Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 25 страниц)

Тайная вечеря Вольтера. Художник Ж. Гюбер. 1772–1773 г.

11. Столица Просвещения

Париж произвел на свет больше великих людей, больше ученых, больше блестящих умов, чем все остальные города Франции вместе взятые.

Луи де Жокур, статья «Париж» из «Энциклопедии»

Париж «в течение многих веков был образцом всей Европы», – признавал Н. М. Карамзин. «Париж – моя родина», – заявлял неаполитанец аббат Галиани. Англичанин Юм писал из столицы Франции другу: «Я – гражданин мира, но, если бы мне надо было выбрать какую-то страну, я выбрал бы ту, в которой сейчас нахожусь». Людей, разделявших эти чувства, всегда было немало, но особенно широкое хождение подобные суждения получили во второй половине XVIII столетия: осознав свой век Веком Просвещения, многие европейцы стали воспринимать столицу Франции столицей всей просвещенной Европы.

Париж являлся одним из самых больших городов континента, но Лондон все-таки был крупнее. Столица Франции была важным культурным центром, однако далеко не единственным. Почему же не Лондон, не Рим, не Вена, не Берлин, не Санкт-Петербург, а именно Париж оказался тогда центром всеобщего притяжения? Вероятно потому, что он сфокусировал в себе такие черты, которые были созвучны потребностям всей культурной элиты Старого и Нового света.

В XVIII веке совершенствование интеллектуальной и эстетической культуры во Франции шло интенсивнее, чем в других странах Европы, и сопровождалось формированием специфического образа жизни, оказавшегося для многих европейцев настолько привлекательным, что они избрали его образцом для подражания. Кроме того, культурное и социальное своеобразие Франции благоприятствовало развитию универсального критического сознания и интеллектуального космополитизма, благодаря чему французское Просвещение обрело более разнообразные формы, чем английское, итальянское или немецкое. Париж стал средоточием этого нового образа жизни, этой универсальности и этого космополитизма. Именно там оттачивались особые социокультурные практики, которые поднимали престиж новой культурной элиты и развивали формы ее взаимодействия с прежними социальными элитами Старого порядка.

Состав этой новой элиты был пестрым. В нее входили представители старых родов и те, кто не обладал дворянскими титулами, ученые и «полуневежды», миряне и клирики, деисты и материалисты, люди искусства и финансов, дипломаты и военные, масоны и салонные дамы, наконец, авантюристы всех мастей. Рожденные в разных странах Европы, они разделяли общие ценности и говорили на одном языке – французском.

В этом космополитическом мире люди легко переезжали из страны в страну и переходили со службы одному государю на службу другому. Уроженец бельгийской провинции Эно принц Шарль Жозеф де Линь мог чувствовать себя как дома в Париже, Брюсселе, Вене и даже в Крыму, где Екатерина II наделила его обширным имением, граф Ульрих Фридрих Вальдемар де Ловендаль служил Австрии и Польше, затем стал генералом русской армии, а закончил свою карьеру маршалом Франции. Немец по рождению, редактор-составитель «Литературной корреспонденции» Фридрих Мельхиор Гримм большую часть своей жизни прожил в Париже. Женевец Жак Неккер стал министром финансов Франции. Талант, ум, хорошие манеры и умение радоваться жизни ценились в этом мире не меньше титулов: представители знати считали за честь познакомиться с женевским врачом Теодором Троншеном и его двоюродным братом-банкиром Жаном Робером Троншеном, ставшим одним из генеральных откупщиков Франции несмотря на приверженность кальвинизму и незнатное иностранное происхождение.

Фридрих Мельхиор Гримм (?) Неизвестный художник вторая половина XVIII в.

Это общество, позволявшее себе пренебрегать государственными границами и реагировать на различия в статусе и уровне дохода лишь нюансами знаков почтения, было практически уничтожено Французской революцией. Его осколки были затем раздавлены социальными катаклизмами и всепобеждающей властью денег. Но в истории Парижа XVIII века несколько десятилетий прошли под знаменем просветительской «литературной республики» и знаменовали собой апогей влияния людей культуры. Они не участвовали в политике напрямую, но своими смелыми суждениями по самым острым вопросам формировали новый механизм воздействия на власть – общественное мнение.

Ни двор, ни королевский совет не могли игнорировать влияние философов — людей, осознававших силу слова и виртуозно владевших им. Суждения философов часто оказывались весомее, чем королевские указы. В 1775 г. министр Королевского дома Ламуаньон де Мальзерб, до 1763 г. возглавлявший Королевскую палату книгопечатания и книготорговли, признавался: «Возник трибунал, независимый от всех властей и пользующийся их уважением, трибунал, почитающий все таланты и воздающий всем по заслугам; и в наш просвещенный век, в тот век, когда благодаря печатному станку всякий гражданин может говорить с целой нацией, люди, наделенные талантом просвещать и умеющие воздействовать на чувства, одним словом, литераторы, играют ту же роль в народе, рассеянном по разным городам и весям, какую играли ораторы Рима и Афин в народе, собравшемся в одном месте».

Салоны

Огромную роль в культурной жизни Парижа эпохи Просвещения играли салоны. Эти приватные кружки посещали самые разные люди: ученые, художники, вельможи, дипломаты. Однако тон в них задавали зачастую люди пера – философы и писатели – те, кто, по словам Дидро, брался «изменить привычный образ мысли». Костяком таких кружков были, разумеется, парижане, однако двери столичных гостиных были открыты и для тех, кто большую часть времени жил в провинции, и для иностранцев. Салоны были тем местом, где сливки европейской культурной элиты встречались и общались на равных с представителями элиты социальной. Там оттачивалось искусство разговора, которое затем прорастало текстами: романами, повестями, театральными пьесами. Главными фигурами там были мужчины, но хозяйками салонов чаще становились женщины, наделенные особым талантом создавать вокруг себя атмосферу непринужденного, но насыщенного и заинтересованного общения.

Мода на подобные кружки со временем распространилась по всей Европе, но ее законодательницей была столица Франции, ведь именно там действовали наиболее знаменитые литературные салоны, первый из которых образовался еще в начале XVII в. вокруг маркизы Рамбуйе. В эпоху Регентства их число стало расти. В первой половине XVIII столетия особую известность приобрели парижские салоны маркизы де Ламбер и мадам де Тансен. А период расцвета салонной культуры и пик ее влияния на общественную жизнь совпал с апогеем Просвещения и пришелся на 50–70-е годы XVIII в.

Чтение Мольера. Художник Ж. Ф. де Труа. Около 1728 г.

Именно тогда в Париже появился один из самых знаменитых салонов, завсегдатаями которого стали писатели Мариво и Мармонтель, поэт и драматург Пирон, философ и литератор Морелле, философ и математик Д’Аламбер, поэт и философ Гельвеций, философ и писатель аббат Рейналь, английский литератор Уолпол, уже упоминавшийся журналист Гримм, художники Буше, Верне и Кентен де ла Тур, архитектор Суффло, скульптор Лемуан… Это ослепительное созвездие регулярно собиралось в гостиной Марии Терезы Жоффрен. Этой дочери парижского буржуа (урожденной Роде), вышедшей замуж за управляющего королевской стекольной мануфактурой, удалось придать своему салону такой блеск, что ее дом (№ 374 по улице Сент-Оноре) современники окрестили «королевством улицы Сент-Оноре». Хозяйка была придирчива и порой позволяла себе критику работ своих гостей: она поругивала, в частности, живопись Жана-Батиста Грёза, а тот в отместку изображал ее школьной учительницей – с плеткой в руках, окруженной заплаканными детьми.

Чтение трагедии «Китайский сирота» в салоне мадам Жоффрен на улице Сент-Оноре. Художник А. Ш. Г. Лемонье. 1812 г.

Трагедия «Китайский сирота» (1755) была написана Вольтером по оригинальной китайской драме «Сирота из дома Чжао». На заднем плане слева направо Грессе, Мариво, Мармонтель, Вьен, Тома, Ла Кондамин, аббат Рейналь, Руссо, Рамо, мадемуазель Клерон, Эно, герцог Шуазель, бюст Вольтера, Д’Аржанталь, Сен-Ламбер, Бушардон, Суффло, Данвиль, граф Кайлюс, Бартоломео де Феличе, Кене, Дидро, барон де л’Он. Тюрго, Мальзерб, маршал Ришелье. Далее Мопертюи. Мэран, Д’Алоссо, Клеро. На переднем плане справа налево Монтескье графиня Удето, Верне, Фонтенель, мадам Жоффрен, принц Конти, графиня Д’Анвиль, герцог Ниверне, Бернис, Кребийон, Пирон, Дюкло. Гельвеций, Ван Лоо, Д’Аламбер, Лекен (читает трагедию), мадемуазель де Леспинас, Мадам Бокаж, Реомюр, мадам де Графиньи, Кондильяк, слева – Жюсье, перед ним – Добантон

Она взяла на себя роль наставницы юного Станислава Августа Понятовского (заняв трон польских королей, он продолжал в письмах называть ее «матушкой») и шведского принца Густава, ставшего позже королем Густавом III. Иноземные знаменитости пользовались ее особым вниманием. Знатные иностранцы не раз приходили к ней в гости, а послы иностранных держав, однажды переступив порог ее дома, продолжали посещать его до самого отъезда из Парижа. Круг ее иностранных знакомств был так широк, что в своих записных книжках она группировала их по странам, сопровождая каждую персону комментарием, например: «Генерал Барингтон пригласил меня отужинать с милордом Гровенором. Он весьма уродлив, лицо изрыто оспой. Grosvenor по-французски произносится Grovener». В салон мадам Жоффрен заглядывал и бывший король Польши, тесть Людовика XV Станислав Лещинский. Дважды избранный на престол своей страны и дважды изгнанный из нее при поддержке русских войск, он в конце концов обосновался во Франции, став последним герцогом Лотарингским и Барским. Приезжая в Париж, чтобы проведать свою дочь и венценосного зятя, он непременно наведывался в «королевство улицы Сент-Оноре».

Потрет мадам Жоффрен. Художник С. Ш. Миже. Эстамп. Вторая половина XVIII в.

Мадам Жоффрен виртуозно управляла сложным салонным механизмом. Аббат Фердинандо Галиани даже сожалел о том, что такие таланты встречаются редко, и выражал пожелание «жоффренизировать» все светские кружки. А вот скандалов она не любила, как не любила и людей, открыто конфликтовавших с властями. Тем, кто попадал в Бастилию за предосудительные сочинения или опрометчивые поступки, в ее гостиную путь был закрыт. Даже давний друг Мармонтель выслушивал от нее упреки за то, что его роман «Велизарий» вызвал гнев Сорбонны. Возможно, этими упреками отчасти и объяснялась та ирония, с которой Мармонтель в «Мемуарах» описывал свою приятельницу и ее салон:

При жизни мадам де Тансен мадам Жоффрен ее порой навещала; старуха <…> без труда разгадала цель этих визитов и говорила своим ближним: «Знаете ли вы, зачем приходит сюда эта Жоффрен? Она хочет знать, что именно из моего добра ей может пригодиться после моей смерти». Действительно, после ее кончины часть компании, собиравшейся у мадам де Тансен, во всяком случае, лучшее из того, что от нее осталось (ибо Фонтенеля и Монтескье уже не было в живых), перекочевала к мадам Жоффрен. Однако та этим не ограничилась. Воспользовавшись своим богатством, чтобы привлечь в свой салон самых известных представителей искусства и литературы, понимая, что эти люди способны наилучшим образом украсить закат ее жизни и обеспечить ей почетную старость, мадам Жоффрен стала держать у себя открытый стол два раза в неделю: по понедельникам у нее собирались художники, по средам – литераторы. <…> Несмотря на то, что эта женщина за всю свою жизнь никак не проявила себя ни в искусстве, ни в литературе, несмотря на то, что ее чтение и ее познания были всегда поверхностными, она не только вращалась среди литераторов и художников, но и была для них своим человеком <…>. Она была наделена здравым смыслом, который подсказывал ей, что говорить следует лишь о хорошо известных вещах, а во всем остальном – уступать слово людям знающим, что следует всегда быть вежливой и внимательной и не подавать виду, что разговор о незнакомых предметах тебя утомляет. <…> Она обладала редким характером, который трудно постичь и описать: он весь был соткан из полутонов и нюансов <…>. Она была добра, но не слишком чувствительна; стремилась делать людям добро, но ее благие дела были лишены всякого очарования <…>. Надежный и верный друг, она готова была служить своим друзьям, но <…> беспокоилась, как бы при этом не пострадала ее репутация и не был нарушен ее покой. Ее вкусы, одежда, обстановка отличались простотой, причем той изысканной простотой, которая обычно свойственна самой утонченной роскоши <…>. Внешне скромная в своих манерах и поведении, она на самом деле была горда и даже немного тщеславна. Ничто не тешило ее так, как связи с сильными мира сего.

Респектабельный салон мадам Жоффрен дал неожиданную поросль: рядом с ним возник потешный «орден Лантюрлю». «Lanturelu!» («Как бы не так!») – это рефрен популярной песенки времен Ришелье. Его основали в 1771 г. маркиз Круамар и маркиза Ферте-Эмбо, дочь хозяйки. Маркиз носил титул «великого магистра ордена», а маркиза именовалась «ее экстравагантнейшим величеством лантюрлийским, самовластной повелительницей всяческих глупостей». На «заседаниях ордена» велись шуточные протоколы и разыгрывались пародийные ритуалы. В кружок входили писатели, ученые дамы, деятели церкви, в том числе кардинал Бернис. В числе кавалеров «ордена» были и россияне – граф А. С. Строганов и русский посланник князь И. С. Барятинский. А весной 1782 г. заседание «ордена» посетили «граф и графиня Северные» – великий князь Павел Петрович с супругой Марией Федоровной.

Ю. М. Лотман считал этот кружок «антипросветительским», поскольку члены его преследовали своими насмешками Д’Аламбера и Гримма, желанных гостей в гостиной мадам Жоффрен. Однако заметим, что Гримм был другом Круамара и сам состоял в рядах «ордена» в качестве его дуайена, а ироничное отношение к себе и другим – неотъемлемая часть французской салонной культуры Просвещения. Маркиза Ферте-Эмбо, конечно, славилась своим критическим взглядом на философов, но это не мешало ей посещать салон мадам Гельвеций, супруги известного философа-вольнодумца. Вообще всякое жесткое противопоставление «литературных салонов» «аристократическим» (таков был, к примеру, салон герцогини Лавальер) а «просветительских» – «антипросветительским» грешит схематизмом. В каждом из кружков царила особая атмосфера, отношения между хозяйками порой осложнялись приступами ревности, но все эти маленькие сообщества были связаны между собой, и их участники свободно перетекали из одного салона в другой. Герцогиня Лавальер и госпожа Жоффрен были подругами; аббата Морелле встречали как желанного гостя и у барона Гольбаха, и у графини Буффлер; Бомарше читал свою «Женитьбу Фигаро» у маркизы Ла Вопальер, а Руссо свою «Исповедь» – у мадам Куаньи.

Салон Мари де Виши-Шамрон, маркизы дю Деффан отличался от «королевства улицы Сент-Оноре» тем, что нравы там были более либеральны: маркиза не стремилась регламентировать жизнь своих гостей, как это делала мадам Жоффрен. Мадам дю Деффан редко покидала свое жилище, но была любознательна, остроумна до язвительности и оригинальна в выражении своих мыслей. Она прекрасно владела пером (Сент-Бев ставил маркизу как автора вровень с Вольтером), еще лучше говорила, не терпела фальши и принимала у себя весь литературный свет, а также принцев, министров, архиепископов, членов Академии и тех, кто только мечтал достичь этих высот.

В юности маркиза воспитывалась в монастыре и вырвалась оттуда, лишь выйдя замуж. Замужество не обуздало ее страстей, ей приписывали множество любовных увлечений, в том числе короткую связь с регентом Франции Филиппом Орлеанским, которая затем переросла в дружбу. После смерти мужа маркиза обосновалась на улице Сен-Доминик (№ 10–12) в апартаментах, принадлежавших монастырю госпитальерок Св. Жозефа. С 1749 г. она ежевечерне давала открытые ужины, но по понедельникам ее гостиная, обитая «муаром в золотую мушку», заполнялась особенно почетными гостями. Ее посещали Мариво и Гельвеций, Верне и Суффло (которых мы уже встречали в салоне госпожи Жоффрен), писатели и философы Монтескье и Фонтенель, драматический актер Седен, скульптор Фальконе, художник Ван Лоо… Особенно теплые отношения связывали ее с Д’Аламбером. Маркиза познакомилась с ним в доме своего любовника, президента Парижского парламента Эно, в те времена, когда молодой математик еще не был никому известен. Она пригласила его к себе и, преисполненный восхищения, Д’Аламбер стал бывать у нее почти ежедневно. Маркиза оказывала ему свое покровительство без всякого высокомерия, строила в отношении его будущего честолюбивые планы и сумела сдвинуть горы, чтобы добиться в 1754 г. избрания своего друга в Академию.

После пятидесяти лет маркиза дю Деффан начала стремительно терять зрение и вскоре совсем ослепла, но по свидетельству тех, кто ее знал, оставалась «ясновидящей». Она здраво судила о вещах и не питала особых иллюзий насчет людей, даже насчет собственных друзей. Ее раздражали претензии на знание универсальной истины и невосприимчивость к критике, которую она подмечала в кругу авторов и издателей «Энциклопедии», в том числе и в Д’Аламбере, поэтому она отказывалась участвовать в идейных баталиях и вставать под чьи-либо знамена. В июле 1760 г. маркиза писала Вольтеру: «Еще несколько лет назад дружба, возможно, подвигла бы меня на многие опрометчивые поступки, но сейчас я взираю равнодушным взором на войну богов с гигантами и уж тем более – крыс с лягушками».

Маркиза дю Деффан. Офорт по рисунку Кармонтеля (Луи Каррожи)

Несмотря на популярность описанных выше салонов, ни в гостиной мадам Жоффрен, ни в доме мадам дю Деффан философы все же не были в полном смысле своими людьми – не всем из них были по нраву условности, которым была привержена первая, и язвительность второй. Поэтому они постепенно ощутили потребность встречаться в более тесном кругу. Такие встречи проходили у старой герцогини д’Эгийон, у барона Гольбаха, у мадам Гельвеций или у мадемуазель де Леспинас. Жюли Жанна Элеонора де Леспинас была внебрачной дочерью брата маркизы дю Деффан, и в 1754 г. та взяла ее к себе в качестве чтицы. Их союз продолжался десять лет – гораздо дольше, чем позволяла независимость ума и характера обеих дам. Однажды маркиза, страдавшая бессонницей и редко встававшая с постели раньше шести часов вечера, случайно обнаружила, что вечерний прием начинается за час до ее выхода к гостям: ее юная компаньонка частным образом принимает ее собственных друзей в ее собственной гостиной! Мадам дю Деффан возмутилась, и мадемуазель де Леспинас незамедлительно покинула ее дом. Друзья вскладчину сняли ей квартиру по соседству, во флигеле особняка Отфор (№ 6 по улице Сен-Доминик), куда вскоре перебрался и Д’Аламбер. Так в 1764 г. возник новый салон, посетителями которого стали как прежние друзья, так и новые – философ Кондильяк, философ и математик Кондорсе, министр Тюрго. За свою близость к Д’Аламберу мадемуазель де Леспинас получила прозвище «музы Энциклопедии»: в ее салоне действительно царил дух просвещенного знания.

Мадемуазель де Леспинас умерла всего сорока трех лет от роду, оставив после себя замечательную коллекцию писем. Маркиза дю Деффан пережила свою воспитанницу на четырнадцать лет. В старости она продолжала переписываться с Вольтером, но более не стремилась встречаться с прежними друзьями, сделав исключение лишь для Горация Уолпола. Сын британского премьер-министра Роберта Уолпола и сам занимался политикой, а еще он был художественным критиком, историком и писателем; считается, что именно он изобрел жанр «готического романа». Уолпол навещал маркизу и переписывался с ней, получая от нее известия о светской и литературной жизни Парижа. Почти все ее суждения о людях и литературных произведениях, высказанные в этих письмах, выдержали испытание временем.

Беседа графини Бло и маркизы Барбантан. Художник Кармонтель (Луи Каррожи). Вторая половина XVIII в.

Как выяснил Антуан Лильти, со времени смерти Людовика XV (1774) до начала революции в Париже действовали не менее семидесяти салонов. Наибольшей популярностью пользовались кружки четы Неккеров, герцогини де Лавальер, госпожи Гримо де Ла Рейньер, герцога Бирона, герцогини Прален, маркизы Ферте-Эмбо и маркизы дю Деффан. Топография парижских салонов отражает социальную топографию столицы. В первую очередь они группировались в аристократическом Сен-Жерменском предместье: здесь действовали двенадцать кружков, в том числе салоны маркизы дю Деффан, герцогини д’Эгийон, герцогини Лавальер и Жюли де Леспинас. Затем следует квартал Пале-Руаяля и предместья Сент-Оноре, где находились салоны госпожи Жоффрен, графини де ла Марк и генерального откупщика Гримо де ла Рейньера. Третье место в этом списке занимает квартал Монмартра, включавший в себя улицы Ришелье, Шоссе д’Антен и Гранж-Бательер. Здесь жили некоторые финансисты, в частности, Неккер и Туртон, а также такие аристократки, как супруга маршала Люксембурга или герцогиня Мирпуа. Зато квартал Маре, напротив, явно вышел из моды: в нем действовали лишь два салона – маршала Субиза и Трюдена.

Насколько плодотворным было взаимодействие социальных элит Старого порядка с «литературной республикой» философов-просветителей? Какую пользу извлекали последние из покровительства первых? Д’Аламбер признавал, что профессиональные сочинители испытывали соблазн получить доступ в высшее общество, но им едва ли удавалось сохранять в этом обществе свою независимость – жить исключительно литературными заработками было почти невозможно. Именно поэтому люди пера часто искали расположения тех, кто мог оказать поддержку: секретарей академий, салонных дам, финансистов, мастеров масонских лож. Между автором и его читателями возникало множество посредников, которые неизбежно влияли на направление и оформление его идей. Многие литераторы шли на поводу у светского общества, которое иногда придавало больше значения дешевому блеску, чем серьезному размышлению. Даже Гримм, чьи эстетические суждения обычно отличались хорошим вкусом, иногда поддавался этому влиянию: в «Литературной корреспонденции» 1769 г. он восторженно расхвалил «Дезертира» – ничтожную комическую оперу Седена и Монсиньи, которой аплодировали герцоги Орлеанский и Шартрский, а на следующий год одной фразой уничтожил драму Себастьяна Мерсье, написанную на тот же сюжет. Вольтер сожалел о том, что прошли времена «короля-солнца»: он-то умел отличать Расина от Прадона (сочинитель пьес Никола Прадон был современником великого драматурга).

Салоны не были и прямыми рассадниками политического вольномыслия, там не принято было спорить о религии и государстве. Но вольнодумцам, освоившим искусство салонной беседы, не было нужды вести лобовую атаку на авторитеты, власти или предрассудки: достаточно было облечь смелую мысль в легкую изящную форму, как она обращала на себя внимание и начинала циркулировать в обществе. Кроме того, свободный разговор на политические темы не должен был непременно касаться Франции: благодатным полем для этого могла стать и история античности, и современные события за рубежом. Так, важным политическим компонентом салонной жизни в свое время стали события в Польше. Сторонники Барской конфедерации (объединения польской шляхты, созданного в крепости Бар в Подолии в 1768 г. для защиты Речи Посполитой от давления России) собирались у Жюли де Леспинас, а ее противники – князь Радзивилл и Станислав Август Понятовский – посещали мадам Жоффрен.

Философская мысль не рождалась в салонах, но она там оттачивалась, приобретала форму. Хозяйки гостиных, крепко державшие в руках нити разговора, приучали рассказчиков приспосабливаться к аудитории, которая была не слишком склонна долго задерживать внимание на одном предмете. Светская публика всегда ценила короткие и изящные формулировки. Однажды юный граф Куаньи дольше положенного рассказывал за столом анекдот. Не прерывая рассказа, он вытащил из кармана маленький ножик, чтобы отрезать кусочек дичи. «В этой стране, чтобы добиться успеха, ножи должны быть длинными, а истории краткими», – уколола его госпожа Жоффрен. Если бы салонов не существовало, философы XVIII столетия, наверное, писали бы также тяжеловесно, как Габриель Ноде или Пьер Бейль веком раньше. Опыт салонного общения позволил многим авторам осознать, что строгость аргументации не должна противоречить элегантности стиля и что аудитория, к которой они обращаются, не обязана прилагать колоссальные усилия, чтобы понять их.

Как следствие, тяжелые ученые трактаты вышли из моды. Прежний философский, политический, экономический дискурс, опиравшийся на сложную систему доказательств и облекавшийся в монологическую форму, доступную только эрудитам, оказался неприемлем. Требовались более легкие и понятные тексты, поэтому популярностью стали пользоваться философские сказки, небольшие философские повести, философские романы в письмах и особенно – философские диалоги. Напомним лишь некоторые из них: «Человек с сорока экю» Вольтера, «Племянник Рамо» и «Сон Д’Аламбера» Дидро, «Диалоги о хлебной торговле» аббата Галиани, «Диалоги о естественной религии» Юма. Подметив эту жанровую эволюцию, Д’Аламбер приписал ее прогрессу знаний и заботе об истине. Однако, возможно, популярность диалога объяснялась хотя бы отчасти совершенствованием искусства беседы.

Как бы то ни было, в 1787 г. Артур Юнг, отдавая должное парижским салонам, предрекал их скорый закат:

Трудно вообразить лучшее общество для литератора или человека с учеными интересами. Особы самого высокого положения выказывают интерес к наукам и литературе. Я не позавидую человеку, который рассчитывал бы, не имея каких-то иных достоинств, быть хорошо принятым в блестящем лондонском салоне только потому, что он член Королевского Общества, как это было бы в Париже в отношении члена Академии наук. Возможно, подобная разница зависит более всего от образа правления обеих стран. В Англии слишком много занимаются политикой, чтобы с вниманием относиться к чему-либо другому, и, если французы установят свободное правительство, академики уже не будут в таком респекте, поскольку во мнении общества им придется соревноваться с парламентскими ораторами, защищающими свободу и собственность.

Масонские ложи

История масонства – одной из наиболее специфических социокультурных практик Просвещения – окружена легендами, но большинство исследователей считают, что рождение лож связано с трансформацией корпоративной системы. На протяжении веков торгово-ремесленные гильдии играли важную роль в экономической жизни Европы, однако со временем они стали приходить в упадок и в конце концов были упразднены (во Франции это произошло в 1791 г.). Лишь корпорация каменщиков избежала общей судьбы, превратившись в нечто совершенно новое. Почему именно каменщики? Возможно, свою роль сыграл коллективный характер ремесла, скреплявший сообщество людей, занятых в строительстве. Важно и то, что верхушка этого сообщества поддерживала контакты с людьми интеллектуального труда (архитекторами и инженерами) и с состоятельными заказчиками. Эти и, наверное, иные причины привели тому, что «оперативные» масоны, связанные со строительством, допустили в свой круг масонов «созерцательных» – лиц иных профессий, представителей привилегированных сословий. Социальный состав лож изменился, и ремесленные корпорации начали превращаться в то, что Маргарет Джейкоб назвала «элитарными клубами общения».

Фаянсовое блюдо с масонскими знаками. Лион. XVIII в.

Первые шаги в этом направлении сделали шотландские цехи в XVII в. Затем ложи пришли в Англию. Поначалу они не имели единого центра и среди них не существовало мастерских, состоявших исключительно из «неоперативных» членов: даже там, где преобладали представители иных профессий, настоящие строители все же имелись. Впервые целиком «созерцательные» ложи сложились в Англии в конце 1690-х гг. Это и следует считать моментом рождения франкмасонства. В 1717 г. четыре лондонских мастерских объединились в Великую Ложу Лондона. Сообщество начало быстро расти. Важную роль в его оформлении сыграл устав, получивший название «Конституций Андерсона» (по имени одного из авторов). На «Конституции» и на опыт Великой Ложи Лондона ориентировались мастерские, которые с начала 1720-х гг. стали появляться на континенте.

Во Францию масонство проникло вместе с якобитами и модой на все английское. Первая ложа обосновалась в английской таверне на улице Бушри в 1725 г. К 1744 г. в Париже насчитывалось около сорока лож, но в провинции их почти не было. Масоны провозгласили своей целью «развитие дружбы между избранными братьями, коих добродетели и положение в обществе позволяют стремиться к познанию Бога в условиях тайны и строгой дисциплины». Их деятельностью руководила Великая Ложа Франции, которую возглавляли граф Дервентуотер, а за ним – герцог д’Антен, граф Клермон и герцог Шартрский.

Масонская ассамблея. Обряд посвящения в мастера ложи. Эстамп XVIII в. Принимаемого кладут в «гроб», нарисованный на полу ложи

Важную роль в истории парижских лож сыграл шотландец Эндрю Майкл Рамзи: с его именем связано закрепление в них Шотландского устава. «Шотландское» масонство тяготело к распространению традиционных принципов христианства, но, в соответствии с духом времени, уделяло внимание и осмыслению светских нравственных категорий, таких как честь, добродетель, гражданский долг. Именно Рамзи объявил первым долгом масонов филантропию – помощь ближним; он же в 1736 г. призвал их издать свод современных знаний человечества – «словарь свободных искусств и полезных наук». Распространение Шотландского устава вызвало напряженность, и в 1773 г. произошел раскол: часть мастерских вышла из Великой Ложи Франции, образовав новое сообщество – Великий Восток Франции. Его представители принялись создавать очаги в провинции – до двадцати новых мастерских в год! Провинциальные «братья» получили возможность участвовать в принятии решений, затрагивающих судьбы всего французского масонства. Но в целом сообщество стало более управляемым, и его вожди смогли заручиться негласной поддержкой правительства.

Масонская ассамблея. Обряд посвящения в мастера ложи. Эстамп XVIII в. Великий мастер подает принимаемому руку, помогая «восстать из гроба», и сообщает ему тайное слово

Между тем интеллектуальный уровень масонских запросов не вполне удовлетворял творческую элиту Парижа. Поэтому в 1776 г. астроном Жозеф Жером де Лаланд основал в столице Ложу Девяти Сестер (муз греческой мифологии). Кумиром ее стал философ-атеист Гельвеций, умерший в 1771 г., а целью – распространение Просвещения и пропаганда наук и искусств. Туда принимались лишь те, чей вклад в эти сферы человеческой деятельности был общепризнан. Так, 7 апреля 1778 г. в Ложу Девяти Сестер вступил Вольтер. К ней принадлежали один из отцов-основателей США Бенджамин Франклин, скульптор Жан Антуан Гудон, художник Жан-Батист Грёз, изобретатели воздушного шара братья Монгольфье, композитор Николо Пиччини, граф А. С. Строганов… Первые мастера ложи – Лаланд и Франклин – преуспели в привлечении новых членов из Французской академии, Академии наук и Академии живописи и скульптуры. В 1780-х годах общее направление ложи изменилось, поскольку во главе встали другие люди – Бомон, Дюпати и Пасторе, юристы. Они выказывали большой интерес к политическим реформам, но меньше интересовались пропагандой культурных и научных достижений.