Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 25 страниц)

В августе 1765 г. жители городка Абвиль в Пикардии обнаружили, что деревянное распятие на мосту через Сомму осквернено – поцарапано ножом. Было возбуждено дело о святотатстве, началось следствие, в результате которого по ложному доносу был арестован девятнадцатилетний дворянин Жан Франсуа Лефевр де Ла Барр. При обыске у него обнаружили запрещенные сочинения Вольтера и других просветителей. Этого оказалось достаточно, чтобы приговорить Ла Барра к пожизненной каторге. Попытка Ленге смягчить вердикт завершилась катастрофой: Парижский парламент вынес смертный приговор – сожжение живым после предварительного отрезания языка и руки. Казнь состоялась в Абвиле 1 июля 1766 г. Единственное «смягчение», которое было даровано «преступнику» – тело юноши бросили в огонь уже после того, как оно было обезглавлено. Просвещенная Европа содрогнулась от ужаса. Вместе с телом Ла Барра в костер швырнули и «Философский словарь» Вольтера.

Наряду с Академией постоянным объектом критики «Анналов» были философы. Полагая, что распространившийся во Франции «философский дух» оказывает разрушительное влияние на умы, Ленге нападал на Монтескье и Дидро, Кондильяка и Кондорсе, Фонтенеля и Морелле… В сущности, он щадил только Вольтера, с которым считал возможным говорить на равных, и Руссо, такого же гонимого мыслителя, каким он считал себя.

Когда в 1780 г. Ленге вернулся в Париж, оказалось, что немало людей желают его проучить. Повод вскоре нашелся: Ленге оскорбил герцога Дюраса – маршала Франции, члена Академии, друга мадемуазель де Леспинас и энциклопедистов. 27 сентября 1780 г. он был препровожден в крепость, где провел двадцать месяцев. Выйдя оттуда, он издал в 1783 г. «Мемуары о Бастилии», прославившие его имя и способствовавшие закреплению мрачной репутации королевской тюрьмы. Ленге утверждал, что ему пришлось несладко. Он отказывался от пищи, потому что боялся, что его хотят отравить. Он страдал от изоляции, жаловался на то, что его письма вскрывались, что дрова для его очага были плохо распилены, что постельное белье меняли только за его счет, что ему запретили завесить ковром облупившиеся стены камеры… «Мемуары» Ленге произвели сильное впечатление на общественное мнение и отчасти подготовили взятие Бастилии в 1789 году, но они не спасли их автора от гильотины в 1794-м.

Чудеса деизма

Подлинной религией многих философов Просвещения и их последователей был деизм во всем многообразии его оттенков. Бог христианской доктрины, Бог-спаситель уступил свое место Верховному Существу – «Богу всех планет и всех существ», «Вечному Геометру», «Великому Архитектору вселенной», «Часовщику», как называл его Вольтер. Поклонение ему не обременяло человека ни ощущением вины за первородный грех, ни трепетом перед Страшным судом, ни необходимостью верить в библейские легенды. Рационалисты XVIII столетия смотрели на веру со скепсисом, однако без равнодушия. Эта секуляризованная религия разделялась многими людьми того времени, примиряя их разум и чувства.

Между тем в глазах большинства чудо, даже лишенное прежней мистической связи с Богом, сохраняло всю свою притягательность. В эпоху Просвещения во Франции наблюдался небывалый по размаху интерес к разного рода необычным и непонятным явлениям. Если такой глубокий философ, как Дидро, наделял материю свойством «чувствительности» (что отразилось в «Разговоре Д’Аламбера с Дидро», написанном в 1769 г.), стоит ли удивляться тому, что его менее образованные современники были готовы верить самым невероятным вещам. Например, тому, что госпожа Барантен, супруга первого президента Палаты косвенных сборов, произвела на свет… смородиновый куст, увешанный ягодами («что глубоко опечалило все ее семейство»): этот вымысел в духе барона Мюнхгаузена ходил по Парижу в феврале 1777 г.

Время порождало и самые фантастические замыслы. Чего стоил, к примеру, проект инженера Рибара де Шаму, который предлагал установить на площади Звезды грандиозную фигуру слона и разместить в его чреве театр, бальный зал и квартиры для почетных гостей столицы? Спину слона Шаму собирался украсить огромным троном, символизирующим королевскую власть, а из хобота пустить струи фонтана. Королю затея не понравилась, проект был отвергнут, но Гримм в «Литературной корреспонденции» от 15 мая 1758 г. оценил этот безудержный полет инженерной фантазии, хотя и признал проект Шаму экстравагантным.

В 1783 г. парижане своими глазами увидели первый полет человека на воздушном шаре. Но если люди способны оторваться от земли и летать по воздуху, почему бы им не ходить по воде? Один лионский часовщик объявил, что придумал непромокаемые башмаки, позволяющие перейти реку, не замочив ног. Он предлагал продемонстрировать свое изобретение у Нового моста 1 января 1784 г. при условии, что найдет на другом берегу Сены вознаграждение за свои труды – 200 луидоров. «Журналь де Пари» предоставил свои страницы для рекламы этого фантастического проекта, а множество парижан поверили в него и стали собирать деньги. Карло Гольдони с усмешкой изложил эту историю в своих «Мемуарах», но там же сообщил, что три года спустя другой иностранец сумел-таки перейти по воде с одного берега Сены на другой при помощи неких специальных приспособлений, прикрепленных к его ногам.

Как перейти через Сену, не замочив ног? Карикатура. 1783 г.

На волю фантазий отдалось и светское общество. Престиж просветительской философии не мешал парижским дамам подпадать под влияние нахлынувших в столицу мистиков, магнетизеров и медиумов. Баронесса Оберкирх, оказавшись в Париже в 1784 г., заметила, что в гостиной у герцогини Бурбонской и в других салонах разговор постоянно вращался вокруг таких неясных предметов, как душа, предчувствие, единение чувств. Чувствительность и сверхчувствительность действительно вошли в моду. Чувственные реакции стали более подчеркнутыми и открытыми, что отразилось даже в языке того времени: слово énergie (понимаемое как способность воздействия), по сведениям Жана Шаньо, было введено в светский оборот маркизой дю Деффан и герцогиней Шуазёль, причем последняя утверждала, что оно вошло в употребление с тех пор, как людей стала охватывать дрожь под впечатлением от исполнения музыкальных произведений.

К концу 1750-х гг. мода на чувствительность уже вполне себя проявила, но выход в 1761 г. эпистолярного романа Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» придал ей новый размах. Парижане встретили эту «переписку двух сердец» с неожиданным энтузиазмом, удивившим самого автора. Ведь он был уверен, что Париж – последнее место на земле, где добродетель может достучаться до сердца! Правда, философы отнеслись к роману Руссо прохладно, но критикам из литературных журналов он пришелся весьма по вкусу, а уж парижских дам просто очаровал. Руссо с гордостью рассказывал, что одна из светских львиц, собравшись на бал, приказала распрягать лошадей: чтение «Новой Элоизы» настолько захватило ее, что она не могла оторваться от книги. Публика, уставшая от холодного сарказма философских сказок, с наслаждением погрузилась в мир чувств, примеряя на себя переживания литературных героев.

Иллюстрация к роману Ж.-Ж. Руссо «Юлия, или Новая Элоиза». Конец XVIII в.

Сен-Прё, главный герой «Новой Элоизы», утверждал, что лучшим средством против всяческих судорог, конвульсий и «приливов к голове» являются прогулки на свежем воздухе. Между тем повествование о его любви к Юлии (Жюли д’Этанж) действовало на читательниц романа совершенно противоположным образом. Не случайно многие врачи того времени полагали, что процесс чтения, соединяющий в себе физическую неподвижность и умственное напряжение, способствует возникновению нервных болезней, особенно у женщин. Не случайно именно в XVIII столетии медицинская лексика обогатилась такими оборотами, как «читательская лихорадка» и «читательское исступление». «Чувствительные» романы вызывали у читательниц стремление подражать героиням – женщины «трепетали» по любому поводу, малейшее переживание повергало их в слезы. Когда Гольдони принес в один из парижских домов ветвь срубленного «краковского дерева», павшего жертвой реконструкции Пале-Руаяля, дамы в гостиной едва не зарыдали.

Иногда эти проявления принимали серьезные масштабы и требовалась врачебная помощь. Столичный врач Пьер Помм нажил состояние, занимаясь исцелением женщин, страдавших от избытка чувствительности: все они жаловались на ипохондрию, частые обмороки, плохой сон, скверный аппетит и проблемы с дыханием. Пытаясь следовать моде на изысканную бледность или «естественный» румянец, парижанки злоупотребляли то белилами, то румянами, чем нередко вызывали раздражение кожи. Знаменитый окулист Клод Жендрон приписывал этой моде и усталость глаз. По мнению медика Бонно, здоровью дам вредили корсеты из китового уса, делавшие талию тонкой, но опасно давившие на грудь и затруднявшие дыхание. Теодор Троншен видел корень подобных болезней в малоподвижном образе жизни, во вредной привычке поздно ложиться и поздно вставать, а в конечном счете – в общей бездеятельности, безделье. Он подсказывал своим пациенткам разумные пути к исцелению – просторная одежда, свежий воздух, физические упражнения. Зато его коллега Пьер Руссель, напротив, опасался, как бы прогулки не подорвали душевное равновесие дам, подточенное их чрезмерной впечатлительностью, и рекомендовал «более щадящие» средства. Чтобы справиться с ипохондрией, одни парижанки принимали теплые ванны, другие пили молочную сыворотку, третьи – отвар из соломы, прибыльную торговлю которым наладил солдат французской гвардии Прентан. В 1766 г. Гримм с иронией информировал своих подписчиков об этом модном целителе: «он принимал своих больных за глупых животных и в сущности был недалек от истины».

Визит врача, или Шарлатан. Художник Э. Жера. 1743 г.

Быстрый прогресс естествознания возбуждал любопытство, которое многие удовлетворяли в домашних условиях. Пытаясь самостоятельно проникнуть в тайны мироздания, некоторые парижане вели дома астрономические наблюдения, устраивали физические и химические лаборатории. Превращение химии в специальную науку только завершалось, поэтому алхимия, обладавшая особым магическим ароматом, нередко притягивала к себе людей, в том числе представителей верхушки парижского общества.

Так, столичный свет с любопытством взирал на алхимические опыты богатой и эксцентричной Жанны де Ларошфуко, маркизы д’Юрфе. Интересные воспоминания об алхимических чудесах, которые маркиза д’Юрфе творила в своем особняке на набережной Театинцев, оставил венецианский авантюрист и «гражданин мира» Джакомо Казанова:

Маркиза показала мне вещество, каковое держала на огне пятнадцать лет; оно должно было томиться еще года четыре или пять. То был порошок, способный мгновенно обратить в золото любой металл. Она показала мне трубку, по которой уголь, влекомый собственной тяжестью, равномерно подавался в огонь и поддерживал в печи постоянную температуру, так что маркизе случалось по три месяца не заходить в лабораторию, не опасаясь, что все потухнет. Внизу был небольшой зольник, куда сыпался пепел. Обжиг ртути был для нее детской забавой; она показала мне прокаленное вещество и прибавила, что я могу посмотреть сию операцию, как только захочу. <…> Оборотившись к «дереву Дианы», я почтительнейше осведомился, согласна ли она с тем, что это детская забава. Она с достоинством отвечала, что создала его для собственного увеселения посредством серебра, ртути и азотного спирта, совместно кристаллизуемых, и что дерево, произрастанием металлов рожденное, показывало в малом то великое, что может создать природа; но, присовокупила она, в ее власти создать настоящее солнечное дерево, каковое будет приносить золотые плоды, пока не кончится один ингредиент, что смешивается с шестью «прокаженными» металлами в зависимости от их количества. Я со всею скромностью отвечал, что не считаю сие возможным без посредства философского камня. Госпожа д’Юрфе только улыбнулась в ответ.

Кроме алхимии, маркиза страстно увлекалась начертанием талисманов, предсказаниями судьбы и астрологическими прогнозами. Всю жизнь она мечтала встретить человека, способного раскрыть тайны природы, и Казанова, у которого был нюх на таких людей, сразу же почувствовал, что тут есть чем поживиться. В течение 1757–1763 гг. он выудил у маркизы около миллиона ливров обещаниями возродить ее для будущей жизни: она поверила, что получив его «солнечное семя», сможет родить от него «себя самое, но только мужеского полу» (дама была старше Казановы на двадцать лет). Сам авантюрист, разумеется, ни на секунду не принимал эти бредни всерьез.

Широкое поле для опытов, связанных с электричеством и магнетизмом, открывала медицина, хотя и в этой сфере граница между наукой и шарлатанством была довольно зыбкой. Еще в 1748 г. аббат Нолле впервые получил разрешение испытать воздействие электрических разрядов на людях. В качестве подопытных он использовал трех солдат-паралитиков из Дома Инвалидов. Опыт прошел благополучно, но электрошок, произведенный при помощи «лейденской банки», не дал результатов, чему сам Нолле нашел вполне правдоподобное объяснение: анкилоз этих больных был следствием тяжких ранений.

Тридцать лет спустя пробил час Франца Антона Месмера. Этот австриец в молодости изучал теологию и философию, интересовался астрологией и алхимией, затем занялся медициной. Его диссертация «О влиянии планет на человеческий организм» развивала некоторые идеи жившего в XVI в. немецкого врача и мыслителя Парацельса относительно существования «флюида, который испускается планетами и влияет на функционирование человеческих органов». Именно Парацельс впервые использовал магнит для лечения больных. Месмер тоже верил, что взаимодействие небесных сил, Земли и населяющих ее одушевленных существ обусловлено магнетической силой, и утверждал, что именно магнетический «флюид» определяет здоровье человека. Болезнь искажает направление его потока в организме, магнетический метод позволяет выправить этот поток. Месмер полагал также, что «флюид» накапливается у особо восприимчивых людей, и они могут передавать его другим через прикосновения. Свою теорию «животного магнетизма» он начал применять на практике сначала в Вене и Мюнхене, а с 1778 г. – в Париже.

Месмер обосновался в одном из самых роскошных мест французской столицы – на Вандомской площади – и не просчитался: число желающих испытать на себе его метод росло не по дням, а по часам. Чтобы справиться с наплывом пациентов, он разработал процедуру коллективного лечения. В дубовый чан, заполненный толченым стеклом и железной стружкой, ставились сосуды с намагниченной водой. Чан закрывался крышкой, из отверстий которой выходили железные стержни, соединенные проволокой. К самому толстому стержню привязывались веревки. Под звуки музыки пациенты брались за них и выстраивались в цепочки, дотрагиваясь до соседа пальцами или даже прижимаясь к нему. По этим живым цепочкам из чана и текли таинственные «флюиды». Пациенты вели себя по-разному: одни цепенели, другие опускались на пол и засыпали, третьих била дрожь. Приходя в себя, многие утверждали, что их болезнь отступила. Мода на Месмера охватила весь Париж. Для расширения практики он перебрался в 1785 г. в особняк Куаньи на улице Кок-Эрон, где в нижнем этаже принимал простолюдинов, а в бельэтаже – людей богатых и знатных. Он был в зените популярности.

Магнетизм. Гравюра Л. Гюйо по рисунку А. Л. Ф. Сержана. 1783 г.

Однако находились и скептики. Так, Гольдони считал Месмера скорее талантливым массажистом, чем ученым и врачом. Его донимали карикатуристы, а Театр итальянской комедии посвятил ему сатирические спектакли «Современные доктора» и «Целебный чан». Его последователь Шарль Делон, личный врач графа д’Артуа, поплатился за увлечение месмеризмом изгнанием из университета, а Академия наук, Королевское медицинское общество и Медицинский факультет обвинили его в шарлатанстве. В 1784 г. для проверки теории Месмера указом короля была создана особая комиссия. В нее вошли такие известные люди, как Франклин – в ту пору полномочный посланник США во Франции, химик Лавуазье, астроном Байи, доктор Гийотен, прославившийся позже изобретением гильотины. Комиссия пришла к выводу, что никакого «животного магнетизма» не существует. По мнению ученых, успех лечения достигался лишь силой внушения, а последствия могли быть ужасны – больных ждали конвульсии, уродливое потомство и проч. Академия наук запретила своим членам практиковать месмеризм. Разумеется, в ту пору трудно было оценить вклад, который внесли идеи Месмера в изучение воздействия электромагнитного поля на организм человека, а также в распространение практики гипноза, развитие нейропсихологии и психотерапии. Решение комиссии заставило Месмера покинуть Париж в 1785 г., но его отъезд лишь подлил масла в огонь. Началась настоящая памфлетная война: к 1787 г. было выпущено около 200 памфлетов «за» и «против» месмеризма. В Лионе образовалось месмеристское общество, в которое потянулись мистики всех мастей – розенкрейцеры, сведенборгианцы, алхимики, каббалисты, теософы. Парижские месмеристы постарались придать конфликту политический характер: они обвиняли Академию наук в ретроградстве, а правительство – в деспотизме.

Первые опыты воздухоплавания

Замечательная книга Жана Старобинского «Изобретение свободы» завершается описанием полотна Франческо Гварди «Подъем воздушного шара над каналом Джудекка в Венеции» (1784). Художник изобразил триумф Просвещения – триумф воли и знания над бренной материей, триумф праздника над унылой рутиной. В 80-е годы XVIII столетия воздушные шары взмыли над Европой – аэростат стал символом новых возможностей человеческого разума.

Первые полеты на воздушном шаре связаны с именами Жозефа Мишеля и Жака Этьена Монгольфье – сыновей торговца бумажными изделиями из Видалон-лез-Анноне. Познакомившись с современными открытиями, доказавшими существование в воздухе слоев различной плотности, братья изготовили из ткани большой шар, обклеили его бумагой и попробовали надуть горячим воздухом. Шар поднялся в воздух. В июне 1783 г. они впервые продемонстрировали свою «аэростатическую машину» публике в Анноне. Опыт Монгольфье мгновенно заинтересовал столичных ученых, и уже 27 августа 1783 г. физик Жак Александр Сезар Шарль и братья Анн Жан и Никола Луи Робер запустили на Марсовом поле надутый водородом шелковый баллон, покрытый лаком, изготовленным на основе каучука. Для сбора средств в популярном кафе «Каво» была организована подписка. На Марсовом поле собралась огромная толпа, с восторгом следившая за полетом шара. Но ветер отнес его далеко от города, и когда сдувшаяся оболочка упала возле деревни Гонесс, перепуганные крестьяне разорвали «чудище» в клочья, а священник изгнал из него бесов.

Падение воздушного шара Робера и Шарля в местечке Гонесс. Гравюра И. М. Билля. 1783 г.

19 сентября братья Монгольфье провели демонстрацию своего изобретения перед членами Академии наук и самим королем. На этот раз стартовой площадкой стал двор Версальского дворца, а сам шар, сшитый из синего полотна, был украшен королевским вензелем. К «монгольфьеру» прикрепили корзину, в которую изобретатели посадили овцу, петуха и утку. Король и его приближенные, а также густая толпа зевак с испуганным любопытством прислушивались к жалобному блеянию, летевшему с неба, однако, когда шар опустился на землю подле Вокрессона, оказалось, что и животное, и птицы целы и невредимы.

Аэростатический опыт, произведенный 27 августа 1783 г. на Марсовом поле в пять часов вечера в дождливую погоду. 1783 г.

Полет Шарля и Робера на воздушном шаре. Гравюры А. Л. Ф. Сержана. 1783 г.

15 октября 1783 г. в воздух поднялся первый смельчак: Франсуа Пилатр де Розье взлетел на 80 м над садом обойного фабриканта Ревельона, расположенного на улице Монторгёй – его шар удерживали закрепленные на земле веревки. А 21 ноября в компании маркиза д’Арланда он пустился в первый свободный полет. Из парка Ла Мюэтт они пролетели около 10 километров и после двадцатиминутного воздушного странствия благополучно приземлились на Перепелином холме (Бют-о-Кай) на левом берегу Сены.

Мода на воздухоплавание. Карикатура. 1783 г.

1 декабря их примеру последовали Шарль и один из братьев Робер: они взлетели с центральной площадки сада Тюильри, где в тот день собрались тысячи парижан. Конструкция их аэростата оказалась более продуманной – вес гондолы равномерно распределялся по всей поверхности шара при помощи наброшенной на него сети; давление водорода регулировалось специальным клапаном; в качестве балласта использовались мешки с песком. Этот полет, продолжавшийся более двух часов, произвел на парижан грандиозное впечатление. Мерсье писал: «Памятный день! Шарль и Робер поднялись в воздух на глазах огромной толпы, заполнившей сад Тюильри и его окрестности настолько, что ворота сада были снесены <…>. Двести тысяч человек воздымали к небу руки, выражая изумление, восхищение, радость, удивление». После полета его участники составили отчет об «экспедиции» и тем же вечером доставили его в редакцию «Журналь де Пари». В январе 1784 г. в Лионе Жозеф Монгольфье (возведенный вместе со своим братом в дворянское звание) поднял в воздух огромный шар с несколькими пассажирами. 15 июля того же года воздушное путешествие из Сен-Клу в Медон совершил герцог Шартрский в компании четырех друзей. С этого времени полеты воздушных шаров вошли в число излюбленных зрелищ парижан.

Триумфальное возвращение воздушного шара. Рисунок. 1783 г.

Однако публика жаждала новых подвигов. 7 января 1785 г. француз Жан Пьер Бланшар и американец Джон Джеффрис, финансировавший это предприятие, перенеслись на аэростате из Дувра в окрестности Кале. А 15 июня 1785 г. Пилатр де Розье и Пьер Ромен, желавшие превзойти это достижение, погибли при попытке пересечь Ла-Манш на воздушном шаре. Они стали первыми жертвами воздухоплавания, но «завоевание» воздушного пространства началось, значительно расширив умственный горизонт эпохи.