Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)

Сергей Карп
Надежда Плавинская
Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения

На суперобложке: Вид Парижа с острова Сите. Художник Н. Рагне. 1763 г.

На оборотной стороне суперобложки: Париж на «плане Тюрго». 1739 г.

На фронтисписе: Остров Сите: Дворец площадь Дофина и Новый мост. «План Тюрго», лист 11

На с. 4–5: Состязание лодочников на реке между мостом Менял и мостом Нотр-Дам. Художник Н. Рагне. 1756 г.

Предуведомление

Авторы этой книги много лет занимались изучением Франции эпохи Просвещения, однако в данном случае они предлагают вниманию читателей не научное исследование, а рассказ о жизни Парижа в XVIII столетии (до начала Французской революции), опирающийся не только на их собственный опыт знакомства с историей этого славного города, но и на труды Жана Шаньо, Альфреда Фьерро, Даниеля Роша, Арлетт Фарж, Роберта Дарнтона, работы других историков и иные источники. Их перечень размещен в конце тома.

Пояснения заслуживает и название книги. Представление о Париже как «столице Просвещения» исторически восходит к трактовке Просвещения как идейного движения, содержанием которого стало распространение взглядов великих мыслителей, особенно французских – Монтескье, Вольтера, Руссо, Дидро, – на так называемую «периферию» Просвещения: на идеи и деятельность их последователей в Италии, Испании, Португалии, Польше, России, на Балканах… Этот подход, отчасти связанный со взглядом на Просвещение сквозь призму Французской революции, выглядит сегодня достаточно архаичным: современные историки все чаще изучают Просвещение не столько как определенную идеологию, сколько как самостоятельную историко-культурную эпоху со своими практиками и ценностями. Однако независимо от того, видят ли они в Просвещении набор светских, гуманистических и «либеральных» принципов или арсенал конкретных инструментов, применявшихся для демонтажа Старого порядка и строительства нового, считают ли они его четко очерченным движением с единым центром или же особым многополярным культурным миром, исключительная роль Парижа в эпоху Просвещения под сомнение никем не ставится.

Париж и его окрестности. Атлас Маттеуса Зойтера. 1736 г.

Вид на стрелку острова Сите от колоннады Лувра. Художник В. Ж. Николь. Вторая половина XVIII в.

1. Дух Парижа

Говорят, что для усовершенствования того или другого таланта нужно подышать воздухом Парижа.

Луи Себастьян Мерсье, «Картины Парижа»

Между Вавилоном и Афинами

Уроженец Марселя Клод Шарль Пейсоннель, автор популярных «Номеров», издававшихся в 1782–1784 годах, называл столицу Франции «слепком вселенной – огромным и бесформенным городом, полным чудес, добродетелей, пороков и нелепостей». «Номера», хотя и печатались в Амстердаме, были, в сущности, сугубо парижским изданием: центральное место в них занимали пестрые очерки столичной жизни, да и писались они языком, который был более привычным для парижан, чем для жителей провинции – бойким, дерзким, густо пересыпанным остротами и парадоксами. На страницах этих сборников Пейсоннель иронически живописал нравы парижан, присматривался к их повседневным привычкам и политическим пристрастиям, посмеивался над их взглядами на воспитание детей и на ведение домашнего хозяйства, удивлялся их готовности слепо следовать капризам моды и верить невероятным слухам. Из нарочито небрежных мазков, в которых бытовые зарисовки и политические максимы чередовались с рассуждениями нравственного или эстетического толка, складывалась общая картина бурлящей событиями столичной жизни. Публицист следил за непрерывной сменой декораций на этой сцене, но даже не пытался серьезно разобраться в корнях происходящего, торопясь запечатлеть свои впечатления. «Я пишу от безделья, я берусь за перо для забавы и бросаю его от скуки», – признавался Пейсоннель.

Расклейщик афиш. Художник Э. Бушэрдон. Рисунок из серии «Крики Парижа». 1742 г.

Пятое издание «Путеводителя по Парижу для любителей и иностранных путешественников» Л. В. Тьери. 1787 г.

Поверхностность и легкомыслие парижан подмечали многие литераторы того времени. Маркиз Караччоли, итальянец, родившийся в столице Франции и посвятивший ей брошюру с красноречивым заголовком «Париж – образец для других наций» (1777), признавал, что хотя парижанам и присущи острое любопытство и наблюдательность, их внимание не задерживается долго на одном предмете. Так, к книгам столичная публика относится, как к цветам: она любит новинки и охотно вдыхает их свежий аромат, но как только вкус новизны проходит, о книге забывают, как о засохшем букете. Маркиз де Люше, автор книги «Париж в миниатюре» (1784) считал, что особый шарм обитателям столицы придает легкость их характера, которую он объяснял непостоянством парижского климата. А Денис Иванович Фонвизин, проживший в Париже всего несколько месяцев 1778 года, успел заметить, что здесь «одна новость заглушает другую, и новая песенка столько же занимает публику, сколько и новая война. Здесь ко всему совершенно равнодушны, кроме вестей. Напротив того, всякие вести рассеваются по городу с восторгом и составляют душевную пищу жителей парижских».

Во второй половине XVIII века сочинители, писавшие о Париже, редко всерьез интересовались его прошлым. Шевалье де Жокур, автор статьи «Париж» (1765) в «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, включил в нее беглый очерк истории французской столицы, но был уверен, что читателей больше интересуют нравы и характеры современных парижан, чем «так называемые древности» города, его топография или былая слава. Серьезных трудов по истории Парижа за эти полстолетия появилось совсем немного, а из того, что было опубликовано, упоминания заслуживают лишь «История города Парижа и его диоцеза» (1754–1758) аббата Лебёфа, посвященная прошлому церковных учреждений столицы, а также «Критические, исторические и топографические исследования Парижа» (1772–1775) замечательного картографа Жана-Батиста Рену де Шевинье.

Зато разного рода альманахи и путеводители печатались в изобилии: наплыв приезжих из провинции и из-за границы создавал устойчивый спрос на книжную продукцию такого рода. Наиболее подробными были путеводители по Парижу, издававшиеся Люком Венсаном Тьери в 1783–1796 гг. Полезные и практические сведения содержались в альманахе адвоката Жеза, перепечатывавшемся под разными названиями в 1754–1765 гг., и в «Историческом словаре города Парижа и его пригородов» Юрто и Маньи, появившемся в 1779 г. Продолжали переиздаваться дополненные версии старого «Описания города Парижа» Жермена Бриса (его первое издание увидело свет еще в 1684 г.).

Читатели новостей. Гравюра. 1786 г. Иллюстрация к фантастическому роману Л. С. Мерсье «Год 2440»

Французский шарлатан. Рисунок Ж. Дюплесси-Берю. 1776 г. Гравюра И. С. Эльмана. 1777 г.

Чем же Париж притягивал людей? Если в эпоху Регентства образованные иностранцы ехали туда главным образом для того, чтобы заглянуть под своды Королевской библиотеки, подержать в руках уникальные рукописи и полистать редкие книги, то в середине XVIII столетия люди устремились в столицу Франции, чтобы научиться искусству жить или усовершенствоваться в нем. Не случайно английский аристократ лорд Честерфилд готовил своего отпрыска к встрече с этим городом с искренним волнением: «Близок день, когда ты поедешь в Париж; поездка эта в том или другом отношении будет иметь огромные последствия для тебя». А в 1753 г., когда эта встреча уже состоялась, Честерфилд напоминал сыну, как важен будет для него этот опыт в дальнейшей жизни: «Между человеком, чьи знания складываются из опыта и наблюдений над характерами, обычаями и привычками людей, и человеком, почерпнувшим всю свою ученость из книг и возведшим все прочитанное в систему, столь же большая разница, как между хорошо объезженной лошадью и ослом».

Луи Себастьян Мерсье. Гравюра XVIII в.

Луи Себастьян Мерсье, автор замечательных, похожих на разноцветную мозаику «Картин Парижа» (1781–1788), к которым мы не раз будем обращаться на страницах этой книги, уподоблял столицу Франции новому Вавилону: «В Париже человеку, умеющему размышлять, нет надобности выходить за городские стены, чтобы познакомиться с людьми из других стран: он может узнать весь человеческий род, изучая людей, копошащихся, подобно муравьям, в этой колоссальной столице. Здесь вы найдете азиатов, лежащих целыми днями на грудах каменных плит; лапландцев, прозябающих в тесных лачугах; японцев, распарывающих друг другу животы при малейшей ссоре; эскимосов, не имеющих никакого понятия о своем веке; белых негров и квакеров, носящих шпагу. Вы найдете здесь нравы, обычаи и характеры народов отдаленнейших стран: химика, поклоняющегося огню, любознательного идолопоклонника, скупающего статуи, бродягу-араба, ежедневно шатающегося взад и вперед по городскому валу в то время, как праздный индеец и готтентот проводят дни в лавках, на улицах и в кофейнях. Здесь вот живет добрый персиянин, снабжающий бедных лекарствами, а на одной с ним площадке – ростовщик-людоед. Наконец, вы встретите здесь браминов и факиров, ежедневно занимающихся мучительно трудными упражнениями, и гренландцев, у которых нет ни алтарей, ни храмов. А все рассказы об античном сладострастном Вавилоне претворяются здесь каждый вечер в жизнь в храме, посвященном Гармонии».

Вид на Сену, остров Сите и Новый мост. Художник Н. Рагне. 1763 г.

Вавилон? А может быть, Афины? Мерсье допускал и такое: «Париж напоминает собой древние Афины: прежде желали заслужить похвалы афинян, в наши дни добиваются одобрения столицы Франции». Наверное, парижан переполняла гордость, когда их сравнивали с жителями античного полиса. Однако в этом сравнении крылся и подвох: афинян не раз упрекали в том, что они предпочитали сердцу разум, а добродетели – корыстный расчет. Поэтому Жокур напоминал читателям «Энциклопедии», что знаменитый оратор Исократ уподоблял Афины куртизанке: проводить с ней время и восхищаться ее красотой готовы многие, но вступать с ней в брак не пожелает никто.

Литераторы часто обвиняли Париж (как, впрочем, и иные европейские столицы) в неумеренной роскоши, в поощрении праздности, в развращении нравов. Во второй половине XVIII столетия эти обвинения звучали особенно громко, как, например, в романе Никола Эдма Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин» (1775). Авторы охотно расписывали трагедии неискушенных и чистых душой провинциалов, ставших жертвами безнравственности, царившей в столице. Но в большинстве случаев эти сюжетные коллизии не были оригинальными и строились на подражании сценам из романов английских писателей – Ричардсона, Филдинга или Смоллетта.

На самом деле приезжие чаще рисковали расстаться со своими деньгами, чем с нравственными принципами. Жан Жак Рутлидж («Англичане в Париже», 1776), Шарль Пейсоннель («Номера», § 26) и Амеде Доппе («Парижские номера», 1788) описывали множество уловок, с помощью которых столичные мошенники облегчали карманы доверчивых провинциалов и иностранцев. Такое могло случиться даже в респектабельной Опере, где в 1784 г. бессовестный кассир ухитрился взять с английской супружеской пары двойную цену за билеты на «Дидону» Пиччини. Молодой лотарингский магистрат Франсуа Коньель, посетивший Париж в 1787 г., с грустью отмечал, что местные трактирщики с первого взгляда распознают приезжих и обслуживают их хуже, чем парижан.

Чернокожий слуга, достающий бутылки из таза со льдом. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.

А ведь еще совсем недавно у парижан была иная репутация. Считалось, что они приветливы и легко сходятся с людьми, а если и тратят больше, чем зарабатывают, то уж во всяком случае щедры и запросто ссужают деньгами случайных знакомых, даже иностранцев, не требуя гарантий. Впрочем, Мерсье не слишком упрекал жителей столицы за то, что они растеряли эти симпатичные свойства: «Иностранец, приезжающий в Париж, часто бывает введен в заблуждение: он воображает, что несколько рекомендательных писем откроют ему настежь двери наиболее знатных домов. Это большая ошибка – парижане избегают сближаться с людьми, боясь, что такие отношения потом будут им в тягость. Проникнуть в старинные дворянские дома очень трудно; нелегко также попасть и в дома разбогатевшей буржуазии. Толпа ловких и смелых авантюристов, представительных по внешности, столько уже раз обманывала доверчивых людей, что теперь ко всем иностранцам стали относиться с большой осторожностью. К тому же прием друзей и знакомых отнимает столько времени, что поддерживать еще знакомство с человеком, которого будешь видеть всего лишь в течение нескольких месяцев, уже нет возможности».

Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенный поселянин»

Иллюстрация к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка»

Столица Франции представляла собой огромное людское море. В отличие от деревень и небольших городков, где жители знали друг о друге все и не могли укрыться от назойливого внимания соседей и знакомых, Париж дарил своим обитателям редкую возможность раствориться в толпе. По словам Ретифа де ла Бретонна, столица была единственным местом в королевстве, где люди могли почувствовать себя песчинками на морском берегу. Эта анонимность усугублялась тем, что судить о парижанах по их внешнему виду было непросто. Если верить Мерсье, толстяк в поношенном камзоле, потягивающий пиво в кабачке, запросто мог оказаться финансистом, ссужающим королю миллионы на содержание армии, флота и двора, нарядная красавица с букетом цветов у корсажа – сборщицей церковных подаяний, щеголь с кружевными манжетами – обычным писарем, а хвастун, выставляющий напоказ золотые часы, – слугой. Подражая знати, простолюдины обзаводились шпагами и тростями, хотя не имели на это права. Молодые магистраты старались походить на военных и страшно боялись разоблачения. Клирики украшали грудь мальтийскими крестами. Священнослужители пудрили парики и носили кружева, рядясь под галантных кавалеров. Мерсье язвительно писал:

Чтобы иметь представление о чередованье мод <…>, достаточно сравнить портреты епископов различных эпох. Самые ранние по времени носят на всей своей внешности печать евангельской простоты и важности исполняемых ими обязанностей; во втором поколении суровые лица, длинные бороды и грубые одежды уже исчезают; в третьем – у епископов появляются веселые лица, красиво развевающиеся волосы, изысканные одежды. Взгляните теперь на портрет одного из наших прелатов, выставленный в Салоне, – у него розовые щеки, пунцовые губы, ласкающий взор. Молодой прелат теперь почти то же, что светский щеголь.

Парижане стремились не отстать от непрерывно менявшейся моды. Столичные мастера – портные, ювелиры, шляпники, краснодеревщики, зеркальщики и вообще все ремесленники, чьи изделия предназначались для украшения жизни, – трудились не покладая рук, обновляя модели, внося в них все новые черты и краски. Знатоки моды могли точно определить, сколько времени назад знаменитая модистка Роза Бертен пошила то или иное платье и в каком именно году известный мебельщик Луи Делануа изготовил то или иное кресло. В провинции моды менялись медленнее, наряды носились дольше, а массивные сервизы и шкафы, прослужив десяток лет, продолжали считаться новыми. В столице же все происходило стремительно, и хотя каждая новая мода поначалу непременно подвергалась осуждению, ее яростные критики вскоре становились ее верными последователями. По словам Мерсье, новые модели шляп появлялись там еженедельно, а расходы парижан на одежду намного превосходили расходы на стол и экипажи. Караччоли, в свою очередь, утверждал, что именно неутомимая погоня за модой развила у жителей столицы любовь к пешим прогулкам по паркам и лужайкам: они позволяли модникам и модницам демонстрировать свои обновки и выискивать новые фантазии в нарядах окружающих.

Парижане были в курсе последних новинок благодаря модным журналам – изданиям, богато иллюстрированным цветными гравюрами: «Галерее мод и французских костюмов» Гийома Франсуа Моле (1779–1781), «Кабинету мод» Жана Антуана Лебрена (1785–1786) и «Журналу новых мод» Франсуа Бюиссона и Эдма де Совиньи (1785–1789). Разумеется, их страницы заполнялись по большей части картинками с женскими нарядами, но не были забыты также мужское и детское платье, мебель, ювелирные изделия. На гравюрах часто изображались не просто новые модели, но забавные сценки, сопровождавшиеся комментариями такого рода: «Дама в платье à la polonaise из красной тафты поправляет подвязку на своей стройной ножке». «Молодая кухарка, недавно приехавшая из провинции, принаряжается по-столичному». «Начинающий актер на прогулке разучивает новую роль». «Нарядившись для выхода, дама вспоминает, что забыла вымыть ноги, и приказывает служанке поскорее принести тазик с водой».

Старик, сидящий на стуле. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.

Мода распространялась не только на одежду, украшения и предметы обстановки, но и на манеру держаться, на жесты и слова. К примеру, Мерсье сообщал своим читателям, что к началу 1780-х годов мода на «любителей галантных приключений», вечно замешанных в любовные истории, в Париже совершенно прошла, зато появился новый тип мужчин – l’Élégant:

Такой человек не душится амброй, его фигура не принимает в продолжение одной секунды несколько различных поз; его ум не испаряется в комплиментах, расточаемых до изнеможения; его фатовство носит спокойный, рассчитанный, изученный характер. Он предпочитает заменять ответ улыбкой. Он беспрестанно смотрится в зеркало, и его взоры постоянно обращены на самого себя, точно для того, чтобы обратить всеобщее внимание на пропорциональность его фигуры и на безукоризненно сшитое платье.

Что же касается женщин, то, по словам Мерсье, они вдруг перестали жеманиться, злоупотреблять восклицаниями вроде «восхитительно!» или «непостижимо!» и начали говорить с подчеркнутой простотой. «Женщины, даже из буржуазных семейств, больше не говорят про себя, что они страшны как смертный грех и что ничего не может быть ужаснее их туалета. Все это уже не в моде, и мы милостиво предупреждаем об этом провинциальных дам, которые еще продолжают придерживаться старины».

Аббат, принарядившийся для визитов. Эстамп. 1780-е гг.

Кокетливый аббат. Эстамп. XVIII в.

Парижская мода, за которой следили во всех уголках Европы, время от времени и сама испытывала внешние влияния. Так, с начала 1770-х годов и на протяжении десятка лет парижане усердно подражали всему лондонскому. В связи с этим в Париже появились свой Ранелаг (большой бальный павильон), два воксхолла (зимний и летний) для балов, празднеств и спектаклей, Венсеннский ипподром, устроенный по образцу Ньюмаркета, кабриолеты à l’anglaise и, наконец, пунш, о продаже которого сообщали вывески парижских кафе. Женщины надели легкие шляпки и мягкие платья без каркасов, а их кавалеры обрядились в рединготы с отложными воротниками и водрузили на головы котелки и цилиндры (их носили на непудреных волосах, выпуская вихор на лоб). В салонах мужчины напустили на себя мрачный вид и принялись обсуждать политику. Некоторые англоманы даже поддались сплину: несколько бравых вояк покончили с собой, разочаровавшись в жизни, а мадемуазель Жермансе, выступавшая в труппе Воксхолла, славилась на весь Париж изумительной бледностью: она приобрела ее, попытавшись в порыве ревности отравить себя опиумом.

Прическа «принцесса». Иллюстрация из модного журнала 1781 г.

Модная прическа. Карикатура. 1767 г.

Секретарь прокурора у цирюльника. Гравюра по рисунку К. Верне.

Иллюстрации из журнала «Кабинет мод» от 1 августа 1786 г. и от 1 ноября 1786 г.

Иногда импульсом к изменению моды становились политические события. Так, в октябре 1781 г. в сражении при Йорктауне американские и французские войска под командованием Вашингтона и Рошамбо вынудили к капитуляции британскую армию Корнуоллиса. Эта победа означала окончание военных действий в Войне за независимость США. Сразу после этого в парижских туалетах произошла удивительная перемена, которую удачно описывает Том Рейсс в своей биографии генерала Дюма:

Внезапно парижская мода… подхватила стиль à l’Amérique: портные шили «повстанческие кителя» и «платья с молниеотводами» (в честь Бена Франклина, с двумя проводками, свисающими до земли). Парикмахеры создавали прически à la Boston и à la Philadelphie. Модистка королевы сделала шляпку à la John Paul Jones – в виде яркого плюмажа, которым Ее Величество очень хотела бы увенчать головной убор американского героя-моряка. Другая шляпка очень точно изображала парусный корабль в полном вооружении, включая такелаж, мачты и пушки, в честь недавнего морского сражения с британцами. Мелкий, но красноречивый симптом растущего когнитивного диссонанса: к концу того же года парижская полиция запретит название новейшей женской прически – aux insurgents, но не саму прическу, что только сделает стиль еще более популярным.

Готовность слепо следовать моде, безусловно, свидетельствовала о некотором легкомыслии парижан. Но выбор одежды и прически иногда становился делом принципа и даже отражением политических пристрастий. Так, в августе 1787 г., в разгар очередного обострения противоречий между Парижским парламентом и королевской властью, судейские чиновники Шатле возмутились тем, что один из прокуроров осмелился появиться перед ними в черной мантии и длинном парике. В этом одеянии не было ничего необычного, напротив, оно было вполне традиционным. Но тем самым прокурор словно подчеркивал свою лояльность «министерству». Разозлившиеся магистраты призвали парикмахера и заставили его соорудить ретрограду новую прическу с бантом на затылке. Вообще при каждом взрыве политических страстей «патриотически» настроенная молодежь выступала против «старых париков» и придумывала какие-то новые элементы одежды, чтобы выделяться ими на общем фоне.

Распространение новостей. Общественное мнение

Энтузиазм, с которым обитатели столицы следовали причудам моды, являлся одним из проявлений известной черты характера парижан – их способности мгновенно увлекаться всем новым. Между тем главный источник новостей – ежедневная газета «Журналь де Пари» – появилась лишь в 1777 г., то есть на три четверти века позже лондонской «Дейли карент», выходившей с 1702 г. Разумеется, периодика была доступна парижанам и раньше, ведь во Франции с XVII в. выходили три «больших» газеты – «Газетт де Франс», «Журналь де Саван» и «Меркюр». Но эти подцензурные издания, обладавшие «королевской привилегией» (государственным патентом), обладали также некоторыми особенностями, которые тормозили их распространение. «Журналь де Саван» и «Меркюр» были слишком специализированными и адресовались главным образом высокообразованным читателям – ученым и литераторам. Что же касается «Газетт де Франс», то она отличалась чрезмерным официозом: всячески поддерживала престиж монархии, комментировала события придворной жизни, печатала официальные сообщения, но хранила гробовое молчание в отношении тех проблем, которые реально волновали французское общество. Это становилось особенно заметно в периоды религиозных или политических кризисов. А поскольку жители столицы всегда славились скептическим отношением к мнению властей, они в своем большинстве были твердо убеждены, что официальные газеты не говорят ни слова правды.

Отсутствие свободной прессы внутри страны отчасти компенсировалось наличием большого числа франкоязычных газет, выходивших за пределами королевства – в Амстердаме, Роттердаме, Брюсселе, Льеже, Франкфурте и других городах. Успехом у парижан пользовались и «Газетт де Колонь», и «Газетт д’Утрешт», и «Газетт де Лейд», и «Газетт де Дё-Пон». Неподвластные французской цензуре, они были гораздо свободнее, чем «Газетт де Франс». Правда, излишняя журналистская смелость могла повлечь за собой конфискацию отдельного номера или запрет на дальнейший ввоз газеты, но тут уже все зависело от гибкости редактора. Распространялись эти издания вполне официально через французское почтовое ведомство, которое неплохо на них зарабатывало.

Во второй половине столетия в столице циркулировали не только печатные, но и рукописные новостные хроники, причем они пользовались успехом как в парижских салонах, так и при дворах многих европейских государей. Самый известный, хотя и не самый распространенный из этих журналов был связан с именем Фридриха Мельхиора Гримма (1723–1807). Уроженец Регенсбурга, прибывший в Париж в 1749 г. без имени и без особых связей, Гримм быстро прославился как редактор «Литературной корреспонденции» – рукописного журнала, освещавшего новости культурной жизни Франции и прежде всего самого Парижа. Отличавшаяся высоким качеством содержания и самостоятельностью суждений «Литературная корреспонденция» с 1753 г. рассылалась по подписке узкому кругу коронованных и титулованных особ Европы. Авторы, сотрудничавшие с Гриммом, – Дидро, мадам д’Эпине, аббат Рейналь и другие – сдавали ему свои материалы, он их редактировал, компоновал и отдавал переписчикам, которые изготавливали нужное количество копий, после чего выпуски два раза в месяц рассылались подписчикам. С 1764 г. их получала и Екатерина II. К 1772 г. Гримм зарабатывал на «Литературной корреспонденции» примерно 9 тыс. ливров в год, из которых около 3 тыс уходило на оплату труда переписчиков и почтовые расходы. Внимание монархов и некоторая «секретность» обеспечивали Гримму социальный престиж, подогревая интерес к нему самому и к его детищу. Когда в 1775 г. Гримм отошел от редактирования «Литературной корреспонденции», дело продолжил его ближайший сотрудник – Генрих Мейстер, выпускавший ее вплоть до 1813 г.

Первый номер «Журнала де Пари» за 1 января 1777 г.

Интересным свидетельством эпохи стали и анонимные «Секретные записки», авторство которых раньше приписывалось Луи Пети де Башомону (1690–1771). Сначала они появились в качестве рукописной литературной продукции салона мадам Дубле. Вдова секретаря герцога Орлеанского, мадам Дубле была на шестнадцать лет старше Башомона и делила с ним особняк неподалеку от современной Биржи. Друзья, регулярно собиравшиеся в ее гостиной, завели обыкновение пересказывать друг другу новости текущей жизни, а потом решать, чей рассказ оказался наиболее удачным, а чей – наименее. С 1762 г. дважды в неделю выходил рукописный бюллетень, включавший лучшие из этих историй. Бюллетень распространялся по подписке и пользовался успехом в свете. Этот успех был столь очевиден, что Матье Франсуа Пиданза де Меробер, воспитанник мадам Дубле, королевский секретарь и цензор, не только взялся редактировать рукописный журнал, но и превратил его в печатный, успев опубликовать в 1777–1779 гг. одиннадцать томов. Через два года после смерти Меробера его дело продолжил адвокат Бартелеми Франсуа Жозеф Муфль д’Анжервиль – до 1789 г. он выпустил еще двадцать пять томов. «Секретные записки» представляли собой хронику парижской литературной и театральной жизни с 1762 по 1787 г. Они содержали обзоры театральных постановок, анонсы разрешенных и запрещенных цензурой книг, очерки о деятельности литературных и научных сообществ, «похвальные слова» умершим деятелям культуры, язвительные сплетни о жизни двора, колкие анекдоты и популярные остроты. Поскольку «Записки» гораздо больше, чем «Литературная корреспонденция» Гримма, интересовались тем, что происходило за кулисами светской жизни и политики, они имели более широкий круг читателей, а д’Анжервилю нередко приходилось сталкиваться с угрозами и с давлением полиции.

Чтение политических новостей заезжими провинциалами в саду Тюильри. Эстамп. XVIII в.

Еще один пример неподцензурной периодики – «Секретная литературная корреспонденция» Луи Франсуа Меттра (1738–1804), банкира, дипломата и книгоиздателя, поселившегося в Нойвиде на Рейне. Возможно, его роль сводилась лишь к изданию бюллетеней, пересылавшихся ему из столицы. Во всяком случае, большинство заметок в этой еженедельной восьмистраничной газете печатались без указания имени автора. Обычно заметки оформлялись в виде писем, обращенных к неназванному другу. «Секретная корреспонденция» Меттра выходила с 1775 по 1793 г. Она печаталась в Кёльне и Нойвиде, но местом издания чаще всего обозначался Париж. Годовая подписка в столице стоила в середине 1780-х годов 36 ливров. Это было довольно дорого, и число подписчиков было невелико. Вначале Меттра печатал преимущественно литературные и театральные новости, отдавая предпочтение тем, о которых умалчивала официальная пресса. Но по мере приближения революции стала возрастать роль политических текстов. Об успехе предприятия Меттра свидетельствовал и его «клон» – «Секретная, политическая и литературная корреспонденция», выходившая на французском в Лондоне в 1787–1790 годах. Во многих периодических изданиях того времени мы находим статьи, перепечатанные из «Секретной корреспонденции» Меттра.

Эти и другие «корреспонденции», «записки» и прочие бюллетени не только знакомили читателей с новостями французской жизни, но и передавали им тот особый независимый дух, которым славился Париж в последние десятилетия существования Старого порядка.

Однако вернемся к «Журналь де Пари». Первый номер этой четырехстраничной ежедневной газеты вышел 1 января 1777 г. тиражом в 1 тыс. экземпляров. Она быстро снискала популярность: парижане усвоили привычку читать ее за завтраком, запивая новости кофе или горячим шоколадом. Редакция «Журналь де Пари» находилась поначалу на улице Фур-Сент-Оноре (ныне улица Вовилье), а с 1785 г. переехала на улицу Платьер (ныне улица Жана Жака Руссо). Основателями, первыми редакторами и авторами новой газеты стали чиновник откупов Гийом Оливье, более известный под именем Оливье де Корансе, часовщик Жан Ромийи, прежде писавший и редактировавший статьи для «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера, литератор Луи Дюсьё и аптекарь-филантроп Антуан Алексис Каде де Во. Эти образованные и состоятельные буржуа были далеки от политики и не принадлежали к числу «нувеллистов», но имели тесные связи в среде литераторов, философов и ученых. «Журналь де Пари» активно пропагандировал правительственные реформы, публиковал новости центральной и городской администрации, объявления о празднествах, церемониях и театральных представлениях, результаты розыгрыша королевских лотерей, сведения о ценах на продукты, новости культуры и искусства, анонсы книжных новинок. Газета сообщала также о пропаже людей, о появлении в столице фальшивых денег, о несчастных случаях на дорогах (убийства и грабежи, как правило, обходились молчанием), о спасении утопающих и погорельцев (считалось, что это поднимает моральный дух парижан). Она отличалась известным демократизмом: если «Мерюор» извещал о смерти только наиболее знатных особ, то «Журналь де Пари» объявлял о кончине простых торговцев и ремесленников. Годовой абонемент в столице и в предместьях стоил поначалу 24 ливра, а после 1782 г. – 30 ливров (доставка в провинцию обходилась немного дороже). Успех предприятия был таков, что уже в первый год у «Журналь де Пари» появились 2500 подписчиков, через пять лет их число удвоилось, а к началу Французской революции перевалило за 10 000. Часть тиража расходилась через розничную продажу. Этой газете была суждена долгая жизнь: она просуществовала до 1840 г.