Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Канализация

Парижане жаловались не только на грязь, но и на царившие в городе дурные запахи. Эти сетования раздавались давно, однако в XVIII столетии они стали более настойчивыми: люди стали опасаться за свое здоровье. Возникли подозрения, что зловоние экскрементов, отбросов, трупов людей и животных способно отравлять продукты питания, подвергать коррозии металл и вызывать таинственные болезни. Обитательницы пансиона Сан-Фий с улицы Вьей-Рю-Сен-Жак (ныне улица Сансье) жаловались на одуряющий запах, исходивший от кладбища Кламар с 1676 г., но лишь в 1775 г. обслуживающий пансион врач твердо потребовал переселить девушек в другое место: по его словам, все пансионерки имели мертвенно-бледный цвет лица, свойственный легочным больным.

Одним из способов борьбы с отравленным воздухом стала организация подземной циркуляции сточных вод с отбросами. В Париже с давних времен существовали несколько закрытых и открытых канализационных желобов – клоак. Но угол наклона Большой клоаки – водостока с кирпичными сводами, соединявшего Монмартр и Менильмонтанский ручей, – был слишком мал, стоки там застаивались. Поэтому в 1737 г. в месте соединения двух ее рукавов был устроен большой резервуар для прокачки воды. Немало времени понадобилось для того, чтобы убрать под землю шестикилометровую сточную канаву, проходившую по северным кварталам Парижа: она представляла собой выложенное камнем русло одиннадцатиметровой ширины – настоящая река! Еще в 1720 г. обязанность убрать эту канаву под землю была возложена на жителей квартала Гранж-Бательер, но в 1734 г. работы даже не начинались. Дело сдвинулось с места только благодаря финансовой поддержке банкира Жана Жозефа Лаборда, который проявил личный интерес к благоустройству этого района, поскольку собирался проводить в нем операции с недвижимостью: к 1775 г. канализацию завели под землю.

Титульный лист ордонанса от 27 марта 1783 г. об очистке канализационных стоков квартала Пиклюс в Сент-Антуанском предместье

Зловоние распространяли не только клоаки, но и отхожие ямы. Золотари, объединенные с 1729 г. в монопольную компанию, часто становились жертвами своего ремесла: по городу ходили страшные истории о том, как они теряли сознание от вони и тонули в отвратительной жиже. В 1755 г. некий Паргард получил привилегию на поставку «вентиляторов» – особых мехов, которые должны были абсорбировать запахи отхожих мест и рассеивать их над крышами. Однако эффект был невелик, и в 1777 г. власти объявили специальный конкурс на лучшее решение этой деликатной проблемы. Три крупных фармацевта – Пармантье, Каде де Во и Лабори – предложили использовать негашеную известь и приладить к «вентиляторам» Паргарда угольные печки, «с помощью которых испарения выгребных ям будут превращаться в серу». В июле 1778 г. Академия наук одобрила это изобретение.

Кладбища

Особую озабоченность гигиенистов вызывало состояние городских кладбищ. Каждое из трехсот культовых сооружений Парижа – церковь, часовня, аббатство, монастырь – имело собственный погост. Небольшие по размерам, они обычно занимали несколько сотен квадратных метров. Самым крупным было кладбище Невинных (по названию церкви Святых Невинных младенцев) – 7000 м² (для сравнения скажем, что сегодня территория кладбища Пер-Лашез раскинулась на 440 000 м²).

Кладбище Невинных около 1750 г. Литография Ф. Хофбауэра. XIX в.

В XVIII столетии там ежегодно хоронили около 2000 покойников – менее десятой части от общего числа умерших. Но за предшествующие века на этом кладбище скопились останки 2 млн парижан, и уровень земли там был на 2,5 м выше, чем на соседних улицах. Последний могильщик кладбища Франсуа Путрэн за 35 лет работы закопал в эту землю 90 тыс. трупов. Большинство покойников попадали в общие могилы шестиметровой глубины, куда помещалось до 1200–1500 трупов.

Кладбище располагалось в центре торгового квартала, и спрятаться от миазмов было невозможно: окрестные кухарки жаловались, что продукты, принесенные с рынка, портились за пару часов. Голоса тех, кто участвовал в принятии решений, разделились: одни напоминали о гигиене, другие требовали не тревожить покой умерших. В 1737 г. Парижский парламент начал следствие, и через год эксперты представили первый отчет: да, воздух «заражен», но смертельной угрозы не представляет. Было предложено убрать с улицы Ферронри сточную канаву, а кладбище засыпать толстым слоем земли и разбить на 10 квадратов, используя их по очереди, чтобы тела покойников истлевали естественным образом.

Аллегория смерти, стоявшая в деревянной будке посреди кладбища Невинных до его закрытия. Алебастр, первая половина XVI в.

С годами критика становилась жестче. Вольтер в своем «Философском словаре» в статье «Погребение» с горечью писал: «Загляните в оссуарий, который называется кладбищем Невинных; это широкое замкнутое пространство совершенно зачумлено: живые тут часто умирают от заразных болезней и их закапывают так небрежно, что собаки иногда прибегают сюда погрызть кости покойников; над кладбищем поднимаются тяжелые испарения; в летнюю жару и после дождей зловоние становится совершенно нестерпимым <…>. Мы вывозим подальше отбросы, производимые людьми, а сгнившие тела тех, кто производил эти отбросы в течение двенадцати веков, скапливаются в городе». С требованием избавить живых от близкого соседства с мертвыми выступали не только Академия наук и Академия медицины, но даже некоторые священнослужители. В 1765 г. Парламент запретил захоронение на городских кладбищах, выделив восемь участков за пределами Парижа, но столичное духовенство так бурно возмутилось покушением на его прерогативы, что Людовик XV отложил исполнение постановления.

Скелетированные останки в парижских катакомбах. Гравюра Н. Л. Руссо. Начало XIX в.

Посетители у родника в Верхних (Самаритянских) катакомбах. Гравюра Н. Л. Руссо. Начало XIX в.

Лишь после десяти лет сопротивления Ассамблея духовенства все же признала, что решение подобных вопросов – дело светской власти, и 17 мая 1776 г. все кладбища во Франции были секуляризированы (выведены из сферы компетенции церкви). Однако захоронения в столице все равно продолжались, и лишь ужасное происшествие положило им конец: в 1780 г. в одном из домов возле кладбища Невинных под тяжестью недавно вырытой общей могилы на полторы тысячи трупов обрушилась стена подвала. Подвал очистили, засыпали негашеной известью и загерметизировали. Парламент строго запретил дальнейшие захоронения на кладбище, но прошло еще пять лет, прежде чем оно действительно закрылось: кладбищенская церковь была снесена, а все останки вынуты из земли (работы велись по ночам) и перевезены на новое подземное кладбище в местечко Пти-Монруж. Так возникли катакомбы Томб-Иссуар.

Катакомбы Парижа иногда сравнивают с катакомбами Рима и Неаполя или даже Египта и Сирии. Однако в парижских оссуариях нет мраморных памятников, нет забальзамированных тел, нет фресок с изображениями загробной жизни. Это всего лишь заброшенные карьеры. В кладбище костей их превратил генеральный инспектор карьеров Шарль Аксель Гийомо: он осушил галереи, укрепил их своды и поставил стену, ограничивавшую пространство оссуария (около 11 тыс. м²). 7 апреля 1786 г. катакомбы были освящены, и под вечер того же дня крытые черным саваном телеги в сопровождении священников и певчих начали перевозить кости. За 15 месяцев удалось перевезти все, причем без единого несчастного случая. После сноса церкви Невинных кресты и саркофаги были установлены во дворе Томб-Иссуар. А в 1788 г. на месте исчезнувшего кладбища открылся овощной рынок.

В 1787–1814 гг. постепенно были ликвидированы кладбища приходов Сен-Никола-де-Шан, Сент-Круа-де-ла-Бретоннри, Сент-Андре-дез-Ар, Сент-Эсташ, Сен-Ландри, Трините и др. В катакомбы Томб-Иссуар были перенесены останки более 6 млн парижан. Рядом с безымянными костями легли кости Рабле, Кольбера, Расина, Мансара, Паскаля, Монтескье, Лавуазье…

Карьеры

Столица Франции «восседает» на меловой подушке 400-метровой толщины, которую покрывают напластования различных сортов глины, пористых известняков, гипса и песка. Парижане издавна пользовались этими природными материалами: известняком – для строительства, глиной – для изготовления черепицы и кирпича, гипсом – для изготовления штукатурки. Глины хватало везде. Известняк залегал в основном вдоль Бьевра, а также в районах Шайо, Пасси, Отей, Берси и Рёйи. Гипсовые отложения располагались на севере и северо-восточных окраинах. На левом берегу (там, где позже возникли предместья Сен-Виктор, Сен-Марсель, Сен-Жак и Сен-Мишель и где сегодня находятся Одеон, Пантеон, Люксембургский сад и авеню Данфер-Рошро) с незапамятных времен добывали бутовый камень – основной материал для строительства домов.

Поначалу карьеры разрабатывались открытым способом, но затем у подножий холмов, окружавших Париж, местные жители начали прокладывать подземные траншеи. Они соединялись между собой проходами, образуя под землей подобие шахматной доски. Десятая часть нынешней площади Парижа была густо изрыта такими галереями – их протяженность превышала 300 км. Высота галерей в среднем составляла 1,5 м, но порой своды поднимались до 7 м, так что под ними свободно проходили лошади с повозками. Своды держались на каменных колоннах, не тронутых при выработке, а также на искусственных колоннах, сложенных из бутового камня. Стены также укреплялись камнем.

Разработка карьеров продолжалась и в XVIII в. При Людовике строительный материал на главные стройки столицы поставляли предместья Сен-Жак и Сен-Марсель, а также карьеры Вожирара, Аркёя и Баньё. Но город быстро рос и все больше наступал на карьеры, а это становилось опасно. В свое время Людовик XIII запретил проводить новые подземные галереи «ближе, чем в 15 туазах от больших дорог, питьевых фонтанов и иных построек». Но что делать со старыми и где они проходят? Общей картины «подземного города» никто не представлял. Бездействующие карьеры прежде никого не интересовали – их входы просто заваливались камнями. Правда, иногда их использовали контрабандисты, но с ними полиция так или иначе справлялась. Когда же над подземными пустотами стали расти тяжелые городские постройки, парижские власти всерьез забеспокоились. В апреле 1772 г. ордонанс полиции объявил о начале обследования карьеров для составления общей картины. 17 декабря 1774 г. работы на Орлеанской дороге (часть нынешней авеню Данфер-Рошро) привели к тому, что трехсотметровый мощеный участок исчез в провале двадцатипятиметровой глубины. Власти потребовали, чтобы хозяева карьеров срочно укрепили подземные галереи. Опасения парижан подтвердились: церкви, дворцы, монастыри, дома в южной части города в любой момент могли уйти под землю.

Гипсовый карьер. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1762 г.

В 1777 г. Людовик XVI поручил решение проблемы директору строительства графу д’Анживилье и шефу полиции Ленуару. Они сформировали Генеральную инспекцию карьеров во главе с опытным архитектором Шарлем Акселем Гийомо. Прямо в день его назначения случилось очередное несчастье: на улице Данфер ушли под землю хозяйственные пристройки одного из жилых домов. Глубина провала составила 28 м. Затем под землю провалился подвал таверны «Сияющая луна» в квартале Вожирар. Обрушение галерей в Менильмонтане привлекло внимание инспекции к гипсовым карьерам правого берега – в 1778 г. там погибли семь человек: первую жертву нашли лишь через шесть дней на глубине 17 м, последнюю – через 25 дней на глубине 27 м. Инспекция срочно направилась в галереи Монмартра, Бельвиля и холма Бютт-Шомон. Было решено не ждать естественного обрушения почвы и засыпать эти карьеры взрывом. Внутренние опоры обложили мешками с порохом – и три яруса галерей разом осели. Мерсье писал, что парижане стали свидетелями невероятного зрелища: «Внушительный холм опустился на глазах и, как говорится, сделал реверанс». Пока весь Париж опасался за свою жизнь, картезианцы спокойно разрабатывали карьер на территории своей обители, в опасной близости от Люксембургского дворца. Подземные работы прекратило лишь вмешательство графа Прованского, брата короля. Наконец, Людовик XVI особым указом запретил использовать карьеры ближе чем в одном лье от городской черты без письменного разрешения лейтенанта полиции и запретил подземную добычу гипса. Парижане восприняли эти меры с энтузиазмом.

Больницы и приюты

В главе, посвященной парижской полиции, уже говорилось, что в XVIII в. учреждения, называвшиеся «больницами», зачастую бывали и местами заключения. К примеру, знаменитая Общая больница (Опиталь женераль) представляла собой комплекс специализированных тюрем, хотя оказывала и медицинскую помощь. Больницами именовались также различные приюты – для вдов, сирот, слепых, умалишенных, эпилептиков, увечных солдат и др. В таких учреждениях временные пациенты, получавшие медицинскую помощь, соседствовали с постоянными обитателями. Самым старым и самым большим городским лечебным заведением была больница Отель-Дьё (больницы с таким же названием существовали и в других городах Франции). Она принимала всех, кто нуждался в помощи врачей, за исключением разве что неизлечимо больных и людей, страдающих венерическими заболеваниями. Кроме нее в столице действовали больницы Шарите, Санте, Сент-Катрин, Сен-Лазар, Сент-Анн, Кенз-Вен, множество других – приходских и частных – госпиталей и приютов. Перед революцией знаменитый хирург Жак Тенон насчитал в столице 48 больниц.

Больница Отель-Дьё и Малый Шатле. Рисунок Н. Рагне. XVIII в.

Если тюрьмы назывались больницами, не стоит удивляться, что в настоящих больницах условия содержания людей не всегда отличались от тюремных. Правда, Шарите, перестроенная в 1770 г. архитектором Жаком Дени Антуаном, предлагала каждому пациенту отдельную кровать и еженедельное купание. Однако попасть туда можно было только по особой рекомендации. В большинстве больниц царила невероятная скученность пациентов и антисанитария. Соседство выздоравливающих с умирающими превращало лечебные заведения в рассадники болезней, что вызывало справедливое негодование горожан. «Милосердие наших больниц – милосердие жестокое! Роковая помощь, обманчивая и зловещая видимость! Тут смерть во сто раз грустнее и ужаснее той, которая постигла бы бедняка под собственной кровлей, предоставленного самому себе и природе», – писал Мерсье о больнице Отель-Дьё.

В середине столетия власти начали задумываться о реформе больничного дела, однако по-настоящему остро вопрос встал лишь после 1772 г., когда очередной пожар повредил Отель-Дьё. В 1777 г. по указанию правительства Академия наук сформировала специальную «Комиссию по делам больниц» во главе с директором королевского Медицинского общества Жозефом Мари Франсуа де Лассоном. В нее, помимо трех членов Королевского совета и двух представителей духовенства, вошли ученые, обладавшие навыками применения математических расчетов для изучения социальных проблем (такие как Лавуазье, Лаплас и Кондорсе), и несколько известных медиков, в их числе Тенон. Комиссия принялась собирать статистические данные заказывать чертежи, проводить опросы. На основании этих материалов она подготовила сводные таблицы, в которых размеры городов сравнивались с возможностями больниц; численность больных сопоставлялась с численностью медицинского персонала; подсчитывалось число коек; выяснялся объем воздуха и расход воды на каждого пациента. Все эти данные соотносились с главным показателем эффективности лечебных заведений – уровнем смертности в больницах. Таким образом, выяснение медицинских потребностей шло сразу на трех уровнях: на уровне потребностей города в лечебных заведениях; на уровне потребностей больницы в оптимальных условиях для проведения лечения; и наконец, на уровне гигиенических потребностей пациента. И хотя в комиссии не было ни одного архитектора, результатом ее работы стал план строительства больниц для Парижа и разработка норм больничной архитектуры.

Пожар в больнице Отель-Дьё в 1772 г. Рисунок С. Фока

Первый отчет комиссии был посвящен нуждам столицы: ученые пришли к выводу, что Парижу требовалось 4800 больничных коек, то есть четыре лечебных заведения (каждое на 1200 мест), которые следовало расположить в ключевых точках на окраинах города. Второй отчет касался архитектурного типа лечебного заведения: комиссия предложила размещать больницы не в массивных зданиях, как это делалось раньше, а в небольших отдельных павильонах. При этом она руководствовалась тремя важными принципами: необходимостью изолировать больных и предотвратить распространение инфекций (отдельные павильоны, специализированные палаты, индивидуальные кровати); необходимостью обеспечить медицинскому персоналу хороший обзор в палатах (расстановка кроватей перпендикулярно стенам, освобождение проходов между ними); соблюдение принципа достаточности и норм приличия (этому были посвящены расчеты плотности заполнения палат и циркуляции потоков больных). «Лечебная машина», как называл больницу будущего Тенон, представляла собой пространственное решение социальной проблемы, найденное рациональным путем.

Однако дальше отчетов дело не двинулось. Конкретные предложения по генеральной реконструкции больницы Отель-Дьё противоречили друг другу. Одни настаивали на том, чтобы больницу отодвинули от реки и от густонаселенных кварталов – например, на равнину Гренель. Другие предлагали передвинуть ее вниз по течению реки, чтобы Сена уносила миазмы, не ставя под угрозу здоровье парижан. Третьи говорили о том, что ее надо переселить с острова Сите на Лебединый остров. В 1785 г. архитектор Бернар Пойе разработал для нового комплекса проект гигантского здания-ротонды, разделенного на шестнадцать отсеков.

Проект больницы Отель-Дьё в виде ротонды архитектора Б. Пойе. Иллюстрация из «Записки о необходимости перенести и реконструировать парижский Отель-Дьё». 1785 г.

Проект круглой больницы архитектора А. Пети. Иллюстрация из «Записки о наилучших способах строительства госпиталей для больных». 1774 г.

Но время мегаломанских проектов прошло. В противовес больнице Отель-Дьё с ее тремя тысячами коек в 1778–1784 гг. в Париже появились восемь новых частных лечебных заведений, которые были рассчитаны на небольшое число больных (не более 120 человек) и предпочитали называться не больницами, а приютами. Пример подала чета Неккеров, основавшая в старом бенедектинском монастыре первое учреждение такого рода. Следом возникли приюты Сен-Сюльпис, Сент-Андре-дез-Ар, Сен-Жак-дю-О-Па, Вожирар (для венерических больных), Сен-Мерри, Руль и «Королевский дом здоровья» в Монруже. Сюда же можно отнести и заведение аббата л’Эпе для глухонемых, которому Людовик XVI отдал здание, ранее занимаемое целестинцами. Вообще большинство этих приютов разместились именно в стенах бывших религиозных конгрегаций – только Сен-Жак, Руль и Монруж обзавелись новыми, специально построенными для них зданиями.

Трудолюбивая мать. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1740 г.

9. Парижане у себя дома

Всем надо жить – это основной закон существования.

Луи Себастьян Мерсье, «Картины Парижа»

Жилые дома и их обитатели

Каждый, кто собирался строить в Париже собственный дом, должен был испрашивать разрешение городского Бюро финансов, а по завершении строительства – извещать чиновников службы дорожного надзора, чтобы те произвели осмотр постройки и убедились, что она вписывается в общую линию улицы, не загромождает ее и не нарушает предписанных норм. В XVIII столетии городские жилища строились по канонам, установившимся еще в годы царствования Людовика XIV. В большинстве домов имелся сводчатый подвал. Над ним в наземном этаже симметрично располагались два двухкомнатных нежилых помещения: одна комната своим окном (редко – двумя) выходила на улицу, другая, смежная с ней, смотрела на задний двор. Эти помещения приспосабливались под лавки или ремесленные мастерские (случалось, что туда селили слуг или подмастерьев). Разделял эти нежилые помещения длинный коридор – так называемая «аллея», тянувшаяся от входной двери (днем всегда открытой) к неширокой лестнице и выходу во внутренний двор. Лестница вела в жилые этажи, где обитали хозяева дома и их квартиросъемщики. На первых четырех жилых этажах обычно устраивались четыре комнаты, в мансардном этаже их было пять.

Парижские дома (мы говорим именно о домах, а не об особняках, где селились богачи) в среднем занимали около 120 м² городской площади и возводились почти исключительно из бутового камня, поскольку с легко горевшими фахверковыми постройками столичные власти начали бороться еще в конце XVI в. Без деревянных элементов в строительстве, конечно, не обходилось, но в Париже они занимали лишь 8 % домовых конструкций. Особым спросом в столице пользовался «мягкий» песчаник из Аркёя, Медона или Вожирара, хотя для больших городских строек, таких как церковь Св. Женевьевы или Военная школа, использовался более твердый камень из Сен-Лё. В строительстве широко применялся и гипс: гипсовая обмазка делала деревянные конструкции дома менее горючими и осветляла внутренние помещения. Стремление привнести в жилище побольше света привело к тому, что в XVIII столетии в моду вошли беленые гладкие потолки вместо прежних кессонных или балочных.

Особой регламентации подчинялись угловые дома Парижа. Помимо обычного разрешения городского Бюро финансов заказчикам, облюбовавшим участок на перекрестке, необходимо было получить разрешение генерального лейтенанта полиции, который неизменно предписывал, чтобы угол всякого строения, стоящего на пересечении двух улиц, был срезан примерно на 60 см в глубину. Делалось это для обеспечения удобства прохода и проезда по улицам, но архитектурная проработка угловых торцов оказалась предметом особого внимания, и перекрестки парижских улиц стали оформляться особенно нарядно.

На протяжении веков фасады парижских домов ощетинивались выносными каменными водостоками, которые отводили на метр-полтора от стены дома дождевые потоки, стекавшие с крыш, а заодно служили для эвакуации бытовой воды с верхних этажей. Часто выпуски водосточных желобов оформлялись в виде гаргулий – львиных морд, фигурок драконов, гротескных персонажей – и бывали очень живописны, но тяжелые струи воды, падавшие с большой высоты, доставляли немало неудобств прохожим и проезжим. Поэтому в апреле 1764 г. городское Бюро финансов обязало всех домовладельцев забрать водостоки в трубы и направить их вертикально вдоль стен, спустив до уровня земли. В постановлении оговаривалось, что водосточные трубы не должны выступать из стены более чем на четыре пальца.

Вход в дом всегда располагался на уровне мостовой – поднимать или опускать дверной проем с помощью ступеней, а уж тем более выносить ступени за линию фасада строго запрещалось. В 1735 г. Парижский парламент издал очередное постановление, отказывающее горожанам в праве устанавливать рядом со своими дверями ограничительные тумбы и «лошадиные ступеньки» (их еще называли «ступеньками для мула»), позволявшие всадникам ловчее забираться в седло, размещать на улице входы в подвалы, а также закреплять на фасадах домов балконы, навесы и вывески – все, что могло помешать свободному передвижению по городу.

Проект «идеальной улицы» архитектора П. Патта. 1769 г.

С вывесками власти боролись давно. В городе их было невероятное множество – по числу лавок, мастерских, магазинчиков, трактиров и гостиниц. Громоздкие, тяжелые, они нависали над улицей на цепях, угрожающе качались над головами и часто мешали движению повозок и карет. Нельзя сказать, что они были совершенно бесполезны: при полном отсутствии нумерации домов вывески позволяли хоть как-то ориентироваться в квартале тем, кто не жил здесь постоянно. Но способ их развешивания был не самым удачным. Вновь предоставим слово Мерсье:

Их вешали на длинных железных крюках, и всякий раз, когда дул сильный ветер, вывески вместе с крюками грозили свалиться и задавить прохожих. В ветреные дни вывески скрипели, колотились одна о другую и производили такой жалобный, нестройный звон, о котором не имеют представления те, кто его никогда не слыхал. Кроме того, по ночам они бросали на улицу широкие тени, сводившие на нет слабый свет фонарей.

Власти неоднократно пытались ограничивать их размеры и порядок размещения, но торговцы, ремесленники и содержатели трактиров игнорировали все запреты и рекомендации. «Сапоги с бочку величиной, шпоры с экипажное колесо, перчатки такого размера, что в каждом ее пальце поместилось бы по трехлетнему ребенку» продолжали угрожающе качаться над головами парижан. В 1761 г. вышел последний по времени указ, касавшийся выносных вывесок: они не могли превышать трех пье в высоту и двух в ширину (примерно 100 см на 65 см); укреплять их следовало на высоте 5 метров и вешать не далее чем в метре от стены дома. А уже в декабре 1762 г. генеральный лейтенант полиции Сартин издал постановление, запрещавшее любые выносные вывески. Полиция провела несколько рейдов, оштрафовала непокорных – и проблема была решена. «В настоящее время вывески прибивают на стены домов и лавок», – удовлетворенно отметил Мерсье в 1781 г.

Строительство домов с острыми или округлыми «щипцовыми» крышами, как в Страсбурге или Кольмаре, было запрещено еще в XVII в. В 1765 г. этот запрет был вновь подтвержден, а хозяева, по легкомыслию украсившие свои дома «щипцами», подверглись штрафу. Крыши в Париже клали в основном черепичные, причем черепицу делали в самой столице или поблизости от нее из местной глины. Кое-где использовался серо-голубой кровельный сланец, но он был значительно дороже, ведь везли его издалека – из Анжу или Шарлевиля.

Фонтан Невинных на углу улиц Сен-Дени и Фер перед его разборкой в 1787 г. Рисунок Ж. Н. Собра. XVIII в. На заднем плане — «типовые» жилые дома

Поскольку крыши разрешалось делать высокими, четырех– или пятиметровыми, под ними стали устраивать дополнительные жилые помещения со скошенными стенами и потолком под мансардной крышей. Эта крыша была названа так в честь архитектора XVII в. Франсуа Мансара, который использовал конструкцию ската, состоящего из двух частей – верхней, пологой, и нижней, более крутой. Слово mansarde уже было в ходу, однако Мерсье, трогательно воспевший помещения этого типа в своих «Картинах Парижа», по старинке называл их greniers – чердаками:

Поговорим о любопытнейшей части Парижа – о чердаках. Подобно тому, как в человеческой машине верх содержит благороднейшую часть человека – его мыслящий орган, точно так же в этой столице гений, ловкость, прилежание, добродетель занимают самую верхнюю область. Там в безмолвии зреет художник; там поэт слагает свои первые стихи; там живут бедные и трудолюбивые дети науки, неутомимые созерцатели чудес природы, делающие полезные открытия и поучающие весь мир; там обдумываются все шедевры искусств; там сочиняют пастырское послание для епископов, речь для прокурора, книгу для будущего министра, проект, который должен будет изменить лицо государства, театральную пьесу, которая восхитит всех. Спросите Дидро – хотел бы он бросить свое жилище и переехать в Лувр? Послушайте, что он вам ответит. Пожалуй, нет ни одного знаменитого человека, который не жил бы в начале своей карьеры на чердаке.

Жилые дома на мосту Менял. Рисунок В. Ж. Николя. XVIII в.

Еще в 1533 г. Парижский парламент издал постановление, обязавшее всех домовладельцев оборудовать жилища отхожими местами. В 1675 г. Франсуа Блондель уделил их описанию особое место в «Курсе архитектуры»: «Следует заботиться о чистоте и удобстве частных домов, устраивая в них отхожие ямы, которые должны быть достаточно глубокими, тщательно закрытыми, обнесенными толстыми стенами из хорошего камня. Размещать их надо подальше от погребов, колодцев, водоемов и иных мест, которые могут провонять смрадом. По возможности надо делать так, чтобы под отхожим местом проходило русло какого-нибудь ручья или хотя бы протекали сточные воды. Если же это невозможно, отхожие ямы необходимо время от времени вычищать». Поначалу парижане неохотно подчинялись требованиям властей – обустройство такой уборной влекло за собой необходимость оплачивать услуги золотарей, поэтому многие продолжали по старинке выплескивать содержимое ночных горшков прямо на улицу и справлять малую нужду в золу камина. Тем не менее к XVIII веку большинство парижских домов уже было оборудовано примитивными «удобствами», обычно двумя: одно устраивалось внизу, в нежилом этаже, другое – наверху, под мансардами. Нечистоты стекали по трубам в яму во дворе. Мерсье возмущался особенной неопрятностью этих частей дома:

Три четверти отхожих мест запакощены и ужасны до отвращения: в данном отношении зрение и обоняние парижан приучено к грязи. Архитекторы, стесненные ограниченными размерами домов, проложили эти трубы как придется, и, наверное, ничто не удивляет иностранцев более, чем вид амфитеатра отхожих мест, громоздящихся друг над другом, соседствующих с лестницами, расположенных рядом с дверьми, возле кухонь и распространяющих повсюду свои смрадные запахи.

«Не спрячешь» (дама справляет нужду на улице). Гравюра Л. М. Бонне по рисунку С. Ле Клера. XVIII в.

Мерсье не обошел молчанием и этот аспект городской жизни: «Когда нужда прихватывает вас на людной улице, вы попадаете в большое затруднение: приходится наугад искать частное отхожее место в незнакомых домах». Оказавшись далеко от своего дома, парижане использовали коридоры и лестницы чужих жилищ, благо входные двери почти всегда были открыты, справляли естественные надобности на набережных Сены, в общественных парках, даже в садах Пале-Руаяля и в тисовых аллеях Тюильри. Гуляющие там старались держаться подальше от террас – настолько тяжелым был исходящий оттуда запах. Лишь после того как директор строительства д’Анживилье приказал вырубить тисы и устроить в разных концах Тюильри общественные кабинки, пользование которыми стоило два су, в саду стало почище. А в 1771 г. по распоряжению шефа полиции Сартина на некоторых городских перекрестках были установлены «отхожие бочки».

Проблему простейшей канализации Париж решил лишь во второй половине XIX в.

Как уже говорилось, нижний этаж городского дома считался нежилым и обычно был занят ремесленной мастерской, лавкой или трактиром, хотя иногда в задней комнате выгораживался угол для слуги, который одновременно выполнял функции портье. Отсчет «настоящих» этажей во Франции всегда начинался и до сих пор начинается с нашего второго – именно он считался первым. На этом первом, а также на втором этаже (который у нас бы назывался третьим) размещалось жилище хозяев или их главных квартиросъемщиков. Как правило, эти этажи не делились на части и если сдавались внаем, то целиком. Артур Юнг отметил в своем дневнике в 1787 г.: «Жилища даже вполовину не столь хороши, как лондонские, и притом значительно дороже. Если вы не нанимаете целую анфиладу комнат, вам скорее всего придется лезть на третий, четвертый или пятый этаж». Действительно, верх дома – от третьего этажа до мансарды – дробился на маленькие квартирки, которые заселялись небогатым людом. По подсчетам аббата Экспийи, в 1760 г. обычный дом в среднем вмещал 23–24 обитателя. К концу столетия эта цифра поднялась до 28–30, а в некоторых кварталах столицы населенность была еще плотнее: на острове Сите под одной крышей иногда умещались до 40–50 человек! Разумеется, по-настоящему богатые люди в таких домах не селились – они занимали особняки. Но обеспеченные буржуа, хозяева мастерских, торговцы, обитавшие в нижних этажах, часто соседствовали с поденщиками, подмастерьями и слугами, ютившимися выше.