в сенях – Директор оной кардинал князь Луи де Роган со всеми находившимися членами. В заседании читали три пьесы. Ла Гарп читал две в стихах, одну – сделанную на прибытие Его Высочества сюда, а другую – эпитру к графу Шувалову из Лиона; а третью пьесу читал аббе Арно в прозе – Портрет Юлия Цезаря. По окончании заседания Даламбер, яко секретарь оной Академии, поднес Их Императорским Высочествам и всем с ними находящимся в свите особам обыкновенный Академический Жетон.

Там же в Трианоне 6 июня королева устроила для высоких гостей ночной праздник. Вообще парижская программа великокняжеской четы оказалась весьма насыщенной. Важным ее пунктом был визит в Королевскую библиотеку: в отчете хранителей говорилось, что Павел Петрович и Мария Федоровна провели там два часа, ознакомились с отделами печатных и рукописных книг, а также посетили Кабинет эстампов, Кабинет медалей и мастерскую скульптора Гудона. Не были забыты Лувр и Пале-Руаяль, Дом Инвалидов и Военная школа, Военный и Морской архивы, а также Архив иностранных дел. Великокняжеская чета побывала в Королевском ботаническом саду, на шпалерной фабрике и на фарфоровой мануфактуре в Севре, посетила дворец Шантийи, присутствовала на спектаклях Театра итальянской комедии, встречалась с художниками, участвовала в королевской псовой охоте, не говоря уже о бесконечной веренице балов, званых обедов и ужинов.

Ночной праздник, устроенный королевой в Трианоне для графа и графини Северных. Художник Г. Робер. 1782 г.

Граф и графиня Северные произвели благоприятное впечатление на Людовика XVI и Марию Антуанетту. После их отъезда 19 июня король заверял Барятинского, что «очарован знакомством» с наследником русского престола, а королева сообщала своему брату, австрийскому императору Иосифу II, что Павел, «кажется, очень образован, знает имена и произведения всех наших писателей». Восторженно принимала русских путешественников и парижская толпа, падкая на знаменитостей. Барятинский сообщал, что при посещении Театра французской комедии «публика, только что узрив Их, неоднократно плескала в ладоши, а как изволили Они выходить из театра, то не токмо по всем крышам, но и по всей площади перед театром столько было народу, что ни пройти, ни проехать почти не было возможно, и весь народ плескал в ладоши».

Портрет Марии Антуанетты, королевы Франции. Художник Э. Виже-Лебрен. 1783 г.

Иначе сложилось путешествие в Париж у Алексея Бобринского – внебрачного сына Екатерины II и Григория Орлова. Он отправился в Grand Tour в середине 1780-х годов после окончания Сухопутного шляхетного кадетского корпуса. Путешествовал он в компании товарищей по учебе Николая Свечина и Алексея Болотникова, а также в сопровождении наставников – Алексея Михайловича Бушуева и Николая Ивановича Борисова. Программу вояжа составил И. И. Бецкой. Совершив довольно большое турне по России, молодые люди выехали в Европу и к февралю 1785 г. добрались до столицы Франции. Путешествие было бурным: его участники постоянно конфликтовали между собой. Бобринский безостановочно сорил деньгами, делал долги и вообще вел себя легкомысленно, вызывая беспокойство матери. В Париже молодого человека должен был опекать российский посланник И. М. Симолин. Дипломат свел Бобринского с кругом соотечественников и представил парижскому бомонду. Однако чопорное светское общество мало привлекало двадцатитрехлетнего юношу, который тянулся к компаниям повеселее.

Дневник Бобринского, наиболее полное издание которого было подготовлено С. А. Козловым, запечатлел то, чем была наполнена его парижская жизнь. «Образовательная» и «культурная» программа занимали в ней совсем немного места. Тем не менее он осмотрел коллекции Лувра, дважды посетил Ботанический сад, заглянул в парижскую Обсерваторию и даже занимался там астрономическими наблюдениями. В дневнике осталась глубокомысленная запись: «Юпитер имеет две полосы около себя. Сатурн – еллиптическую фигуру. Венера – беспрестанно трясется и часть не доставала ее, Марс – красен». Познакомился он и со знаменитой школой для глухонемых, организованной аббатом де л’Эпе. «Это было нечто примечательное, – признавался Бобринский, – так как они пишут все, что только им показывают, и у них между собой существует язык знаков, который представляется человеку, который не привык это видеть, очень странным. В другой комнате было много аббатов из разных стран, которые изучали метод их обучения, а их учителем была глухонемая девочка. Это было очень смешно».

Но в целом молодой человек не слишком изнурял себя самообразованием, предпочитая ему развлечения. Много времени занимали прогулки. По Елисейским полям, бульвару или Булонскому лесу Бобринский обычно катался верхом или в кабриолете, а в саду Тюильри и в Пале-Руаяле совершал пеший променад. Часто заглядывал в театры и с удовольствием посещал кофейные дома, где пристрастился к горячему шоколаду и чтению газет. Ходил по книжным лавкам. Время от времени в его дневнике появлялись записи о необычных зрелищах. К примеру, 16 августа 1786 г., в день Св. Роха, Бобринский наблюдал ежегодное шествие членов городского Совета: «Поехал в церковь Сан-Рок, где музыка была. Оттуда, как процессия вышла, поехали мы в церковь Нотр-Дам процессию смотреть, где парламентские члены были пешком, несли Богородицу в дом ея». 17 октября он присутствовал на шествии, связанном с освобождением из арабского плена христиан: «Поехал посмотреть церемонию выкупленных из Алжира, попавших в рабство. Они выкуплены двумя монастырями, а число выкупленных 13 человек, все мужескаго пола. Они еще два дня будут ходить по городу с великою церемониею». Он даже наблюдал за казнью: осужденного «зажгли живаго за то, что покрыть хотел воровство свое пожаром». По рассказу Бобринского, «великий дождь был в то самое время, как приготовили сжигать человека. Град и гром продолжался около ¾ часа. Всего народа перемочило так, что по месту реки текли, и принуждены солому, которую приготовили, переменить. Мы наверху были у одной женщины в 4-м [этаже, в] покоях, откуда всю эту жестокую церемонию в сем столь славном, человеколюбием прославленном народе смотрели».

В Париже Бобринский свел опасное знакомство с известными авантюристами – маркизом Вертейяком и Джузеппе Бальзамо, выступавшим под именем графа Калиостро. Много времени он проводил за карточной игрой и за бильярдным столом, время от времени попадал в разные переделки, а однажды даже оказался за решеткой, хотя и ненадолго. Не обошлось и без любовных приключений. «Предмет» (имя молодой дамы дневник не сохранил) оказался с характером: скандалы и драки случались систематически. Вот несколько характерных дневниковых записей: «Она безпрестанно врет и ложь на лжи у ней всегда». «Разбранила меня. Стакан кинула в меня. Стол разломила, так что в голову бутылкою чуть не бросила. Вчера с нею фабрику стеклянную смотрел. После у Николе были в комедии». «Крик и битье продолжались целыя два часа: для чего так поздно пришел, где был и прочая брань». «Побранились мы жестоко под вечер, и она била, и я ее бил, но, слава Богу, кончилось без срама».

До Екатерины долетали все более тревожные слухи, и она попросила своего парижского корреспондента Гримма, пользовавшегося ее полным доверием, разузнать, как в действительности обстоят дела. Гримм посетил молодого человека в его квартире на улице Ришелье и поначалу послал императрице обнадеживающий ответ: молодой человек отнюдь не глуп и даже неплохо образован. Правда, он азартен и много играет, но обычно ограничивает себя в проигрыше. Правда, он прибил хлыстом прохожего и в завязавшейся потасовке лишился своего кабриолета, но вскоре кабриолет вернули. Правда, за ним следит полиция, но она следит за всеми иностранцами. Правда, он связался с строптивой девицей, но это издержки молодости. Однако вскоре тональность писем Гримма изменилась: карточные и бильярдные долги Бобринского росли с угрожающей быстротой. При этом собственных денег он не имел и на наличные не играл, но завсегдатаи игорных «академий» знали, с кем имеют дело, и подбивали азартного юношу на игру под честное слово. Гримм понял, что затянувшееся пребывание в Париже приносит юноше больше вреда, чем пользы. Он посоветовал Екатерине поскорее вернуть Бобринского на родину и пристроить к какому-нибудь делу.

В октябре 1787 г. Бобринский наконец покинул Париж и отправился в Англию, где посланник граф С. Р. Воронцов должен был сообщить ему о дальнейших планах императрицы на его счет. Гримм и Симолин, вероятно, вздохнули с облегчением, скинув с себя груз этой ответственности. За время пребывания в столице Франции молодой человек ухитрился проиграть 280 тысяч ливров. Долги покрыла Екатерина.

В заключение расскажем еще об одном знаменитом путешественнике, который оставил любопытные, хотя во многом несправедливые суждения о Париже второй половины XVIII века – о писателе и драматурге Денисе Ивановиче Фонвизине. В августе 1777 г. он повез свою жену, Екатерину Ивановну, страдавшую от солитера, на юг Франции, где местные врачи должны были помочь ей «выгнать червя». Миновав Польшу, Саксонию и германские княжества, супруги въехали во Францию через Эльзас, оставили за собой Страсбург, Безансон и Лион и к концу ноября добрались до Монпелье. Лечение заняло всю зиму и оказалось успешным. Чета собиралась продолжить укрепление здоровья на водах в Спа, курортном городке возле Льежа. Путь туда лежал через столицу Франции. В начале марта 1778 г. Фонвизины прибыли в Париж и провели там пять месяцев.

Д. И. Фонвизин. Гравюра А. Дейнерта. XIX в.

Как и большинство путешественников того времени, писатель вел дорожный дневник, но до нас он не дошел. Зато сохранилось около двух десятков писем, которые Фонвизин посылал в Россию сестре, Федосье Ивановне Аргамаковой, и друзьям – генералу в отставке графу Петру Ивановичу Панину и Якову Ивановичу Булгакову, писателю и дипломату. Сам автор предназначал эти письма для печати, и с некоторыми купюрами они составили так называемые «Записки первого путешествия».

В отличие от многих соотечественников, приезжавших во Францию убежденными галломанами и за время путешествия лишь укреплявшихся в своей любви к этой стране, Фонвизин изначально смотрел на нее критически. Личное знакомство только усугубило его скепсис: «Пребывание мое в сем государстве убавило сильно цену его в моем мнении. Я нашел доброе гораздо в меньшей мере, нежели воображал, а худое в такой большой степени, которой и вообразить не мог». Столь же критичен оказался писатель и в своем восприятии Парижа – этого «мнимого центра человеческих знаний и вкуса».

Конечно, столица Франции поразила его своими масштабами, своим вселенским замахом. Он писал Панину: «Париж может по справедливости назваться сокращением целого мира». То, что жители этого города «считают его столицею света, а свет – своею провинцией», казалось ему забавным самохвальством, но он и сам признавался сестре: «Париж отнюдь не город, его поистине назвать должно целым миром». Вот только воспользоваться его безграничными возможностями мог далеко не каждый: «Кто сам в себе ресурсов не имеет, тот и в Париже проживет, как в Угличе», – посмеивался Фонвизин, проговариваясь, что и сам иногда зевал там от скуки.

Хотя наш путешественник употреблял все свое время «на осмотрение» города, мы не найдем у него «туристических» описаний. «Париж Фонвизина» лишен привычных архитектурных и исторических очертаний, словно в нем нет ни Лувра, ни Сорбонны, ни собора Богоматери… Мельком упомянуты лишь некоторые ориентиры – Новый мост, Пале-Руаяль, Дом Инвалидов. По-настоящему занимали писателя не памятники, а общая атмосфера города и его жители, однако ни то, ни другое не пришлось ему по душе. В результате его письма оказались наполнены язвительной и часто необоснованной критикой, сбивавшейся временами на настоящее брюзжание. Фонвизин без устали подчеркивал, что если в Париже и встречается что-нибудь хорошее, то оно непременно соседствует с дурным и варварским; что прекрасные особняки стоят бок о бок с богадельнями; что простой люд живет в исключительной бедности и вынужден постоянно мошенничать; что чуть ли не ежедневно здесь происходят жестокие публичные казни…

Парижан Фонвизин изобразил эгоистами, пренебрегающими такими ценностями, как дружба, честь или сострадание к ближнему. «Пустой блеск, взбалмошная наглость в мужчинах, бесстыдное непотребство в женщинах, другого, право, ничего не вижу». Упрекая жителей французской столицы в легкомыслии, Фонвизин писал, что их внимание беспрестанно перелетает с одного предмета на другой, задерживаясь на всяких пустяках. Впрочем, столь же язвительно писатель отзывался и о собственных соотечественниках, обосновавшихся в столице Франции: его возмутил беспорядочный образ жизни «русских парижан».

В Париже путешественник встречался со многими знаменитостями. Он познакомился с Д’Аламбером, Мармонтелем и Тома, видел Вольтера, собирался нанести визит Руссо. Он был приглашен на заседание Французской академии и выступил с сообщением о свойствах русского языка в собрании Общества писателей и художников. Тем не менее Фонвизин совсем не чувствовал себя польщенным этим вниманием. Он несправедливо обвинял просветителей в корыстном заигрывании с русской императрицей и не стеснялся в выражениях, раздавая французским писателям нелестные эпитеты, переходящие в брань: Руссо он именовал «уродом», Вольтера называл «чудотворцем», Дидро – «шарлатаном», а Мармонтеля и Тома – «вралями». Особенно досталось Д’Аламберу, в котором Фонвизин увидел «премерзкую фигуру и преподленькую физиономию». Пожалуй, единственное, что он оценил в Париже по достоинству – это театр. «Спектакли здесь такие, каких совершеннее быть не может. Трагедия после Лекеня, Клеронши, Дюменильши, конечно, упала; но комедия в наилучшем цвете. Опера есть великолепнейшее зрелище и целом свете. Итальянский спектакль очень забавен».

«Записки первого путешествия» резки и предвзяты, но читать их интересно. Описание триумфальной встречи Вольтера, вернувшегося в столицу незадолго до смерти, театральные впечатления, беглые уличные зарисовки и остроумные наблюдения сглаживают неприятное впечатление от излишней резкости суждений и спесивой ворчливости тона.

Портрет Мишеля Этьена Тюрго, прево парижских торговцев. Художник М. Ван Лоо. Около 1733–1736 гг.

Париж эпохи Просвещения на «плане Тюрго»

Пьер Прион, уроженец Лангедока, посетивший столицу Франции осенью 1738 г., в своих мемуарах оставил поразительное по своей детальности описание ее:

Париж может гордиться тем, что имеет девятьсот пятьдесят улиц с примерно двадцатью двумя тысячами домов, освещенных пятью тысячами пятьюстами тридцатью двумя фонарями <…>, сорок четыре коллежа, двадцать шесть больниц, одиннадцать семинарий, восемь замков, более ста больших общественных зданий, пятьдесят общественных фонтанов, восемь ворот или триумфальных арок, двенадцать мостов, двенадцать рынков, двадцать пять пристаней, пятьдесят две скотобойни, пятьдесят рыбных лавок, четыре беспошлинных ярмарки, двадцать пять водопоев для лошадей, сорок пять клоак, восемьдесят две тачки для вывоза нечистот, восемь общественных садов, шесть королевских академий, четыре публичных библиотеки и тридцать судов для отправления правосудия.

Почти одновременно с этим свидетельством мемуариста в 1739 г. появилось свидетельство иного рода, которое донесло до нас не словесный, а зрительный, но не менее детальный образ столицы Франции – так называемый «план Тюрго». Строго говоря, это не просто план, а «изометрическое» изображение города с высоты птичьего полета: все его постройки – церкви, дворцы, особняки дома – словно «вырастают» из плоскости улиц и площадей и предстают перед нами в трех измерениях, с прорисованными фасадами и крышами. Целиком этот шедевр картографического искусства воспроизведен внутри суперобложки нашей книги. Мы попробуем хотя бы рассказать о нем, используя его факсимильное издание, напечатанное в 1989 г. по оригиналу из библиотеки Аугсбургского университета.

Имя Тюрго знакомо многим – видный физиократ Анн Робер Тюрго при Людовике XVI занимал важные административные посты, а в 1774–1776 гг. был генеральным контролером финансов и пытался проводить серьезные экономические реформы. Однако знаменитый план Парижа связан не с ним, а с его отцом Мишелем Этьеном Тюрго. Этот представитель «дворянства мантии», магистрат Парижского парламента, в 1729 г. был назначен Людовиком XV на должность прево торговцев – главы парижского муниципалитета. На своем посту он успел многое: при нем была перекрыта Большая клоака на правом берегу Сены; благоустроена набережная Орлож на острове Сите; выстроен мол на восточной оконечности острова Лувье для защиты берегов от ледохода; возведен новый общественный питьевой фонтан на улице Гренель.

Именно Мишель Этьен Тюрго заказал архитектору Луи Бретезу, автору трактата «Практическая перспектива архитектуры» (1706), новый план Парижа. Подготовительную работу Бретез начал в 1734 г.: он ходил по городу, зарисовывал фасады церквей, общественных зданий и жилых домов, фиксировал рисунок фасадов и крыш, снимал планы площадей, измерял размеры улиц. С пропуском муниципалитета он проникал в частные владения и обмерял дворы и сады, скрытые от взглядов обычных прохожих. Вероятно, у него были помощники, но мы не располагаем сведениями о них. Во всяком случае, именно Бретезу приписывают двадцать больших рисунков «угольным карандашом», ставших основой плана. Рисовальщик Сори помог архитектору вывести окончательный вариант тушью. Антуан Кокар перенес первые шесть рисунков на гравировальные доски. Затем он передал эту работу Клоду Люка, члену Королевской академии живописи, которому понадобился еще двадцать один месяц для гравировки остальных четырнадцати листов. В 1739 г. работа была одобрена, и городское Бюро заключило контракт с типографом Пьером Тевенаром – он взялся отпечатать двадцать эстампов форматом 50×80 см, выпустив их тиражом 2600 экземпляров. Первые листы вышли из-под прессов летом 1739 г. План распространялся в двух формах, которые изготовил переплетчик Антуан Мишель Паделу: часть тиража вышла в виде великолепного тома in-folio, переплетенного в телячью кожу или сафьян; еще часть распространялась в рулонах – эстампы наклеивались на полотно, образуй прямоугольник размером 250,5×322,5 см, а верхний край полотна набивался на деревянный вал. Таких рулонных экземпляров этого плана в мире сохранилось совсем немного (один из них хранится в Москве в Российском государственном архиве древних актов).

При всей детальности «план Тюрго» не во всем точен. Чтобы представить город в трех измерениях, Бретезу пришлось кое-где отступить от геометрической строгости, несколько скривить горизонт, уменьшить ширину Сены, увеличить масштаб главных транспортных артерий. В результате Королевская площадь приобрела на плане форму ромба, а улицы Сент-Антуан, Сент-Оноре или Фран-Буржуа – такую ширину, о которой и в XIX веке не мечтал самый знаменитый парижский урбанист барон Осман. К тому же Бретез выбрал архаический (даже для своего времени) способ ориентации плана: ось северо-запад – юго-восток шла слева направо.

Еще в конце XVII в. картографы начали ориентировать планы французской столицы по парижскому меридиану: он проходил через Обсерваторию, строго придерживаясь направления север – юг. Ориентация, избранная Бретезом, наверное, казалась современникам странной, зато она позволяла представить в наиболее выгодном свете фасады церквей, обычно глядящие на запад, и открывала взору набережные Сены, подчеркивая значение судоходства. И хотя пустота улиц на гравированных листах не дает представления о реальной жизни Парижа, «план Тюрго» доносит до зрителя образ процветающего и величественного города.

Правый берег

Правобережный Париж тянулся от Арсенала до аллеи Королевы (Кур ла Рен). На плане видно, что с севера его ограничивала засаженная деревьями аллея – она шла по линии валов, срытых в 1670 г. (примерно там проходят сейчас «большие бульвары»). Еще при Филиппе Августе на правом берегу выросла королевская крепость Лувр. В XIV в. Карл V перестроил ее и сделал своей резиденцией, а также возвел в квартале Сент-Антуан дворец Сен-Поль (разрушенный в XVI в.). При Франциске I на правом берегу началось строительство Ратуши, а Лувр был расширен; при Генрихе IV там появилась Королевская площадь; при Людовике XIII и кардинале Ришелье – дворец Пале-Руаяль; при Людовике XIV – площадь Побед и площадь Людовика Великого. Но правый берег был не только средоточием королевской власти, в его кварталах бурлила и торговая жизнь – именно там действовало большинство парижских рынков. Там также было больше пристаней и складов для разгрузки товаров, доставляемых по воде, поскольку легкий изгиб Сены делал правый берег более пологим.

Дополнительный лист к «плану Тюрго», на котором изображен общий вид плана без прорисовки деталей. Факсимильное издание по оригиналу из библиотеки Аугсбургского университета

Бастилия и Сент-Антуанские ворота

Строительство Бастилии началось в эпоху Столетней войны: для обороны восточных подступов к городу и Сент-Антуанских ворот в 1358 г. прево торговцев Этьен Марсель возвел на старых оборонительных валах две башни. Позже Карл V и Карл VI возвели еще шесть – соединенные стенами, они и образовали крепость, в которую на «плане Тюрго» упирается улица Сент-Антуан. Использовалась Бастилия по-разному: Карл VII и Людовик XI сделали ее своей резиденцией; Генрих IV перевез туда казну; Ришелье превратил в главную государственную тюрьму. Тюрьмой она оставалась и во времена Бретеза, хотя из 45 ее камер многие часто пустовали, а число заключенных при Людовике XV снизилось почти в три раза по сравнению с предыдущим царствованием. Вокруг Бастилии, вдоль крепостного рва, работали цирюльни, мастерские и питейные заведения – их владельцы вносили плату за них коменданту Бастилии. Крепость ветшала; как мы уже говорили, еще до революции ее предлагали снести, а на ее месте разбить площадь.

Сент-Антуанские ворота поначалу стояли между двумя первыми башнями Бастилии. При расширении крепости они были замурованы, а новые ворота оказались в 1382 г. чуть в стороне. Они несколько раз перестраивались, пока в 1670 г. архитектор Никола Франсуа Блондель не придал им вид трехпролетной арки, запечатленной на «плане Тюрго»: центральный пролет предназначался для карет и повозок, два боковых – для пешеходов. В 1778 г. ворота были разобраны в ходе модернизации улицы Сент-Антуан.

Арсенал и обитель целестинцев

Арсенал – комплекс из множества построек, дворов и садов – начал возводиться в первой половине XVI в. В Малом арсенале, тянувшемся вдоль городской черты от Бастилии до берега Сены, изначально размещалась пороховая фабрика, в Большом (он шел вдоль Сены напротив острова Лувье) действовали литейные мастерские и склад оружия. К XVIII в. Арсенал утратил военное значение: производство пороха переместилось на левый берег, в Сальпетриер, а в мастерских вместо пушек лили статуи для Версаля и Марли. В 1788 г. Людовик XVI продал Арсенал в частные руки, в XIX в. там находились городские склады муки. Сегодня от огромного комплекса Арсенала не осталось ничего, кроме здания, в котором раньше располагалась резиденция командующего королевской артиллерией. В 1757 г. оно было передано в распоряжение военного министра Антуана Вуайе д’Аржансона, маркиза де Польми, составившего богатейшую коллекцию книг, средневековых рукописей и эстампов. Сегодня здесь находится Библиотека Арсенала – филиал Национальной библиотеки Франции.

Бастилия, Сент-Антуанские ворота и Арсенал. «План Тюрго», лист 6

Между Большим и Малым арсеналами во времена Бретеза стояла огромная обитель ордена целестинцев, основанная еще в 1352 г. В 1779 г. ее закрыли и разместили в ее стенах медицинское заведение, где нервнобольных лечили электричеством. А в 1785 г. сюда была переведена школа для глухонемых, основанная аббатом де л’Эпе.

Площади в городском пейзаже

Во времена Бретеза и Тюрго большинство парижских площадей располагались на правом берегу Сены. Они имели разный статус: старейшая Королевская площадь (ныне Вогезская), площадь Побед и площадь Людовика Великого (с XVII в. также называвшаяся Вандомской) принадлежали королевскому домену; Гревская площадь и площади Пале-Руаяля, Лувра и Карусели находились в ведении городских властей. На левом берегу «план Тюрго» позволяет разглядеть лишь тесные площади перед Сорбонной и церковью Валь-де-Грас, похожую на перекресток площадь Мобер и лежащую в стороне площадь перед Домом Инвалидов.

Королевская площадь была разбита в 1605–1608 гг. по указу Генриха IV. Вдоль ее квадратного периметра встали дома с однотипными фасадами и аркадами, создававшие ощущение совершенной гармонии, а в 1639 г. в центре был сооружен конный монумент Людовику XIII. На плане видно, что кареты могли въезжать на площадь только с улицы Эшарп, но для пешеходов с трех сторон были обустроены арки. Здесь селились главным образом семьи важных судебных магистратов. Одно из зданий, выходивших фасадом на площадь, Бретез пометил именем Николаи: здесь до 1737 г. жил первый президент Счетной палаты Жан Эймар де Николаи, маркиз де Гуссанвиль.