Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц)

Ужесточение режима затронуло и «законных» торговцев и ремесленников. Равным событием в этой сфере стала попытка ликвидации корпораций в феврале 1776 г. Решение это не было неожиданным: гильдии давно уже переживали серьезный кризис, вызванный ростом внешней конкуренции и углублением внутрикорпоративных противоречий. Жюранды все меньше выражали реальные интересы профессиональных сообществ, превращаясь в инструмент полицейского контроля над ними. Инспекционные рейды синдиков по мастерским и магазинам все чаще наталкивались на сопротивление торговцев, мастеров и подмастерьев, поскольку те усматривали в подобном контроле помеху на пути коммерческой и технической модернизации своего ремесла. Когда в феврале 1776 г. Тюрго, будучи генеральным контролером финансов, добился подписания эдикта, упразднявшего торгово-ремесленные корпорации, многие восприняли это с оптимизмом. Искренне приветствовал такой поворот событий стекольщик Менетра: он не забыл, как синдики жюранды штрафовали его за уклонение от регистрации наемного работника или как они запрещали ему покупать стекло, произведенное в Эльзасе. Тюрго – достойный представитель своего просвещенного времени – в преамбуле к эдикту настойчиво апеллировал к общественному мнению, заявляя, что свобода труда вытекает из требований нравственности и естественного права. Это всколыхнуло энтузиазм парижской бедноты: подмастерья булочников, кровельщиков, красильщиков и банщиков, по-своему истолковав слово «свобода», решили, что теперь они наконец-то смогут по собственному желанию менять хозяев-нанимателей. Тем не менее одним из главных мотивов реформы было стремление правительства снизить расходы на оплату их труда.

Хлебная торговля на набережных Сены. Художник Л. де Леслинас. 1782 г.

Парижский парламент возражал против февральского эдикта, хотя и не отрицал наличие серьезных изъянов в деятельности столичных гильдий. Их численность признавалась чрезмерной – ее необходимо было сократить, объединив ремесла, близкие по роду деятельности, в единые корпорации и высвободив из-под опеки жюранд вспомогательные профессии. Парламент соглашался также с необходимостью открыть доступ к высшей ступени профессиональной квалификации (мастерскому патенту) для женщин-ремесленниц, в первую очередь для вышивальщиц, модисток и парикмахерш. Речь еще не шла о признании подлинного равенства прав. Просто парламентским магистратам казалось, что прочное положение в ремесле послужит защитой добродетели женщин, которых нужда заставляет зарабатывать на жизнь собственным трудом и «без конца подталкивает к беспорядочной и непристойной жизни».

Подозрение вызывала и деятельность профессиональных «братств» (confréries) – организаций взаимопомощи, объединявших представителей каждого ремесла на религиозной почве под покровительством того или иного святого патрона. Еще в 1760 г. Парижский парламент принял решение о проверке уставов этих братств, рассчитывая избавиться от якобы проникших туда молинистов и членов тайных обществ. Исключительно религиозный и благотворительный характер таких «братств», например, «братства» полотеров, вверивших себя покровительству св. Франциска Сальского, или «братства» плотников, собиравшихся в церкви Сен-Никола-де-Шан, мало у кого вызывал сомнения, но в конце XVIII столетия «патриотически настроенные граждане» искренне считали все эти «братства» оплотами ханжества, а их членов – подозрительными людьми, плетущими тайные заговоры.

Несмотря на сопротивление парижской магистратуры, Тюрго добился упразднения жюранд и «братств»: эдикт был вынесен на так называемое «королевское заседание» парламента, состоявшееся в Версале 12 марта 1776 г., а по закону на заседаниях, проходивших в присутствии короля и под его председательством, магистраты регистрировали все документы автоматически, без права их отклонения. Однако 12 мая Тюрго был отправлен в отставку, а уже 23 августа жюранды были восстановлены, хотя прежняя система претерпела изменения: число гильдий было сокращено до пятидесяти; стоимость мастерского патента была снижена как минимум в два раза; суконщиков и галантерейщиков слили в единую корпорацию; трикотажники, скорняки и шляпники также были объединены. В результате этого слияния в числе главных шести парижских торговых гильдий появились две новые – корпорация производителей газовых тканей, позументщиков и ленточников заняла в ней пятое место, а виноторговцы – шестое. Правительство попыталось распространить корпоративные нормы и на независимых ремесленников Сент-Антуанского предместья: им облегчили доступ к патентам парижских гильдий, отсрочив выплату их полной стоимости на шесть лет. Тем не менее, хотя мастера, соглашавшиеся на этот компромисс, получали право торговать в столице, лишь треть ремесленников Сент-Антуанского предместья выразила готовность вступить в парижские гильдии. Вообще престиж мастерского патента на закате Старого порядка существенно потускнел: в Париже (и в других крупных городах, например, в Лионе) на звание мастера претендовали лишь те хозяева мастерских, которые нанимали большое число работников. Под давлением экономических реалий различия, основанные на юридическом статусе отдельных лиц, становились все менее существенными. Мерсье отмечал, что подмастерья стали вести себя очень вольно с хозяевами и клиентами, и связывал это с тем, что «мастерский патент стало слишком легко приобрести за деньги, отчего разница между мастером и подмастерьями стала почти незаметной».

Наблюдение Мерсье очень важно, но не стоит забывать, что наемные работники постоянно конфликтовали с нанимателями. Главными причинами конфликтов были жесткие условия приема на работу и низкий уровень оплаты. Фабрики, строительные площадки и ремесленные мастерские (последние в меньшей степени) периодически нанимали и увольняли людей, то расширяя, то сворачивая производство, поэтому потребность не только в подмастерьях и учениках, но и во временной рабочей силе существовала постоянно. О найме иногда можно было договориться прямо в мастерской, но существовали и постоянные «рынки рабочих рук». Так, в поисках каменщиков, плотников и кровельщиков строительные подрядчики шли обычно на Гревскую площадь. Бюро по найму представителей других профессий располагались около Шатле и городской ратуши. Кондитеры искали себе помощников на улице Потри (ныне улица Ренар), а столяры – на улице Экуф.

Разные категории рабочих конкурировали друг с другом, и на одном и том же объекте уровень оплаты был различен. Так, в 1780 г. рабочий карьера в предместье Сен-Марсель получал в день 55 су, добытчик бутового камня – 36, а обычный землекоп – всего 30 су. Парижские подмастерья регулярно протестовали против использования неквалифицированных работников-провинциалов, которые соглашались на низкую оплату. Особое возмущение вызывали случаи, когда мастера «одалживали» друг другу учеников и временных работников, чтобы вовремя выполнить какой-нибудь важный заказ. Полиция старалась не принимать участие в урегулировании подобных трудовых споров, а если уж вмешивалась, то интерпретировала трудовые регламенты таким образом, чтобы ускорить дело. Например, генеральный лейтенант Сартин, возглавивший парижскую полицию в 1759 г., никогда не отказывал мастерам и подрядчикам в выдаче разрешений на воскресные работы, несмотря на недовольство подмастерьев. В 1766 г. он удовлетворил ходатайство мастеров-кровельщиков, разрешив им нанимать трех учеников вместо двух. Это вызвало возмущение подмастерьев, которые тут же потребовали повышения своего дневного заработка до трех ливров и даже более, хотя согласно регламенту 1756 г. зимой они должны были получать всего 45 су в день, а летом – 50. Число строительных площадок в столице быстро увеличивалось, а квалифицированной рабочей силы явно не хватало. Казалось бы, заработки должны были расти, однако в сфере оплаты труда рыночные правила в те времена практически не действовали.

Как долго длился рабочий день? Сведения об этом мы можем почерпнуть из хроники событий октября 1776 г., связанных с волнениями подмастерьев-переплетчиков. Как правило, работники, занятые в тех видах деятельности, где применялась повременная оплата, не бастовали, но тут сложилась особая ситуация. В результате реформы гильдий, о которой говорилось выше, переплетчики были объединены с ремесленниками, занятыми производством бумаги. Подмастерья-переплетчики, естественно, сочли, что их рабочий день отныне должен длиться 14 часов, как это практиковалось у производителей бумаги, а не 16, как прежде. Когда в удовлетворении этих требований им было отказано, началась забастовка, сотрясавшая Латинский квартал на протяжение целой недели. По тем временам организована она была прекрасно. Из добровольных взносов сразу же возникла касса взаимопомощи, причем деньги шли не только на поддержку бастующих, но и на то, чтобы «убедить» переплетчиков-провинциалов не приходить на выручку парижским мастерам. Трактирщик Лиди с улицы Мон-Сент-Илер (ныне улица Ланно) разрешил бастующим подмастерьям питаться у него в кредит. Тем не менее полиция быстро справилась с этим протестом: шестеро зачинщиков были арестованы, а остальные вернулись на рабочие места, опасаясь изгнания из города или заключения в тюрьму Бисетр.

Постепенно подмастерья учились координировать свои действия: они сообща откладывали средства, которые могли понадобиться в случае забастовки; они формировали тайные союзы (компаньонажи), действовавшие под вывеской профессиональных «братств»; они научились даже управлять потоками рабочей силы, направляя их в одни мастерские в ущерб другим. Например, в 1756 г. подмастерья булочников вступили в конфликт со своими мастерами, требуя улучшения условий найма. Чтобы добиться своего, они заранее сговорились и разом покинули своих хозяев накануне рыночных дней, то есть именно в тот момент, когда булочники испытывали наибольшую потребность в помощниках. Акция оказалась эффективной, но обычно забастовки и другие выражения протеста ограничивались в те времена одним кварталом или одной профессией, поэтому были малорезультативны и длились не слишком долго. Вообще компаньонажи в большей степени способствовали разъединению людей труда, чем их объединению. Примером может послужить конфликт между 24 членами компаньонажа «Бонз-Анфан» («Послушных детей») и 22 подмастерьями из компаньонажа «Девуар» («Долг»), разгоревшийся за месяц до взятия Бастилии на большой фабрике по производству головных уборов на улице Сен-Дени. Почвой конфликта стало стремление каждого из кланов поставить наем новых рабочих под свой контроль.

Как бы то ни было, нормальное функционирование мастерских и лавок подразумевало некоторую стабильность персонала. Меры, принимавшиеся для его прикрепления к рабочим местам, отчасти уподобляли подмастерьев слугам – рабочие не имели права менять место работы без разрешения хозяев, а мастера могли настаивать на аресте беглецов как дезертиров. Булочники требовали от своих подмастерьев уведомлять о своем уходе как минимум за восемь дней, а рабочие стекольной мануфактуры вообще должны были дожидаться разрешения на увольнение два года. Постепенно в употребление вошли трудовые сертификаты – рабочие могли рассчитывать на новое место, только предъявив этот аттестат, подтверждавший их добронравие и трудовой стаж. С 1776 г. во многих профессиях стали вводиться своеобразные «трудовые книжки»: в 1777 г. такими документами обязали обзавестись всех подмастерьев-печатников. И хотя подобная «паспортизация» имела в виду не только усиление контроля над рабочими, но и профессионализацию рабочей силы, общее ужесточение порядка тут же испытали на себе представители профессий, не имевших первостепенного значения в корпоративной структуре ремесел Старого порядка – банщики, трактирщики, кучера, водоносы, носильщики, грузчики, разносчики угля, поденщики и многие другие.

Харчевни, таверны, трактиры. Рождение ресторана

Важную роль в жизни города играли заведения, где парижане и приезжие утоляли свой голод. Эта сфера услуг находилась в руках представителей многих корпораций – поваров, колбасников, содержателей кабачков, харчевен или таверн (последние относились к трем разным гильдиям!), наконец, трактирщиков. В путеводителе по Парижу, составленном в середине XVIII столетия адвокатом Жезом, фигурировали адреса примерно сотни трактиров, специализировавшихся на определенных блюдах, однако на самом деле их, конечно, было больше: накануне революции «братство» трактирщиков охватывало 208 человек. Их заведения были рассчитаны на непритязательных посетителей – рабочих, ремесленников, небогатых горожан. А состоятельные люди, когда возникала нужда, предпочитали вызывать трактирщика к себе на дом. Причина становится ясна из записок Иоахима Кристофа Немайца, немецкого путешественника, посетившего Париж в 1718 г. Он весьма красноречиво описал так называемые «табльдоты» (table d’bôte, дословно «гостевой стол» – основная форма обслуживания в трактирах, при которой клиентам приходилось есть с общего стола): «Табльдоты для иностранцев невыносимы, но ничего другого нет. Приходится брать тарелку, прибор и садиться есть в окружении дюжины неизвестных лиц. Человек скромный останется голодным, несмотря на уплаченные деньги. Центр стола, где стоят так называемые главные блюда, всегда оккупируют постоянные посетители, которые сразу же набрасываются на еду, не отвлекаясь на пустые разговоры. Они обладают неутомимыми челюстями и пожирают все в мгновение ока. Горе тому, кто медленно пережевывает свои кусочки. Оказавшись в компании этих жадных и прытких бакланов, он весь обед просидит над пустой тарелкой. И бессмысленно взывать к прислуге – стол мгновенно опустеет и ему все равно ничего не достанется».

Слово restaurant появилось в парижском обиходе только в 1765 г. и поначалу обозначало не само заведение, а набор блюд, предназначенных для «восстановления сил» и превосходивших по своему качеству обычную трактирную стряпню. «Ресторанами» назывались мясные бульоны и кушанья из отварной дичи и яиц, которые заказывались по меню и подавались индивидуальными порциями на отдельные столики. Считается, что первым трактирщиком, предложившим своим посетителям «ресторан», был некий Буланже, чье заведение находилось на улице Пули в квартале Лувра. Девизом его трактира стала латинская фраза: «Venite ad me omnes qui stomacho laboratis et ego vos restaurabo» («Придите ко мне, страждущие желудком, и я восстановлю ваши силы»). Особенным шиком это место не отличалось (на столиках не было скатертей), но, например, Дидро ценил сдержанный декор зала, любезность хозяина и его простую, полезную и легкую кухню. Заведение имело успех, и вскоре у Буланже появилось немало последователей и конкурентов. Первым же по-настоящему шикарным рестораном стала «Английская таверна» в Пале-Руаяле. Ее владелец, бывший прежде поваром графа Прованского, не поскупился на столы из красного дерева, хрустальные люстры и камчатые скатерти, на приличную одежду для официантов, не говоря уже о первоклассном винном погребе. «Английская таверна» открылась в начале 1786 г., а 8 июня того же года прево парижских торговцев издал постановление, регулирующее деятельность трактирщиков и рестораторов: отныне они обязаны были обслуживать клиентов до 23.00 в зимнее время и до полуночи летом.

Гостиницы и меблированные комнаты

Наплыв провинциалов и иностранцев, приезжавших в столицу Франции в поисках заработка или впечатлений, по делам или без определенной цели, способствовал развитию сети дешевых гостиниц и меблированных комнат. Однако репутация большинства подобных заведений была не слишком высока, поэтому «чистая» и состоятельная публика предпочитала нанимать жилье у частных лиц или пользоваться гостеприимством религиозных конгрегаций. В мрачных тонах описывал меблированные комнаты Мерсье: «Ничто так не удручает бедного иностранца, как вид грязных кроватей, окон, сквозь которые свищет ветер, полусгнивших обоев, лестниц, покрытых всякими нечистотами». Тем не менее потребность в таких заведениях существовала, и спрос на них неуклонно возрастал. В первом издании своего путеводителя по Парижу, появившемся в 1754 г., адвокат Жез рекомендовал путешественникам 295 гостиничных адресов; в последнем, вышедшем в 1765 г., таких адресов было уже 592. В современном «Словаре Парижа», изданном под редакцией Альфреда Фьерро, приводится иная цифра: по данным составителей, в 1788 г. в столице имелось 439 заведений с меблированными комнатами. Однако это расхождение не имеет особого значения: в те времена отличить постоялый двор от гостиницы, а гостиницу от меблированных комнат было не так просто. Заметим только, что путеводитель Жеза обошел молчанием многочисленные заведения, располагавшиеся вокруг главного рынка, и это не случайно. В тамошних гостиницах и на постоялых дворах останавливались почти исключительно сельские жители, привозившие продукты на столичные рынки. За ночь им приходилось платить всего одно-два су. Ненамного выше были расценки и в дешевых гостиницах для подмастерьев на улицах Мортельри, Жан-де-л’Эпин, Ванри, Танри, в квартале Сен-Поль и близ Гревской площади. Хозяин заведения «Реноме де Бонз-анфан» Флоран брал со своих постояльцев по два су за постель и от четырех до шести су за обед. Для сравнения скажем, что апартаменты в роскошном отеле «Жевр» на улице Круа-де-Пти-Шан стоили 400 ливров в месяц.

«Белая лошадь» – одна из старейших парижских гостиниц. Работала с 1650 по 1907 г. на ул. Мазе, была снесена в 1913 г. Фотография конца XIX – начала XX в.

Несколько иными были меблированные комнаты Латинского квартала. Их обитатели (в подавляющем большинстве мужчины) обычно ехали в Париж не за трудовым заработком и могли позволить себе хотя бы минимальный уровень комфорта. И сами заведения, и публика там были «почище», поэтому небогатый офицер, хлопочущий о своем пенсионе, чаще сталкивался за обеденным столом не с грузчиком или подмастерьем, а с каноником-эрудитом или с блестящим выпускником иезуитского коллежа, который, победив на каком-нибудь поэтическом конкурсе, удостоился похвал самого Вольтера и искал в Париже издателя своих литературных упражнений. В «Бэн де Жюльен», недорогой гостинице Латинского квартала, поначалу поселился в Париже Мармонтель, впоследствии известный писатель, философ и драматург (его роман «Велизарий» переводила на русский язык сама Екатерина II). Позже он переехал на улицу Каменщиков (улица Масон) поближе к Сорбонне, где хозяин брал с него 9 ливров в месяц за жилье и 18 су в день за питание, а затем снял комнату у торговки фруктами на улице Паон-Сент-Андре.

Хозяева таких комнат, небольших квартирок или даже богатых апартаментов, разумеется, не входили ни в какие корпорации, но регламентация распространялась и на них. В частности, постановление 1767 г. обязывало их сообщать о своей «гостиничной деятельности» властям, и все эти сведения стекались в реестры городской судебной палаты Шатле. Немалую роль здесь играло стремление отслеживать доходы горожан с тем, чтобы корректировать размеры налогов. Но у властей были и иные резоны: полицейский контроль был направлен не столько на самих владельцев гостиниц и меблированных комнат или на обывателей, сдающих жилье внаем, сколько на их постояльцев. Приезжие, в первую очередь иностранцы и представители низших слоев общества, считались беспокойным элементом, и полиция следила за ними.

Транспорт

Мы не располагаем точными сведениями о парижском транспорте на конной тяге, поскольку данные, почерпнутые из разных источников, часто противоречат друг другу. «Описание города Парижа» Жермена Бриса в издании 1752 г. упоминало о 22 тыс. «карет» (не считая кабриолетов). Статья Дидро «Карета», опубликованная во втором томе «Энциклопедии» в 1752 г., утверждала, что их было 15 тыс. «Описание Парижа» Пиганьоля де ла Форса в 1765 г. сообщало о 20 тыс. карет, и эту же цифру приводил в 1785 г. Дюлор. По крайней мере четыре экипажа из пяти обслуживали своих хозяев, остальные были наемными. Перед самой революцией тысяча таких наемных экипажей, называвшихся фиакрами, была распределена между 33 «станциями», а около 800 более дорогих карет сдавались внаем состоятельным горожанам и приезжим. Согласно регламенту, утвержденному еще в 1669 г., все городские фиакры были пронумерованы: номера, написанные желтой краской на боках и на задней стенке экипажа, были видны издалека. Использование наемных карет находилось в ведении привилегированной компании, которая не только владела собственными экипажами, но и собирала пошлину с других, ей не принадлежавших. Эта концессия, некоторое время переходившая из рук в руки, в 1779 г. досталась Пьеру Перро, который уплатил за нее казне 5,5 млн ливров и обязался сверх того делать ежегодные благотворительные взносы в размере 15 тыс. ливров в кассу Общей больницы – крупнейшего городского тюремно-больничного комплекса.

Бруэт. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.

Берлина. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.

Четырехколесный кабриолет. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.

Кабриолет. Иллюстрация из «Энциклопедии» Дидро и Д’Аламбера. 1769 г.

Карета – четырехколесный экипаж с закрытой кабиной, подвешенной к осям на ремнях или рессорах, и с сиденьем для кучера. Количество мест в каретах варьировалось. Первая карета появилась в Париже в 1389 г.

Шез-а-мюль – бесколесный маленький экипаж, который подвешивался на спины мулов при помощи длинных жердей.

Фиакр – одноконный экипаж, сдаваемый внаем. Название произошло от особняка Сен-Фиакр, в котором разместил свое предприятие Никола Соваж, первым придумавший сдавать экипажи внаем.

Кабриолет – легкая карета с откидным верхом. Ее обычно тянули две лошади, на одной из которых сидел кучер.

Берлина – изобретенный в Берлине четырехколесный двух– или четырехместный крытый экипаж с сиденьями, расположенными друг напротив друга.

Винегрет (бруэт) – маленькая двухколесная одно– или двухместная коляска.

Таким образом, лицам, сдававшим свои кареты в аренду, пришлось оставить надежду на создание профессиональной корпорации, хотя в 1760 г. они готовы были заплатить государству за это право 4 млн ливров. Победа привилегированного предпринимателя над мелкими собственниками отчасти объяснялась техническим прогрессом: «английские» экипажи, из которых состоял парк Перро, были оборудованы металлическими рессорами, тогда как в менее комфортабельных экипажах его конкурентов кузова подвешивались на ремнях из «венгерской» кожи и в дороге тряслись.

Цены на поездки внутри Парижа определялись специальным ордонансом: с 1666 по 1779 г. тарифы были «заморожены». Первый час поездки обходился пассажиру в 20 су (то есть в один ливр), а каждый последующий час оплачивался 15 су. Пользование фиакром в течение половины дня стоило 3 ливра 10 су или же 4 ливра 10 су в том случае, если по просьбе нанимателя в упряжку ставили вторую лошадь, для поездок за город (на узких и людных парижских улицах двуконные фиакры создавали слишком много проблем). Вероятно, именно фиксированный тариф способствовал ограничению числа наемных экипажей. Их владельцы обязаны были заявлять в полицию о нанимаемых на службу кучерах: последние не вызывали у властей особого доверия, хотя к ним относились лучше, чем к кучерам-слугам. Считалось, что последние слишком часто меняют хозяев и чаще создают опасные ситуации на улицах. С 1779 г. кучеров обязали постоянно иметь при себе «трудовые книжки», ранее уже введенные для других категорий наемных работников. Решив сменить место работы, они должны были за неделю предупредить об уходе своего нанимателя.

Пожарные, водоносы и грузчики

Усовершенствование городских служб во второй половине XVIII столетия имело своим следствием модернизацию противопожарной службы и изменение положения связанных с нею лиц – пожарных, водоносов, грузчиков. В эпоху Регентства с пожарами боролись в основном расквартированные в столице солдаты, а также монахи-капуцины и представители других нищенствующих орденов, считавшие это своей добровольной обязанностью. Именно они потушили пожар в больнице Отель-Дьё и на Малом мосту 27 апреля 1718 г. Решение о создании особого корпуса пожарных было принято еще в 1699 г., однако оно в значительной степени оставалось на бумаге, поскольку в 1716 г. в столице насчитывалось всего лишь 32 пожарных, находившихся в городском подчинении. Только 15 августа 1760 г. в Париже появилась настоящая пожарная команда. На этот раз она была отнесена к исключительному ведению генерального лейтенанта полиции. Через десять лет команда, во главе которой был поставлен Пьер Мора, состояла уже из 146 регулярных и 14 сверхштатных пожарных. Выделенные в ее распоряжение экипажи с бочками для воды, насосы, топоры, крючья, ведра, лестницы и прочие орудия борьбы с огнем размещались на складах в разных городских кварталах. Члены команды по очереди несли круглосуточное дежурство по городу, но на то, чтобы стянуть все силы к загоревшемуся зданию, уходило много времени: пожарные жили не на казарменном положении.

На практике сил для успешной борьбы с большим огнем почти всегда не хватало. Об этом свидетельствуют наиболее страшные городские пожары: в переплетной мастерской на улице Жана де Бове 2 августа 1750 г.; на Сен-Жерменской ярмарке 16 марта 1762 г.; в оперном зале Пале-Руаяля 6 апреля 1763 г.; в бенедиктинском монастыре на Почтовой улице 31 марта 1768 г.; в больнице Отель-Дьё 30 декабря 1772 г.; на острове Сите 12 января 1776 г. Мерсье описал одну из этих трагедий – пожар в новом оперном зале Пале-Руаяля: «8 июня 1781 года внезапный пожар в несколько часов уничтожил залу Оперы, удобную и роскошную, несмотря на некоторые недостатки. Одна из веревок на авансцене загорелась от плошки, зажгла занавес, с занавеса пламя перебросилось на декорации, а оттуда на ряды лож. И весь театр сгорел. Одного ведра воды было бы достаточно, чтобы прекратить пожар в самом начале. В театре было достаточно пожарных труб, был также объемистый резервуар для воды на случай опасности. Но он оказался совершенно пустым! Распри среди администрации явились виной тому, что самые необходимые предосторожности были забыты и упущены. Четырнадцать человек было превращено в уголья; все искусство пожарных могло отстоять только фасад здания, выходящий на улицу Сент-Оноре».

Пожар на Сен-Жерменской ярмарке, случившийся в ночь с 16 на 17 марта 1762 г. Офорт

Во всех перечисленных случаях на помощь пожарным полиция вызывала гвардейцев. В 1767 г. генеральному лейтенанту полиции Сартину даже посоветовали вообще заменить не слишком эффективную команду Пьера Мора отрядом из пятисот солдат. Но необходимый компромисс все же был найден: рядом со штабом корпуса пожарных на улице Жюсьен городские власти разместили военный караул, который при необходимости приходил на подмогу команде Мора. Использование солдат и гвардейцев на борьбе с огнем объяснялось нежеланием парижских предпринимателей содействовать реорганизации этой службы. Дело представлялось им невыгодным, ведь тушение пожаров не приносило прибыли, а убытки от пожаров обычно покрывались страховыми выплатами. Поэтому деловые круги столицы не спешили вкладывать деньги в реорганизацию пожарной службы: пожарные их интересовали куда меньше, чем, например, водоносы.

Мерсье свидетельствовал: «В Париже воду покупают. Общественных фонтанов так мало и они содержатся так плохо, что приходится пользоваться рекой; нет ни одного буржуазного дома, который был бы в изобилии снабжен водой. Двадцать тысяч водоносов с утра до вечера разносят по два полных ведра во все этажи, с первого до седьмого, а иногда и выше». Водоносы таскали воду в буковых ведрах, цепляя их за крюки, закрепленные на концах перекинутого через шею кожаного ремня. В прежние времена, чтобы вода не расплескивалась, на ее поверхность клали деревянный кружок, однако в XVIII в. все ведра уже закрывались крышками. Кроме того, была изобретена специальная дуга, которая скрепляла ведра и не позволяла им ударяться друг о друга. Водоносы все время пытались утвердить свое монопольное право на пользование городскими питьевыми фонтанами и постоянно конфликтовали из-за них с остальными горожанами.

Грузчик. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1746 г.

Водонос. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1746 г.

23 декабря 1768 г. парижане впервые услышали сигналы рожков, в которые трубили возчики, отправлявшиеся на своих бочках за «очищенной» водой в специально отведенное место на восточной стрелке острова Сен-Луи. Вода распределялась особым бюро, располагавшимся близ особняка Бретонвилье. Пара ведер воды объемом в 36 пинт продавалась горожанам за 2 су. Водовозы носили синюю униформу с желтыми пуговицами, а их головной убор украшала медная бляха с королевским гербом и гербом Парижа. Они были собственниками не только инструментов своего ремесла, но и клиентуры. В Национальном архиве Франции сохранился нотариально заверенный акт от 6 июля 1784 г., согласно которому некий водовоз из Монмартрского предместья продал своему коллеге за 900 ливров повозку с бочкой для воды, ведра и лошадь. По тому же договору он уступал своих клиентов, которым прежде поставлял воду, и брал обязательство впредь не заниматься этим ремеслом. Ввод в действие паровых насосов в Шайо в 1781 г. и в Гро-Кайу в 1786 г. изменил ситуацию с водоснабжением в Париже, однако водовозы и водоносы еще долго появлялись на улицах города.

Люди, занимавшиеся в столице транспортировкой товаров и погрузочно-разгрузочными работами, не объединялись по профессиональному признаку, а поденщики обладали официальным статусом только до 1724 г. Правда, разносчики дров – этой деятельностью занимались главным образом выходцы из Оверни и Савойи – старались сохранять общность и опознавали друг друга по синему жилету и коричневой куртке, но только рыночные грузчики носили в петлице бляху с номером. Нормы оплаты их труда были определены особым ордонансом еще в 1746 г. Остальные поденщики получали оплату на основе устной договоренности с нанимателем, причем городские власти стремились не допускать «сговора», благодаря которому они могли бы завышать цену на свои услуги.

Когда в 1764 г. солдатам королевской гвардии запретили подрабатывать переноской грузов в портах и на рынках, оставшихся там поденщиков стало проще подчинить регламентации и заставить платить единую пошлину. В конце 1785 г. некий Дювалон создал предприятие, занимавшееся доставкой грузов в пределах города. Поговаривали, что большие средства в его дело вложили Полиньяки – фавориты королевы Марии Антуанетты. Компания обнародовала официальные сведения о своих тарифах и часах работы, и с этого времени на парижских улицах замелькали приметные красные фургоны, вокруг которых суетились грузчики в зеленых куртках с расшитыми отворотами и красными воротниками, в серых «матросских» штанах-кюлотах и вощеных шляпах. За яркую униформу острые на язык парижане тут же окрестили их «попугаями Бретёя» по имени министра, отвечавшего за положение дел в Париже. При поступлении на работу служащие Дювалона вносили залог в 150 ливров. Из 30 су, зарабатываемых ими поденно, 2 су удерживались (как в армии и полиции) и тратились раз в два года на покупку новой форменной одежды. Фирма процветала и постепенно вытесняла независимых работников из этой сферы услуг. «Вольные» поденщики, разумеется, пытались протестовать, но без особого успеха.