Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 25 страниц)

И все же «Журналь де Пари» не вполне удовлетворял требовательную парижскую публику, которая постоянно охотилась за самой острой и самой актуальной информацией. Для того чтобы узнать, сколько будут стоить завтра акции Индийской компании, каковы шансы того или иного министра сохранить свой пост, а той или иной комической оперы – добиться успеха у публики, приходилось обращаться не к прессе, а к самим «нувеллистам» – «делателям новостей». Среди них попадались мелкие рантье, чиновники – обладатели какой-нибудь синекуры, священники без прихода, щелкоперы, состоявшие при той или иной важной персоне, отставные военные. «Нувеллисты», главный талант которых заключался в способности разузнавать то, что еще не известно остальным, больше говорили, чем писали, и вокруг них постоянно толпились люди, старавшиеся не упустить ни одной «горячей» новости. Литературные критики собирались в кафе «Прокоп» рядом с театром «Комеди Франсез», у «Лорана» на улице Дофина, в «Парнасе» на набережной Эколь. Старые вояки, мечтавшие о высадке в Англии и обсуждавшие служебное продвижение своих товарищей по оружию, обменивались новостями под сенью вязов Люксембургского сада. Один из самых известных «нувеллистов» – Жоашен Александр Метра, расположившись на Террасе фейянов в северной части сада Тюильри в окружении постоянных слушателей, целыми днями веско рассуждал о том, что вычитал из газет или услышал от знакомых. Постепенно он приобрел такое влияние, что испанский посол маркиз Аранда и министр иностранных дел Франции граф де Верженн специально посылали к нему своих секретарей, чтобы сообщить публике ту информацию, которую они желали предать гласности.

Нувеллисты. Офорт Г. де Сент-Обена

Завсегдатаи Пале-Руаяля роились в ожидании новостей вокруг знаменитого «краковского дерева» – каштана, по преданию посаженного Генрихом III в 1574 г. после бегства из Кракова, где он около года сидел на троне польских королей. Но существует гипотеза, согласно которой «краковское дерево» было обязано своим именем глаголу craquer, одно из значений которого – пересказывать небылицы. В 1781 г. этот каштан вырубили при разбивке нового сада. Карамзин вспоминал о нем в «Письмах русского путешественника»:

Славное краковское дерево, как царь, возвышалось между другими; в непроницаемой тени его собирались наши старые политики и, сидя кругом за чашею лимонада на деревянном канапе, сообщали друг другу газетные тайны, глубокие знания, остроумные догадки. Молодые люди приходили слушать их, чтобы после к своим родственникам в провинциях написать: «Такой-то король скоро объявит войну такому-то государю. Новость несомнительная! Мы слышали ее под ветвями краковского дерева».

В дождь публика перебиралась из-под «краковского дерева» в «Кафе де Фуа», которое поначалу находилось на улице Ришелье, а с 1784 г. обосновалось в галерее Монпансье под аркадами Пале-Руаяля. У «Кафе де Фуа» немедленно появился конкурент: в 1783 г. в галерее Божоле открылось кафе «Каво», переманившее к себе наиболее политизированную часть клиентуры. Таким образом, в 1780-е годы галереи и аллеи Пале-Руаяля служили подобием политического клуба, причем очень влиятельного. Современники сравнивали его иногда с британской Палатой общин и с нидерландскими Генеральными штатами, хотя в этом, конечно, была известная доля преувеличения. Тем не менее по своему значению для формирования общественных настроений устная передача новостей в те времена ничуть не уступала рукописному или печатному способу их распространения.

Кафе «Прокоп». Эстамп. XVII в.

Краковское дерево. Эстамп 1760 г.

На подписи под этой карикатурой перечислены типы, в существование которых трудно поверить: добропорядочный кабатчик, совестливый торговец, честный барышник, рассудительный поэт, нежеманный аббат, скромный щеголь, никогда не оступающаяся танцовщица, благонравная служанка из Шампани, состоятельный гасконец, прозорливый астролог, неприхотливый художник, непьющий музыкант, безотказный и учтивый казначей, непредвзятые нувеллисты, искусный и при этом не задирающий нос архитектор, чурающийся изготовления подделок гравер, девушки, способные хранить дружбу, прилежный в учебе школяр, невороватый домоправитель.

Кафе «Каво». Эстамп. XVIII в.

Мнение парижской публики о том или ином персонаже отнюдь не отличалось постоянством. Иногда этот флюгер поворачивался медленно: понадобилось почти десятилетие, чтобы всеобщее обожание, окружавшее юную дофину Марию Антуанетту в день ее первого официального въезда в Париж 8 июня 1773 г., превратилось в злобную ненависть и потоки ядовитой клеветы по ее адресу. В других случаях это происходило значительно быстрее: в декабре 1775 г. парижане единодушно превозносили достоинства графа де Сен-Жермена, назначенного военным министром, считая его образцом добродетели (не путать с известным алхимиком и оккультистом, упомянутым в «Пиковой даме» Пушкина!), а двадцать месяцев спустя они столь же дружно принялись проклинать его, упрекая в связях с пруссаками, дурном отношении к французской армии и т. п. Враждебная министру и его покровителям, Тюрго и Мальзербу, «партия» герцога де Броя, используя слухи и сплетни, быстро развернула общественное мнение в противоположную сторону.

«Общественное мнение» как категория политической культуры было прямым порождением века Просвещения. Во-первых, именно просветители изобрели в разных языках само это выражение (opinion publique, public opinion, öffentliche Meinung). Во-вторых, именно во второй половине XVIII столетия феномен, названный «общественным мнением», превратился в мощный интеллектуальный и политический инструмент. Столица Франции стала той кузницей, в которой этот инструмент выковывался наиболее активно, поскольку «угли» там разогревались особенно быстро.

Первыми возможности этого инструмента в полной мере осознали литераторы. Вольтер так настойчиво апеллировал к разуму своих читателей и возбуждал их эмоции по самым разным вопросам, от театральных баталий до кампаний за пересмотр судебных приговоров Каласу и Ла Барру, что вся его литературная и публицистическая деятельность может рассматриваться как попытка формирования общественного мнения. В то же время и сам Вольтер, и многие другие писатели и драматурги – в частности, Мармонтель, Бомарше и Лагарп, – научились эффективно добиваться поддержки публики, чтобы обеспечить благожелательный прием собственным произведениям. Они умели вовремя возбудить читательский интерес и настроить его на определенную волну. В театрах, которые играли тогда огромную роль в жизни общества, действовали организованные группы клакеров – их нанимали для оваций или освистывания спектакля, чтобы создать впечатление успеха или провала. О безусловном успехе постановки можно было говорить лишь в том случае, если свист и ропот перекрывался аплодисментами.

В кафе. Офорт Ф. Ж. Лутербура. 1783 г.

Жители французской столицы пользовались репутацией язвительных насмешников. «Здесь не проходит ни одного события без того, чтобы насмешливый народ не запечатлел его каким-нибудь водевилем. Его ум всегда склонен к эпиграммам; он отвечает сарказмами на все полезное, что ему предлагают», – писал Мерсье. И действительно, по Парижу все время циркулировали злободневные сатирические куплеты, задиристые песенки, эпиграммы, карикатуры. Довольно точным индикатором настроений парижан были рукописные листовки, которые развешивались по ночам в разных уголках города. Особенно часто они появлялись вокруг главного рынка и у моста Сен-Мишель – их приклеивали к стенам домов хлебным мякишем. Каждое событие, будь то продовольственный кризис или конфликт короля с парламентом, немедленно сопровождалось появлением этих листочков, все содержание которых сводилось зачастую к игре слов или к забавной картинке.

Песенки и сатирические стишки, которые иногда очень больно жалили сильных мира сего, распространялись по городу за считанные часы. Они были плодом народного творчества, хотя к их созданию прикладывали руку и те, кто имел с простым народом мало общего. В 1750 г. по Парижу ходила ядовитейшая сатира на фаворитку Людовика XV мадам де Помпадур – «Путешествие в Аматонт», но ее автором оказался дворянин Клеман де Рессегье, мальтийский кавалер, переводчик Цицерона, поплатившийся за свою дерзость тюремным заключением и ссылкой. Поговаривали, что сам Морепа, всесильный министр двора, передававший Людовику XV раздобытые полицией крамольные песенки, развлекался тем, что приписывал к ним собственные куплеты! Пищу для подобных слухов давало то обстоятельство, что Морепа принадлежал к числу почитателей таланта Шарля Колле – драматурга, поэта и куплетиста, произведения которого очень точно отражали настроения жителей столицы.

Портрет Людовика XV в коронационном одеянии. Художник Г. Риго. 1730 г.

Нельзя утверждать, что обычные парижане мечтали об общественных потрясениях, о ниспровержении монархии и церкви. Однако они были готовы в любой момент подвергнуть осмеянию представителей власти, членов королевского семейства, монарших любовниц, придворных, военных или священнослужителей. Столичная публика обожала острые словечки и пикантные намеки. Литераторы охотно снабжали ее пьесами, которые невозможно было представить на сцене, куплетами, которые нельзя было пропеть в «приличном» обществе, памфлетами, которые вгоняли в краску. Подпольные прессы в самой столице и печатные станки заграничных издателей регулярно наводняли город этой продукцией, рассчитанной на читателей самого разного культурного и социального уровня.

Приверженность парижан свободе слова, их постоянное фрондерство и готовность насмехаться над сильными мира сего не были ни характерной чертой какого-то одного поколения, ни привилегией конкретной социальной группы. Эти свойства отличали (и до сих пор отличают) всех, кого можно было назвать настоящими парижанами – по духу, а не только по рождению или месту жительства. В то же время на протяжении всего XVIII столетия, вплоть до начала революции, жители столицы оставались миролюбивыми, и их недовольство редко приводило к вспышкам насилия. Единственным исключением стали события весны 1750 г., когда город ненадолго взбунтовался против так называемых «похитителей детей». Тогда парижане перегородили цепями узкие улочки острова Сите, чтобы помешать властям применить кавалерию (правда, власти не очень-то спешили это сделать), и расправились с десятком полицейских. Но за исключением этих нескольких дней, со времен Лиги и Фронды и до взятия Бастилии никто в городе не выламывал булыжники из мостовых и не строил баррикад. Парижане не отличались воинственностью и, как правило, не держали дома оружия. Свое возмущение они выражали устным или печатным словом.

Случалось, в голодные годы бедняки распространяли анонимные листовки со страшными угрозами, но до их исполнения дело никогда не доходило. Обычно такие листовки предрекали бунт и обещали, что восставшие не станут разбирать, кто прав, кто виноват, а попросту разграбят имущество богачей, нажившихся на народной нищете. Осенью 1769 г., в период хлебного кризиса, на улицах Омер и Сен-Дени, в Сент-Антуанском предместье и на площади Мобер неизвестные разбросали листовки, предупреждавшие: «Нас 50 человек, мы готовы на все, мы подожжем Париж с четырех концов».

В среде парижских торговцев и рантье формы социального протеста были более сдержанными, но и эти люди имели свои причины для недовольства. В частности, они всегда неодобрительно относились к затяжным вооруженным конфликтам, грозившим нарушить привычный ход коммерции, обвалить курс акций на бирже или приостановить выплату ренты. Скептическое отношение буржуа к королевской власти, подогревавшееся новостями из «Кафе де Фуа» и других «клубов», особенно усилилось в годы Семилетней войны 1756–1763 годов: многие поговаривали, что поражение неизбежно и что ответственность за него ляжет на правительство.

Возможно, именно в этот период общественное мнение Парижа всерьез дистанцировалось от короля. Правда, один из корреспондентов Монтескье – Фрэнсис Балкли – еще в 1751 г. замечал, что столица стала относиться к Людовику XV без прежнего энтузиазма (он относил это на счет дурного влияния на парижан парламентских магистратов и духовенства). Но тяготы войны, помноженные на беспомощность властей в решении религиозных конфликтов и на неудачи недавней налоговой реформы генерального контролера финансов Машо д’Арнувиля, лишь усугубили скептическое отношение парижан к монарху. Не случайно благодарственный молебен и публичные празднества по случаю счастливого избавления Людовика XV от смерти после покушения Дамьена прошли в Париже на два месяца позже, чем в других городах. Не случайно казнь Дамьена в марте 1757 г. была обставлена совершенно экстраординарными мерами безопасности.

Бюст Людовика XV. Скульптор Ж.-Б. Лемуан Младший. Мрамор. 1757 г.

«Воссоединение монарха со своим народом» произошло только с воцарением Людовика XVI. Демонстрация добрых чувств к юному королю на некоторое время вошла в моду и в Париже, и в провинции. Когда в воскресенье 22 мая 1774 г., через двенадцать дней после вступления на трон, королевская чета прибыла в Лоншан и Шайо, столица отметила это событие появлением нарочито-наивных куплетов и идиллических «сайнет» – коротких пьес из народной жизни с песнями и танцами. Журналист-физиократ аббат Бодо умилялся тому, что на его глазах какая-то старушка расплакалась от счастья при виде юного монарха: «Теперь, – всхлипывала она, – у нас наконец появился добрый король». Все почувствовали себя облагодетельствованными только оттого, что Мария Антуанетта спросила у рабочего, сколько он зарабатывает в день, а Людовик XVI пообещал пастуху снизить цены на хлеб. Какое счастье! Король щедр и великодушен, король прислушивается к голосу своих самых ничтожных поданных! Тюрго, вскоре назначенный генеральным контролером финансов, нанял армию памфлетистов, которые должны были настроить парижан на дальнейшие славословия по адресу милостивого монарха (а заодно и его добродетельного министра). Однако очень скоро парижане избрали себе других героев: накануне революции они дружно признавались в любви не к Людовику XVI, а к Генриху IV, что дало повод новому генеральному контролеру финансов, Калонну, насмешливо упрекать их в некрофильстве. Во всяком случае, именно перед статуей Генриха IV у Нового моста «патриоты» встали на колени 15 сентября 1788 г., празднуя отставку непопулярных министров и возвращение в правительство своего любимца Неккера.

Французский король Людовик XVI. Художник Ж. Бозе. Гравюра Б. Л. Энрикеса

Неуловимый и неповторимый парижский дух! В его формирование вносил свою лепту каждый житель французской столицы – от нищего попрошайки до знатного вельможи. Рыночные торговцы и судейские чиновники, бойкие модистки и утонченные хозяйки светских салонов, шустрые водоносы и неторопливые рантье – все они пропитывались воздухом Парижа и становились носителями его духа. Он являлся чистым продуктом ферментации идей, настроений, пристрастий, чаяний и вкусов самых различных слоев населения города.

Разрыв брачного контракта. Художник М. Гарнье. Около 1789 г.

2. Население

Lutetia non urbs, sed orbis (Лютеция – не город, а целый мир.)

Изречение, приписываемое Карлу V Габсбургу, императору Священной Римской империи

Численность населения

Мы не располагаем точными данными о численности жителей французской столицы в XVIII веке, ведь первая перепись там была проведена лишь в 1801 г. (она выявила 547 856 парижан). Трудности, с которыми сталкивались чиновники, пытавшиеся наладить учет населения в эпоху Старого порядка, объяснял Жан-Батист Моэ, автор одного из первых французских демографических трактатов «Разыскания и рассуждения о населении Франции» (1778). Проведение в Париже подушной переписи Моэ считал затруднительным из-за невозможности организовать ее одновременно в разных концах огромного города. Кроме того, он был уверен, что население станет противодействовать переписи, так как увидит в ней угрозу усиления налогового бремени. Единственное, что оставалось властям – вести в церковных приходах учет крещений, венчаний и похорон. С 1709 г. парижская администрация начала публиковать ежегодные сводки этих данных. С 1736 г. метрические книги составлялись в двух экземплярах: один оставался в приходе, а второй передавался в городскую судебную палату Шатле. Эти сводки и метрические книги стали главным источником, на котором основывали свои подсчеты авторы, пытавшиеся определить численность населения Парижа.

Насколько точно информация, содержавшаяся в этих документах, отражала демографическую картину? Если говорить о рождаемости, то известно, например, что в 1770–1780-х годах парижские кюре ежегодно крестили около 20 тыс. новорожденных. И каждый год в столице находили примерно 6200 брошенных детей. Некоторые из них появились на свет в Париже, но многих подкидышей специально привозили из провинции в надежде, что дитя попадет в Сиротский дом. Наверняка часть этих маленьких парижан и провинциалов была крещена сразу после рождения, но если метрику в пеленках не обнаруживали, младенца крестили заново, а это искажало реальную статистику. В то же время регистры католических приходов не учитывали детей, родившихся в протестантских или еврейских семьях.

Настольная игра «Крики Парижа». Издатель Ж.-Б. Крепи. 1770-е гг.

«Крики Парижа» – излюбленная тема французских художников, возникшая около 1500 г. В XVIII веке она пользовалась особой популярностью. Ей посвящали целые серии зарисовок такие мастера, как Франсуа Буше и Эдм Бушардон. Их рисунки затем гравировались Филиппом Леба, Франсуа Равене, графом де Кейлюсом, Жаком Жюйе и тиражировались, расходясь по всей Европе: их герои запечатлены и в статуэтках майсенского фарфора. Парижский издатель Жан-Батист Крепи, не ограничиваясь распространением эстампов, в 1770-х гг. выпустил новую настольную игру «Крики Парижа», на поле которой располагались по спирали знакомые фигурки разносчиков-зазывал с подписями, передающими эти «крики»; каждая из них обозначала очередной этап прохождения маршрута.

Таким образом, статистические данные были достаточно зыбкими. Разнились и результаты подсчетов. Если немецкий географ Антон Фридрих Бюшинг утверждал, что при Людовике XV и Людовике XVI население французской столицы составляло около 500 тыс. человек, то Шарль Франсуа Люберсак де Ливрон, автор трактата «Политические взгляды на управление финансами» (1787), писал уже о 900 тысячах. А вот еще несколько примеров:

600 тыс. – Жан Жозеф Экспийи, «Географический, исторический и политический словарь Галлии и Франции» (1768);

615 тыс. – Артур Юнг, «Путешествия во Францию в 1787, 1788, 1789 годах»;

680 тыс. – Жак Неккер, «Управление финансами Франции» (1787);

700 тыс. – Антуан Огюстен Брюзен де Ла Мартиньер, «Большой географический словарь» (1768);

Откуда брались эти цифры? Моэ выводил приблизительную численность населения Парижа, умножив число парижских домовладений (23 656) на среднее число их обитателей (25). Луи Мессанс в своих «Разысканиях о населении» (1766) умножал число зарегистрированных рождений на коэффициент 28, полученный в результате подушной переписи в Лилле, проведенной в 1740 г. Проделав эту операцию, он пришел к выводу, что население Парижа возросло с 509 640 человек в 1719 г. до 576 630 в 1762 г. Аббат Экспийи признавал эту методику верной, но считал, что правильнее использовать коэффициент 30: все-таки Париж – не провинция! Артур Юнг получил свою цифру, опираясь на данные о размерах ежедневного потребления столицей муки. Сами парижане смотрели на родной город сквозь увеличительное стекло: Юрто и Маньи в первом томе «Исторического словаря города Парижа» (1779) утверждали, что в столице проживали 800 тыс. человек, исходя из объемов потребления воды; а во втором томе они оперировали данными о потреблении продовольствия и называли совсем иную цифру – 1 млн человек. О миллионе говорил в 1770 г. один из комиссаров парижской полиции, Лемер. Современные исследователи, более сдержанные в оценках, полагают, что численность парижан в начале XVIII века составляла, видимо, около 500 тыс. человек, а к 1789 г. возросла до 600 тыс.

И все-таки между 500 и 600 тысячами разница велика. Откуда же взялся столь существенный прирост? Ведь резкого превышения показателей рождаемости над смертностью в тот период не наблюдалось. В середине столетия этот баланс вообще был отрицательным, и лишь в 1770-е годы наметился некоторый прогресс: с 1770 по 1789 г. в Париже на 397 180 крещений пришлось 383 167 похорон. Впрочем, эти цифры не отражали реального баланса, поскольку множество людей, родившись в столице, умирали в провинции. В первую очередь это относится к новорожденным младенцам, которых парижанки всех сословий имели обыкновение отдавать на выкармливание в деревню – смертность в данной группе была очень высокой – до 9000 ежегодно. В то же время на парижскую статистику влияли временные и постоянные мигранты, что косвенно подтверждалось диспропорцией женской и мужской смертности: согласно приходским книгам, с 1745 по 1789 г. в Париже скончались 459 522 мужчины и всего 391 976 женщин. Такой разрыв обуславливался тем, что столица была наводнена мигрантами, среди которых преобладали мужчины.

Мигранты

Именно мигранты обеспечивали постоянный прирост населения столицы. Их доля в общей численности парижан была очень велика. И хотя никакого учета мигрантов не велось, некоторыми данными мы все же располагаем. К примеру, 70 % лиц, чьи дела в 1755, 1765, 1775 и 1785 годах рассматривались уголовной палатой Шатле, были уроженцами других регионов Франции. Три четверти случаев хищения продуктов питания в Париже были связаны с приезжими. Понятно, что провинциалы, среди которых преобладали люди молодые, не обремененные семьей, не имевшие в столице ни надежной крыши над головой, ни надежного заработка, были беспокойным контингентом, и у парижан имелись некоторые основания жаловаться на поток «жулья», лившийся из провинции. В канун революции Никола Туссен Дезессар, автор «Всеобщего словаря полицейского управления» (1786–1790), писал: «Провинции пустеют с каждым днем, пополняя население столицы; но оттуда бежит главным образом „пена“; столица, как гигантская воронка, втягивает в себя порожденные провинцией пороки и даже преступления, ускользнувшие от справедливой суровости закона».

Еще одну группу, в которой доминировали мигранты, составляли рекруты. Причина та же: молодые одинокие мужчины без определенной профессии и без своего угла легко становились добычей вербовщиков. Поэтому среди зачисленных в Парижский полк с 1763 по 1771 г. уроженцы столицы составляли лишь 14,3 %, а среди солдат, принятых на службу во французскую гвардию с 1756 по 1789 г., и того меньше – всего 11,2 %.

Савояр с сурком. Художник А. Ватто. 1716 г.

Савояр с сурком. Гравюра Дж. Ингрэма по рисунку Ф. Буше. 1741–1763 гг.

Савояр. Гравюра Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1728 г.

Разумеется, ни рекрутов, ни правонарушителей нельзя считать репрезентативными категориями. В более устойчивых социопрофессиональных группах баланс был иным. Столичное чиновничество, например, на 65 % состояло из коренных парижан. Но даже среди лиц, заключавших в столице брачные контракты в середине столетия, приезжие составляли большинство – 53 %.

Так или иначе, в Париж из провинции ежегодно прибывало множество мужчин и женщин. Одни ехали в поисках заработка, другие – в надежде получить образование. Первые в большинстве своем принадлежали к беднейшим слоям, вторые обычно были более состоятельны, хотя среди них встречались люди разного достатка и социального статуса. Например, Королевский хирургический коллеж Парижа, открытый в 1750 г., традиционно притягивал к себе уроженцев сельских юго-западных районов Франции, особенно гасконцев, которые происходили, как правило, из недворянских семей со скромными доходами. А двери Военной школы, основанной в 1751 г., напротив, были открыты правде всего для бедного провинциального «дворянства шпаги», поскольку это учебное заведение изначально предназначалось для воспроизводства социальной элиты. В Школу права ехали сыновья провинциальных судей, адвокатов, прокуроров и иных представителей «дворянства мантии». Они могли получить образование и поближе к дому, но обладание парижским дипломом открывало путь к высшим эшелонам судебной магистратуры. В среде духовенства наиболее престижной считалась степень доктора богословия, присвоенная Сорбонной, что обеспечивало факультет теологии постоянным притоком студентов со всех концов Франции. А юные провинциалы, наделенные художественным талантом, стремились попасть в ученики к парижским художникам и скульпторам.

Солдат. Гравюры Ф. Буше по оригиналу А. Ватто. 1726 г.

Прибытие в Париж молоденькой провинциалки. Иллюстрация Л. Бине к роману Ретифа де ла Бретонна «Совращенная поселянка». 1783 г.

В Париж приезжали учиться дети плантаторов с Антильских островов, судей из Прованса, владельцев виноградников Лангедока. После завершения учебы некоторые из них возвращались в родные края, но многим удавалось приобрести должность, открывавшую доступ к столичной карьере (35 % государственных советников и судебных ходатаев, трудившихся в Париже, родились в провинции). Они оставались на берегах Сены, заключали браки, обзаводились особняками, а со временем перетягивали за собой из родных мест еще с десяток людей, которые либо находились у них в услужении (управляющие, слуги, повара), либо могли рассчитывать на их рекомендательные письма для поиска работы в столице.

Помимо бывших студентов в Париже оседали и другие провинциалы, желавшие на старости лет попользоваться удобствами столичной жизни. В их числе были и коммерсанты, отошедшие от дел, и состоятельные чиновники, и отставные военные. Дом Инвалидов, основанный Людовиком XIV, служил пристанищем для нескольких тысяч армейских ветеранов, которые целыми днями потягивали вино и резались в карты в трактирах на улице Вожирар. Еще несколько тысяч несли не слишком обременительную службу в гарнизонах Бастилии, дворца Тюильри, Арсенала и других местах. Среди обитателей меблированных комнат было много отставников, по большей части – холостяков. Старшие офицеры дожидались в столице присвоения генеральского звания, а уходя со службы, обзаводились здесь собственным домом.

Дом Инвалидов в 1738 г. Художник Ш. Л. Гревенброк. 1738 г.

Значительная часть мигрантов задерживалась в Париже лишь на короткое время. Парадоксальным образом об этих людях известно гораздо больше, чем о тех, кто оседал надолго, поскольку именно временными «гостями столицы» в первую очередь интересовались агенты полиции, магистраты уголовных судов и вербовщики. Число этих мигрантов колебалось в зависимости от конъюнктуры (войны или мира, всплесков деловой активности) и особенно – от времени года. При этом сезонные закономерности влияли не только на перемещения простолюдинов, устремлявшихся в Париж на заработки. Иностранные путешественники наезжали в столицу Франции, как правило, в летние месяцы, когда парижские дворяне и состоятельные буржуа покидали свои особняки и перебирались в загородные резиденции или замки. Вплоть до окончания Семилетней войны (1763), как только войска выступали в очередной поход, военные уступали судейским свои кресла в парижских светских салонах. Вслед за армией из города уходили мушкетеры и гвардейцы. Обычно это происходило в апреле, после церемонии благословения знамен в соборе Парижской Богоматери и военного смотра на Саблонском поле.

Перемещения тех, кто наезжал в Париж на сезонные заработки, подчинялись календарю сельскохозяйственных работ, поэтому в зимние месяцы число мигрантов возрастало, а летом уменьшалось. Те, кто не имел специальных навыков, пробавлялись случайными подработками, а если везло, поступали в рассыльные или нанимались в услужение. Но существовали и профессиональные группы мигрантов. Приезжие из Оверни, Савойи, Нижней Нормандии, Берри, Бурбонне и Лимузена занимали на рынке труда вполне определенные ниши. Жак Неккер, полагавший, что при Людовике XVI число иногородних в столице достигало 40 тыс. человек, указывал, что каменщиков для Парижа поставлял в основном Лимузен, трубочистов, полотеров и пильщиков – Савойя, жестянщиков, лудильщиков, точильщиков, склейщиков фаянса и водоносов – Овернь, камнетесов и мостильщиков – Нормандия. О специализации сезонных рабочих писал также адвокат Жез: по его сведениям, савояры предпочитали наниматься чистильщиками обуви, полотерами, пильщиками или трубочистами. Нормандцы из Шан-дю-Буль торговали в Париже кроличьими шкурками, а их соседи из Байё, Вира и Мортена тесали камень и занимались кровельными работами. При этом поденная оплата на парижских стройках увеличивалась весной и уменьшалась осенью. Это объяснялось, с одной стороны, изменением длительности светлого времени суток (а значит и продолжительности трудового дня), а с другой – избытком рабочих рук в зимние месяцы.

Сезонные рабочие, не имевшие в Париже родственников, селились на постоялых дворах или в меблированных комнатах. Они старались держаться поближе к своим землякам, но чаще – к собратьям по ремеслу, образуя небольшие профессиональные «колонии». К примеру, в 1760-е годы провинциалы, нанимавшиеся подмастерьями к парижским булочникам, останавливались, как правило, у Дюбуа или Мориса на улице Вердере близ церкви Сент-Эсташ, у Этара на улице Тиботоде в квартале Сент-Оппортюн, у госпожи Тесье на улице Пти-Карро в квартале Сен-Дени, или же у некой «мамаши» на Орлеанской улице в предместье Сен-Марсель (ныне улица Добантон). Приезжим следовало торопиться с трудоустройством, чтобы представить в полицию документ с указанием места работы. Такой документ возобновлялся каждые две недели. Человек, не имеющий очередного подтверждения занятости, попадал в категорию «подозрительных».

Продавец металлической посуды. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.

Продавец кроличьих шкурок. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.

Пильщик. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.

Камнетес. Эстамп по рисунку Э. Бушардона из серии «Крики Парижа». 1742 г.

Колебания миграции были также связаны с рекрутскими наборами. Юноши из сел и небольших городов часто бежали из дома, не дожидаясь объявления результатов очередной жеребьевки: для тех, кто не желал становиться под ружье, но при этом не мог покинуть страну, многолюдный Париж служил идеальным укрытием. В то же время вербовщики, активно действовавшие в самой столице, не могли пожаловаться на нехватку рекрутов: в 1767 г. герцог Шуазёль утверждал, что Париж ежегодно поставлял королевской армии 10 тыс. солдат.