Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 25 страниц)

Актеры «Комеди Франсез». Художник А. Ватто. 1711–1712 гг.

Ярмарки предлагали парижанам не только спектакли, но и увеселения с животными. В 1749 г. голландский балаганщик впервые продемонстрировал на Сен-Жерменской ярмарке живого носорога, после чего в столице распространилась забавная мода на «носорожьи» чепцы, шляпы и парики, затронувшая как знать, так и простой люд. Появление там год спустя двух дрессированных львов и тигра большого удивления у парижан не вызвало, зато морской лев, плававший в бассейне с соленой водой, собирал в июле 1784 г. на Сен-Лоранской ярмарке внушительные толпы. Парижский люд любил и жестокие зрелища. Бои животных поначалу проводились у заставы на Севрской улице, где в 1730 г. были обустроены специальные загоны. В 1778 г. эта кровавая забава была перенесена на Пантенскую дорогу – там сейчас располагается площадь Полковника Фабиана. В основном в схватках участвовали бойцовые собаки (доги), хотя иногда на арену выпускали волков, кабанов и медведей. Там же изредка проводились бои быков на испанский манер.

Настоящий портрет живого носорога, показанного на Сен-Жерменской ярмарке. Эстамп с гравюры Э. Шарпантье. 1749 г.

Огромной популярностью пользовались пиротехнические спектакли. Мода на них пришла из Англии, но лучшими постановщиками считались итальянцы – Торре и уже упоминавшиеся братья Руджиери. В 1764 г. Джованни Баттиста Торре обустроил на улице Бонди зал на 1200 зрителей и устраивал там настоящие огненные спектакли с декорациями и музыкой: на глазах у восхищенных зрителей вулкан Этна изрыгал огонь и взрывался, а из кузницы Вулкана, где трудились циклопы, летели снопы искр. В 1769 г. Торре превратил свое заведение в летний Воксхолл и отказался от огненных забав, поскольку жители окрестных домов жаловались на шум и всерьез опасались пожара. На смену искусству пиротехники пришли музыкальные дивертисменты. Вслед за Торре братья Руджиери открыли зимний Воксхолл – сначала на Сен-Жерменской ярмарке, а затем в Монмартрском предместье.

В 1661 г. Джейн Вокс превратила парк своего родового имения Воксхолл на берегу Темзы в место загородных увеселений лондонской публики с балами, фейерверками и иллюминациями. Со временем там появились закусочные, оранжереи, балаганы и площадки с оркестрами. К середине XVIII в. популярность Воксхолла вышла за пределы Англии – его аналоги стали возникать в других странах Европы, а затем и в Америке. В 1776 г. первый увеселительный парк открылся в Москве, а английское слово «воксхолл» трансформировалось в русское «воксал».

Вид Воксхолла на Сен-Жерменской ярмарке. Эстамп С. Н. Ленуара. 1772 г.

В 1774 г. на поляне Ла Мюэтт в Булонском лесу открыл свои двери Ранелаг – бальный зал, где помимо танцевальных вечеров, на которые ходила в основном «чистая» публика, устраивались также театральные представления и концерты, собиравшие самую пеструю аудиторию. Названием своим этот зал был обязан английскому лорду Ранелагу, соорудившему в 1750 г. в своем поместье Челси близ Лондона ротонду для публичных концертов.

Самым знаменитым из всех парижских воксхоллов стал «Колизей», сооруженный в 1771 г. архитектором Луи Дени Ле Камю на Елисейских полях. Огромная постройка включала в себя магазины, рестораны, зрительный зал со сценой и большой бассейн для представлений на воде. Поначалу это заведение имело оглушительный успех, но содержать такую громаду оказалось сложно, и уже в 1780 г. «Колизей» снесли. Мерсье язвил: «Мы не римляне, мы не захотели построить амфитеатр, который просуществовал бы восемнадцать столетий, мы не захотели собирать в нем двести тысяч зрителей. Это было бы не под силу парижской полиции. Мы решили только позаимствовать название одного из самых величественных памятников Рима, да и название-то изуродовали, так как великолепный римский памятник назывался Colosseum. Наш же Колизей через десять лет после постройки начинает уже превращаться в развалины». Несмотря на плачевную судьбу «Колизея», его замысел свидетельствовал о том, какое большое значение парижские власти придавали организации городских развлечений.

Правда, входные билеты в воксхоллы стоили не так уж дешево. За вход в «Колизей» следовало заплатить 30 су, а по четвергам – все 60. Билет в Ранелаг обходился в 24 су. Под крышами таких заведений часто устраивались дорогие магазины одежды, привлекавшие модниц. Поэтому публика, стекавшаяся сюда толпами, не слишком отличалась от завсегдатаев Пале-Руаяля. Но и простому люду вход не был заказан.

Помимо театральных зрелищ, в Париже было множество развлечений, приуроченных к религиозным или сезонным праздникам. Некоторые из них, например, праздник Тела Господня, отмечавшийся во второе воскресенье после Троицына дня, еще сохраняли религиозный характер; другие, такие как летний праздник Св. Иоанна давно стали праздниками мирскими и служили лишь поводом для народных гуляний. А в воскресные дни на улицах и площадях французской столицы можно было наблюдать разнообразные «неорганизованные» зрелища. Английская путешественница миссис Крэдок описала в своем дневнике то, что она увидела на площади Сен-Сюльпис в одно из апрельских воскресений 1784 г. Сначала там устроила импровизированный концерт небольшая группа савояров-трубочистов. Затем на площадь вышли молодые люди с ракетками и воланами, затеявшие игру. Позже игроки уступили место приходскому крестному ходу. Как только кортеж скрылся из глаз, на площади появился верблюд, на горбе которого восседала ручная обезьяна. Верблюда вел клоун-плясун, распевавший куплеты и отпускавший шуточки на потеху публике. Затем внимание гуляющих привлек слепой скрипач. Англичанка была удивлена подобным смешением религии и забав, а также тем, как нарядно выглядел парижский люд в воскресный день: в толпе праздных зевак она узнала своего молочника, щеголявшего ярко расшитым жилетом, шелковыми короткими штанами-кюлотами и кружевными манжетами.

Вид Воксхолла со стороны сада. Акварель

Практически все юбилеи, памятные даты, торжественные богослужения и престольные праздники сопровождались шествиями. Эта традиция, пришедшая из Средневековья, сохранялась в Париже вплоть до Французской революции. Кроме того, по улицам столицы время от времени «водили» христиан, выкупленных из мусульманского плена монашескими орденами – тринитариями или мерседариями. 17 октября 1786 г. эту церемонию собственными глазами наблюдал оказавшийся тогда в Париже внебрачный сын Екатерины II и Григория Орлова Алексей Бобринский. Иногда процессия, состоявшая из священнослужителей и мастеров ремесленных корпораций, наряженных в раззолоченные камзолы, проводила по городу мелких торговцев или ремесленников, попавших в тюрьму за долги и освобожденных на пожертвования, собранные рыцарями ордена гроба Господня. Подобными зрелищами не брезговали даже знатные господа, а уж парижские зеваки сбегались поглазеть со всех окрестных улиц. Вот как описывал свои впечатления школяр из Нанси, оказавшийся в особняке Артуа на Монмартрской улице 7 июня 1787 г.: «Мы сразу же побежали смотреть на процессии. Скопление народа было таково, что, попав на какую-нибудь улицу, выбраться оттуда человек уже не мог. Под нашими окнами прошла процессия церкви Сент-Эсташ – самая пышная во всем городе. Во главе шествия выступали наиважнейшие вельможи этого прихода с большими факелами в руках; следом двигались сто представителей высшего клира в богатых одеяниях, а за ними шесть или восемь десятков священников; блеск золота и серебра слепил глаза».

Народное гуляние на рыночной площади по случаю рождения дофина 21 января 1782 г. Художник Ф. Л. Дебюкур

Праздники, связанные с событиями в жизни королевского дома, были по своему характеру гораздо более светскими. Во время их проведения религиозные церемонии отступали на второй план, а всеобщее внимание привлекали фейерверки, бесплатная раздача еды или денег простому народу, потешные сражения на воде. Именно так горожане отмечали день Св. Людовика (25 августа), рождение детей или заключение браков в королевской семье, окончание войн. Любимейшим зрелищем были парады французской и швейцарской гвардии, ежегодно проходившие на Саблонском поле близ Парижа в начале мая. Официальные праздники, главные события которых разворачивались в центре столицы – у собора Парижской Богоматери, перед Ратушей, на улице Ферронри, у дворца Тюильри, а позднее на площади Людовика XV, – обычно сопровождались шествиями в отдаленных городских кварталах. Это делалось для того, чтобы приобщить к празднику как можно больше горожан, но при этом избежать столпотворения. Ведь даже если на посещение того или иного действа – например, концерта в саду Тюильри по случаю дня Св. Людовика – заранее распространялись билеты, народ все равно собирался в таких количествах, что для предотвращения давки требовалось мобилизовывать полицейские силы. Во время «королевских въездов» в столицу или публичных казней на Гревской площади состоятельные люди за большие деньги снимали места возле окон окрестных домов, а остальные толпились на улице.

Игры и прочие развлечения

Помимо «организованных» празднеств и зрелищ, у парижан имелись и свои собственные развлечения на каждый возраст. Мальчишки, когда у них появлялся досуг, обычно играли в мяч, в кегли или запускали воздушных змеев. Но не все их забавы были абсолютно невинны. Популярные игры в камушки, бабки, кости и карты приучали детей к погоне за переменчивой фортуной. Одни с малолетства заражались страстью к азартным играм, которая в будущем грозила разорением и нищетой. Другие, напротив, приобретали в процессе детской игры жульнические навыки и со временем превращались в самых настоящих наперсточников. Многие мальчишки, не умея себя занять и попадая под чужое влияние, сбивались в шайки воришек и хулиганов. Убежищем от полиции им служили лабиринты карьеров на городских окраинах. Некоторые развлекались, пугая прохожих взрывами самодельных петард – они назывались «китайскими ракетами». Пиротехнические фокусы этих шалопаев конкурировали порой с искусством братьев Руджиери.

Игра в дамки. Гравюра Л. М. Бонне по картине Ле Клера. XVIII в.

Взрослые тоже находили себе развлечения. В главе, посвященной полиции, мы уже немного рассказали о склонности парижан к азартным играм и об игорных притонах. Для тех, кто не хотел рисковать своим карманом, имелись и иные формы досуга. Состоятельные люди могли попрактиковаться в стрельбе из хороших ружей в тире на улице Рокет или взять несколько уроков фехтования у Гийома Дане на улице Шантр возле Лувра и у Никола Тексье де ла Боэссьера, изобретателя маски для фехтования. «Академия» Ла Боэссьера располагалась на улице Драпри (ныне не существующей) на острове Сите, а затем на улице Сент-Оноре, у церкви Оратуар-дю-Лувр, на правом берегу Сены. Лавочники победнее упражнялись в стрельбе из лука близ Ратуши. Многие парижане увлекались игрой в мяч, посещая либо специально оборудованные залы, либо играя на открытом воздухе – на широкой Аллее Королевы, проложенной вдоль набережной Сены, на обочинах Елисейских полей, на бульварах или на ближайшей к дому площади. По соседству с площадками для игры в мяч обычно имелись и бильярдные: монополией на оба вида развлечений владела особая корпорация содержателей игорных залов, оформившаяся в 1727 г. и работавшая по единым тарифам. Существовали и нелегальные бильярдные, которые устанавливали более низкие цены и переманивали клиентов.

Во Франции увлечение старинной игрой в мяч не знало социальных границ: играли короли и вельможи, монахи и священники, ремесленники и слуги. В XIII–XIV вв. власти даже вводили ограничения: играть разрешалось только по воскресеньям, чтобы простолюдины не бросали работу ради развлечения. При Генрихе IV в Париже действовало около 250 площадок для этой игры. К XVIII столетию их число поубавилось, поскольку возникла мода на бильярд. Но играть в мяч парижане все же не перестали. Игра состояла в перебрасывании маленького мяча через сетку от одного игрока к другому. Изначально его кидали рукой, поэтому французское название этой забавы – jeu de paume – дословно переводится как «игра ладонью». Позже появились ракетки, и в XVIII в. играли только ими. В 1870-е гг. французская «игра в мяч» была вытеснена английским аналогом – теннисом.

Партия в триктрак. Художник Ж. Ф. Гарнере. Около 1780 г.

Развлечения можно было найти и в питейных заведениях, ведь у каждого трактирщика к услугам клиентов имелись кости и шашки. Согласно описи имущества одного из кабатчиков на улице Кокнар (ныне улица Лафайета), составленной в 1784 г., его посетители могли побросать камешки под навесом в саду или сыграть в сиамские кегли (вместо шара использовался диск с гранеными краями) внутри помещения. Многие трактиры располагали собственными площадками для игр на открытом воздухе. Такие забавы обычно сопровождались возлияниями: проигравшие должны были ставить выпивку победителям.

Субботние и воскресные вечера парижане охотно проводили в пригородных кабачках «генгет». Появились эти заведения лишь в начале XVIII столетия, в эпоху Регенства, но сразу стали пользоваться таким успехом, что уже в 1723 г. заслужили упоминания в «Универсальном словаре торговли» Савари де Брюлона, где говорилось:

Генгет – название новой причуды; так называют маленькие кабаре в пригородах Парижа за таможенными заставами, куда толпы простого народа отправляются развлекаться по воскресеньям и по праздникам. Вино там стоит дешевле, поскольку за него не надо платить ввозную пошлину. Некоторые полагают, что слово «генгет» произошло от слова «генге», обозначающего местное вино, ибо другого в этих кабачках не подают.

Действительно, ремесленники, подмастерья и поденщики охотно проводили там время в компании жен и подружек. Там можно было не только выпить дешевого вина, но и потанцевать под аккомпанемент скрипача. В 1777 г. полицейский ордонанс запретил музыку и танцы по будним дням, но соблюдался он плохо. Во второй половине столетия парижские власти специальным указом перенесли официальное время закрытия трактиров, кабачков и таверн с 20.00 на 22.00 зимой и на 23.00 летом. Так что воскресные застолья иногда растягивались до полуночи, и тогда загулявшие подмастерья могли наутро не выйти на работу – подобные случаи не были редкостью.

Бильярдная в Париже. Художник Ж.-Б. С. Шарден. Около 1725 г.

Множество питейных заведений действовало и в самом Париже. В 1780 г. их насчитывалось около 4800, из них примерно 2000 торговали вином, а остальные – прохладительными напитками вроде лимонада. Однако трактирщики, державшие свои заведения в тесных городских кварталах и вынужденные включать в стоимость вина пошлину на его ввоз в столицу, не могли конкурировать с владельцами просторных, дешевых и веселых пригородных кабачков.

Одним из самых знаменитых кабатчиков был Жан Рампонно – владелец трактира «Тамбур руаяль» («Королевский барабан») в пригороде Куртий, на восточной окраине Парижа. Он продавал пинту вина всего за три с половиной су, поскольку оно шло с его собственных виноградников. Когда в 1770-е годы Куртий начал терять популярность и публика потянулась в Поршерон (район нынешней улицы Сен-Лазар), Рампонно и там открыл заведение – «Гранд Пант» («Большая кружка»), а затем и его «филиал», называвшийся «Пти Тру» («Дырочка») или «Пти Рампонно» («Малыш Рампонно»). Он обладал хорошим чутьем и успел продать свои кабачки в июне 1784 г., то есть еще до сооружения таможенной Стены генеральных откупщиков, покончившей с процветанием пригородных питейных заведений. Мерсье утверждал, что имя Рампонно пользовалось среди парижан большей известностью, чем имена Вольтера или Бюффона. «За известностью же не замедлила последовать и слава. Он обогатил язык новым словом, а так как язык создается народом, это слово укоренится: от его имени произвели глагол ramponer, означающий – выпить в загородном кабачке, и притом выпить немножко больше, чем следует».

Кабаре Рампонно. Эстамп XVIII в.

Неподалеку от «Большой кружки» находилось еще одно знаменитое заведение, «Гран Салон» – оно славилось своим огромным залом. Отправляясь туда, лавочники, ремесленники и модистки из кварталов Сент-Эсташ и Монмартр наряжались в свое лучшее платье. Ведь там не только ели и пили, но и танцевали, причем не только попарно, но и все вместе: время от времени все посетители по сигналу вставали из-за столов, брались за руки и пускались в круговой пляс. Пейсоннель и Мерсье, наблюдавшие воочию, как пять или шесть сотен жизнерадостных танцоров, сцепившись в гигантской фарандоле, с грохотом носятся по залу, испытывали перед этим зрелищем смешанное со страхом восхищение.

У простонародья имелись и более грубые «развлечения», например, посещение публичных казней. Поглазеть на то, как осужденного привязывают к позорному столбу, клеймят, колесуют или вздергивают на виселицу, собирались большие толпы. Среди собравшихся встречались и представители привилегированных сословий, но простолюдинов в толпе, конечно, было больше, и они не всегда довольствовались ролью зрителей. Когда в мае 1777 г. в Париже колесовали отравителя Антуана Дерю, а тело его было предано огню, зеваки, дождавшиеся конца казни, кинулись собирать прах – они верили, что останки преступника наделены магической силой и помогают выигрывать в лотерею.

Продавец лотерейных билетов. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1738 г.

Жан Шаньо категорически возражает против распространения понятия «народная культура» на грубые забавы, связанные с некоторыми корпоративными и бытовыми традициями, например, с обрядами «испытания» и «посвящения», которым подвергали новичков при приеме в тот или иной профессиональный цех. Обычно эти «испытания» сводились к разного рода унижениям младших членов сообщества старшими, чаще всего – совсем не безобидным. Действительно, подобные традиции существовали не только в «народе» – вспомним хотя бы о практически узаконенных студенческих дебошах, которые коренились в средневековых школярских традициях. И хотя некоторые историки и этнологи выдвигают тезис об особой «культуре насилия», изначально свойственной, по их мнению, «простому народу», четко определить социальные рамки этого явления мы не можем. Во всяком случае, не стоит забывать, что до 1765 г. главными нарушителями общественного порядка в Париже были не рабочие, не ремесленники и даже не нищие, а солдаты-дебоширы.

Отдельную нишу в культуре парижских «низов» занимали организованные банды воров, культивировавшие особые представления о морали и даже имевшие свой собственный язык. Во второй половине XVIII в. «подвиги» Картуша и Раффиа уже канули в прошлое, но образы «благородных» разбойников продолжали будоражить воображение парижан. Знаменитого контрабандиста Луи Мандрена, о приключениях которого в народе ходили легенды, повесили еще в 1755 г., но Менетра утверждал в своем дневнике, что в 1763 г. он выпивал вместе с ним на Дижонской дороге, а Дидро приписывал участие в шайке Мандрена главному герою своего романа «Жак-фаталист и его хозяин».

Последним из крупных главарей разбойничьих шаек был некий Пулайе, однако он совершал набеги в пригородах, а ситуацию внутри Парижа полиция в целом контролировала. Ей, в частности, удалось ликвидировать последние «дворы чудес» – притоны, обитатели которых, профессиональные нищие и воры, пользовались особым языком. К середине столетия воровской жаргон (арго) стал постепенно превращаться в элемент фольклора и проник в письменную и театральную культуру. Появились даже пьесы для ярмарочных спектаклей, написанные почти целиком на этом специфическом языке. Основателем нового жанра стал Жан Жозеф Ваде, но его посмертная литературная репутация многим обязана Вольтеру: знаменитый писатель пользовался этим именем как одним из своих псевдонимов, перекинув таким образом мостик между «высокой» и «низовой» французской культурой.

Данные, имеющиеся в распоряжении историков, свидетельствуют о том, что предреволюционная атмосфера в столице Франции определялась не столько обострением борьбы «культуры верхов» и «культуры низов», сколько их сближением и взаимным проникновением. Недаром Мерсье сетовал на то, что «помощники парикмахеров корчат из себя вольнодумцев», а «подмастерья считают себя равными буржуа». Не так уж было важно, кто именно сочинял сатирические куплеты, тон которых становился все более дерзким – изящный шевалье Буффлер или грубоватый актер ярмарочного балагана. В любом случае это творчество было обращено к народу и являлось важным элементом его нравственной и политической культуры.