Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 25 страниц)

Простолюдины за свои проступки могли попасть в тюрьму на основании простого решения представителей власти. Такие дела не всегда передавались в суд, и виновный (или подозреваемый) оставался за решеткой до тех пор, покуда начальник тюрьмы не считал его «достаточно наказанным». Полиция активно пользовалась этим рычагом воздействия на правонарушителей, но с 1750 г. полицейский произвол был несколько ограничен постановлением Парижского парламента: стражники и приставы лишились возможности отправлять людей в тюрьму по своему желанию – для этого требовалась санкция одного из комиссаров полиции или самого генерального лейтенанта.

Постановление Парижского парламента, приговорившего кучера Пьера Анри к публичному наказанию: Анри был закован в железный ошейник и выставлен на площади Круа-дю-Трауар

Тюрем в Париже было немало. Местом заключения «государственных» преступников служили знаменитая крепость-тюрьма Бастилия и Венсеннский замок, расположенный к востоку от столицы. Они имели грозный и неприступный вид, но ни высокие башни, ни глубокие рвы, ни многочисленная стража не мешали наиболее ловким узникам время от времени совершать оттуда побеги. Так, в 1756 г. из Бастилии по веревочной лестнице сбежал авантюрист Латюд, проведший в различных тюрьмах 35 из 80 лет своей жизни.

Жан Анри Обреспи (1725–1805) был сыном служанки, но называл себя внебрачным отпрыском маркиза де Латюда. Задумав поправить свою фортуну с помощью маркизы Помпадур, Латюд от лица вымышленного химика отправил ей коробочку с «омолаживающей пудрой», наполненную безвредным порошком. Одновременно от собственного имени он передал письмо, в котором сообщал, что раскрыл заговор неизвестных преступников, собиравшихся послать ей какое-то взрывчатое вещество. Маркиза не успела отблагодарить юношу, как полиция уже докопалась до истины – достаточно было сличить почерк записок. На основании «письма с печатью» Латюда упекли в Бастилию, а затем перевели в донжон Венсеннского замка, откуда в 1750 г. молодой человек совершил первый побег, ему удалось средь бела дня выйти за крепостные стены, обманув внимание охранников. Полиция быстро разыскала его в Париже, и Латюда снова посадили в Бастилию. В 1756 г. ему и его сокамернику удалось разломать решетки дымохода, выбраться на крышу крепости и спуститься по стене при помощи лестницы, сплетенной из разорванных рубашек. Латюд уехал в Германию, затем перебрался в Голландию, но через три года голландские власти выдали его. Латюд вновь оказался в Бастилии, а затем в Венсеннском замке. В 1765 г. он совершил третий побег: во время дневной прогулки ему удалось захватить стражников врасплох и убежать у них на глазах. Но свобода опять была недолгой: он был снова схвачен, заточен в донжон Венсенна, а в 1775 г. переведен в монастырь Шарантон, где содержались умалишенные. В 1777 г. его, наконец, выпустили, но по обвинению в воровстве он тут же опять угодил в тюрьму, на этот раз – в Бисетр, откуда окончательно освободился лишь в 1784 г. После свержения монархии революционные власти признали Латюда невинной жертвой королевского произвола и даже назначили ему пенсию, которая позволила авантюристу мирно доживать свой век и писать мемуары о своих злоключениях.

Бастилия. Восточный фасад. Рисунок. Около 1790 г.

Условия содержания в государственных тюрьмах напрямую зависели от толщины кошелька. Если узник был беден или семья отказывалась поддерживать его материально, бедняге приходилось спать на соломе и есть скудный «хлеб короля». В то же время состоятельные заключенные, жившие в тюрьме на собственный счет, в XVIII в. ни в чем себе не отказывали: они по своему усмотрению меблировали и устилали коврами свои «узилища», держали слуг, заказывали изысканную еду, принимали гостей. Даже Латюд, человек далеко не богатый, сетовал в своих мемуарах, что пулярки, которые подавались ему на обед, были недостаточно жирны. Что уж говорить о знати! Кардинал де Роан, заключенный в Бастилию за причастность к «афере с ожерельем», сумел устроить в своей камере званый ужин на 20 персон.

Венсеннский замок. Современная фотография

Луи Рене Антуан де Роан-Гемене (1734–1803), друг Бюффона и Д’Аламбера, избранный в двадцатисемилетнем возрасте во Французскую академию, стал к 45 годам кардиналом и главным прелатом Франции, ведя при этом рассеянную жизнь, полную «галантных» приключений. Еще в 1772 г., будучи посланником в Вене, он шокировал своим поведением императрицу Марию Терезию и распространял сплетни о ее дочери Марии Антуанетте, супруге дофина, будущего Людовика XVI. Став королевой Франции, та выказывала Роану презрение, хотя он всячески искал ее внимания. В 1783 г. его преосвященство попался на удочку ловкой авантюристки: некая графиня Ламотт убедила Роана, что является подругой королевы и может помочь ему добиться ее благосклонности. В доказательство она устроила кардиналу ночное свидание с «Марией Антуанеттой» в саду Версаля. Роль королевы, пообещавшей кардиналу свою милость, сыграла в этом спектакле молоденькая модистка. Легковерный Роан проглотил наживку. Тогда Ламотт обратилась к нему с просьбой помочь стесненной в средствах Марии Антуанетте приобрести драгоценное колье. В январе 1785 г. кардинал неосмотрительно поставил свою подпись на договоре о покупке, и ожерелье стоимостью 1 млн 600 тысяч ливров перекочевало в карман мошенницы, которая тут же начала распродавать бриллианты. История с ожерельем получила огласку. Уязвленная тем, что ее имя фигурировало в деле о мошенничестве, Мария Антуанетта потребовала судебного расследования. Роан был схвачен и препровожден в Бастилию. Туда же по навету Ламотт отправился и граф Калиостро, не имевший вообще никакого отношения к этой афере. «Королева невиновна, и для того чтобы общественное мнение признало ее невиновность, она выбрала судьей Парламент. Именно поэтому все стали считать королеву виновной», – проницательно заметил позднее Наполеон. Действительно, скандальная «афера с колье» подорвала и без того непрочную репутацию Марии Антуанетты. 31 мая 1786 г. Парижский парламент полностью оправдал Роана, Калиостро и даже модистку. Виновной признали только Ламот: ее приговорили к наказанию плетьми, клеймению и пожизненному заточению в Сальпетриер, но в глазах общества она осталась безвинной жертвой развратной и коварной королевы и вскоре ей помогли убежать. Король выслал Роана из Парижа в аббатство Шез-Дьё в Оверни, но вскоре тот вернулся в столицу, стал депутатом Генеральных штатов, в начале революции принял участие в работе Учредительного собрания и успел благоразумно эмигрировать до того, как на Гревской площади заработала гильотина.

Большое бриллиантовое ожерелье Ш. О. Бёмера и П. Бассанжа. Эстамп. 1786 г.

В государственных тюрьмах обычно было немного узников и содержались они там, как правило, по одному, редко – по двое. Несмотря на мрачную репутацию Бастилии, подкрепленную кровавыми событиями революции, число заключенных там вообще никогда не превышало сорока человек, а 14 июля 1789 г. в ней находились всего семеро узников, при том что гарнизон крепости состоял из 110 человек. Самым старым из них был некто Тавернье – полубезумец, осужденный в связи с покушением Дамьена на Людовика XV в 1757 г. Еще четверо сидели за подделку документов, а двое – граф Уайт де Мальвиль и граф де Солаж – были попросту душевнобольными: за решетку их упекли родственники, не желавшие возиться с помешанными. Поначалу оба содержались в донжоне Венсеннского замка, где с 1778 г. находился также скандально знаменитый нарушитель норм нравственности маркиз де Сад, но в 1784 г. генеральный контролер финансов Неккер закрыл донжон в целях экономии казенных средств, и всех троих перевели в Бастилию (за десять дней до начала революции де Сада увезли оттуда в Шарантон, место заключения умалишенных). Из тех же соображений экономии Неккер собирался закрыть и Бастилию. В итоге после взятия крепости трое из семи «освобожденных» также были препровождены в Шарантон.

В отличие от Бастилии и Венсеннского замка, прочие парижские тюрьмы обычно были набиты до отказа. Городская тюрьма в Большом Шатле состояла из полутора десятков огромных «многоместных» камер разного класса. Те, что находились в верхнем ярусе, считались относительно комфортабельными, и содержание там обходилось узникам дороже. Зато в промозглые карцеры подземного яруса, носившие выразительные имена – Фосс (яма), Гурден (бутылка), Пюи (колодец) и Ублиет (место забвения), – свет и свежий воздух почти не проникали. В ведении городских властей находилась также тюрьма в Малом Шатле, но во второй половине столетия ее почти не использовали, и в 1782 г. она была разрушена при благоустройстве набережной.

До 1780 г. на правом берегу Сены, между набережной Межисри и улицей Сен-Жермен-л’Оксерруа, действовала небольшая тюрьма Фор-л’Эвек – туда сажали неплатежеспособных должников. Эта категория заключенных была довольно многочисленной, и, чтобы облегчить бремя казенных затрат, в 1785 г. Парижский парламент обязал кредиторов, добившихся ареста своих неплательщиков, выкладывать ежемесячно по 12 ливров на содержание тех, кого они упекли за решетку. Знаток старого Парижа Жак Иллере писал, что Фор-л’Эвек служил также местом заключения для актеров, нарушивших контракт (например, отказавшихся от участия в уже объявленном спектакле) или выказавших неуважение к публике. Действительно, узниками этой тюрьмы бывали такие театральные звезды, как любимец Вольтера Лекен, знаменитая трагическая актриса мадмуазель Клерон, Катрин Ле Мор, Одино и другие. Условия содержания заключенных Иллере считал вполне сносными: актерам якобы даже позволялось устраивать там приемы и музыкальные вечера. По другим сведениям, там было ужасно тесно: на 300 квадратных метрах ютились иногда до пяти сотен заключенных, что и заставило власти перевести тюрьму в новое здание. С этой целью у семейства герцогов Ла Форс был выкуплен особняк, стоявший на пересечении улицы Паве с улицей Сицилийского короля. После переоборудования здания там в 1780 г. открылась большая тюрьма – Гранд-Форс, а через пять лет рядом появилось узилище поменьше – Птит-Форс, куда были перевезены уличные девки, содержавшиеся ранее в подлежавшей сносу тюрьме приората Сен-Мартен-де-Шан.

Местом заключения военных служила тюрьма аббатства Сен-Жермен-де-Пре на левом берегу Сены. Осужденные на каторжные работы дожидались своей отправки в Брест, Тулон или Марсель в казематах замка Турнель на одноименной набережной. Во Дворце правосудия, располагавшемся на острове Сите, действовала тюрьма Консьержери – там дожидались приговора те, чьи дела дошли до суда. Место это уже тогда было весьма мрачным, но поистине страшной репутацией наградила Консьержери только Французская революция.

Тюрьма аббатства Сен-Жермен-де-Пре в 1831 г. Гравюра с рисунка О. Ш. Пюжана

Особую роль в системе парижских тюрем играла Общая больница. К концу XVIII в. во Франции насчитывалось полторы сотни подобных заведений, служивших, вопреки названию, не лечебницами (хотя медицинский персонал там имелся), а исправительными домами и местами изоляции самых обездоленных правонарушителей. Парижская Общая больница была старейшим из них: указ о создании учреждения, которое должно было «препятствовать распространению нищенства», Людовик XIV подписал в 1656 г. Помимо нищих и бродяг население Общей больницы пополнялось ворами, хулиганами, уличными женщинами и проч. Большинство из них попадали за решетку по решению полиции, минуя суд, и оставались там до тех пор, пока администрация госпиталя или полицейские власти не считали их «достаточно наказанными». В Общей больнице содержались также душевнобольные, эпилептики и лица, страдавшие кожными и венерическими заболеваниями. Последних изолировали от остальных заключенных и третировали особенно сурово, поскольку в обществе бытовало убеждение, что подобные болезни всегда являются следствием развратного образа жизни: для начала венериков жестоко били плетьми, а затем пользовали ядовитыми ртутными мазями, которые больше калечили людей, чем лечили.

Комплекс Общей больницы вмещал в себя до 12 тыс. человек и состоял из нескольких специализированных тюрем: Бисетр предназначался для взрослых мужчин, причем явные или предполагаемые нарушители закона содержались вперемешку с тихими сумасшедшими и эпилептиками. В Сальпетриер помещали женщин, в Питье – малолетних детей, в Сципион – кормилиц и грудных младенцев, в Сюрте – буйнопомешанных (именно там в 1770 г. некий Гийере изобрел смирительную рубашку) и наиболее опасных преступников, в Коррексьон – молодых людей, которых в целях исправления нравов сажали за решетку их собственные родители.

Условия содержания заключенных в Общей больнице были ужасающими: в огромных камерах, вмещавших по 70–80 человек, царила антисанитария (отдельные или маломестные помещения выделялись лишь тем, кто попадал туда по «письму с королевской печатью» или платил за свое содержание). Индивидуальных кроватей не было – топчаны служили сразу троим – шестерым. Питание было предельно скудным. Широко применялись телесные наказания. Трудоспособных заключенных выводили на принудительные работы, хотя во второй половине XVIII в. мастерские при Общей больнице пришли в упадок. Среди узников время от времени вспыхивали бунты, и стражники тут же сажали провинившихся на цепь в подземных карцерах. В то же время заведение было достаточно открытым: администрация позволяла любопытным посещать его за особую плату. После такой «экскурсии» граф Мирабо с возмущением писал: «Как все прочие, я знал, конечно, что Бисетр является одновременно и больницей, и тюрьмой. Но я не подозревал, что эта больница построена только для того, чтобы порождать болезни, а тюрьма – чтобы производить преступников».

Вид на Королевский госпиталь (тюрьму) Бисетр. Раскрашенная гравюра Ж. Риго Б. д

Несмотря на мрачную репутацию Общей больницы, находились люди, которые отправлялись туда по доброй воле: Бисетр и Сальпетриер предоставляли кров инвалидам, одиноким старикам, перешагнувшим 70-летний рубеж, а порой и детям-сиротам. Предъявив администрации свидетельство о своем добронравии, эти несчастные могли рассчитывать на бесплатное проживание, одежду (нательная рубашка менялась еженедельно, постель – раз в месяц; кроме того, выдавались верхняя одежда, шерстяной колпак и деревянные сабо) и питание. Впрочем, паек для тех, кого принимали на казенный кошт, был ничтожным – похлебка и хлеб. Те же, кто был в состоянии оплачивать свое содержание (в 1758 г. ежегодный пансион в Сальпетриер обходился примерно в 100 ливров), питались немного сытнее. Пищу обитателям Общей больницы раздавали один раз в сутки. Детей, оказавшихся в стенах этого заведения, администрация пыталась обучать грамоте и катехизису. Функции исправительных тюрем и приютов выполняли также больницы Шарантон и Сен-Лазар, хотя они оставались при этом лечебными заведениями. Условия жизни там были помягче, а потому пансион стоил чуть дороже. Еще дороже обходилось пребывание в частных тюрьмах – были в Париже и такие. В 1780 г. заключение у Бардо на улице Нёв-Сент-Женевьев стоило 450 ливров в год, у Массе в Ла Виллет – 800 ливров.

Тюрьмы и больницы не справлялись с огромной массой нищих и бродяг, которых законы королевства требовали изолировать от «здоровой» части общества. Поэтому с 1767 г. во всех частях Франции стали открываться дома призрения (dépôt de mendicité). Появились они и в Париже. Условия содержания в них тоже были тяжелыми: на одном соломенном матрасе спали по трое-четверо; расход на питание заключенного не превышал пяти су в день; никакого мяса, бульона или вина заключенным не полагалось – дневной рацион включал четыре унции овощей (около 120 г), две унции риса и полтора ливра хлеба (около 700 г), причем власти подчеркивали, что хлеб для нищих должен быть «хуже солдатского»: «Опасно ставить на равную доску граждан, составляющих славу государства, и тех граждан, которые являются позором государства». Здоровых узников принуждали к работе в различных мастерских.

В 1767–1777 гг. принудительному заключению в домах призрения подверглись около 80 тыс. человек по всему королевству, но число бродяг и нищих во Франции не убывало. В 1777 г. Людовик XVI признавался: «Я глубоко уязвлен огромным количеством нищих, которыми заполнены улицы Парижа и Версаля <…>. Здоровым – работа, инвалидам – больницы, всем тем, кто противится благодеяниям закона – исправительные дома».

Строительство площади Людовика XV. Неизвестный художник

7. Париж строится и благоустраивается

Громаднейшие здания вырастают точно по волшебству, а новые кварталы состоят исключительно из великолепных частных особняков. Увлечение постройками предпочтительнее увлечения картинами или особами легкого поведения, так как оно придает городу величие и благородство.

Луи Себастьян Мерсье, «Картины Парижа»

Модернизация и регламентация

В середине XVIII в. французская «культурная модель» доминировала на континенте, а за Парижем прочно закрепилась роль всеевропейской «столицы Просвещения». Однако внешний облик этой столицы во многих своих чертах еще оставался средневековым. Исторический центр Парижа являл собой лабиринт узких, извилистых улочек, а в окраинных кварталах зеленели огороды, фруктовые сады и виноградники. Открытые сточные канавы распространяли по городу вонь нечистот. В дождь нависавшие над улицами желоба-«гаргульи» обрушивали на головы прохожих тяжелые струи воды, а по улицам неслись такие мощные потоки, что предприимчивые жители Оверни, наезжавшие в столицу на заработки, освоили особый промысел: они устраивали деревянные мостки через ручьи и брали плату с тех, кто не хотел мочить башмаки. Тротуаров не было – прохожие жались к стенам домов, чтобы не попасть под копыта лошадей и под колеса телег. А по вечерам им приходилось нанимать фонарщика-провожатого, чтобы не плутать в темноте. Торговцы скотом через весь город гнали стада к расположенным в самом центре бойням, и кровь разделываемых туш стекала в уличные канавы, а над крышами французской столицы разносился то рев быков, то поросячий визг…

Многое в повседневной жизни Парижа смущало или даже оскорбляло современников. Но есть ли на свете идеальные людские поселения? И как сделать город, формировавшийся на протяжении многих веков, сохранивший в себе черты этих эпох, более комфортным и рациональным? Разве что стереть его с лица земли и выстроить на освободившемся месте новый. Не случайно Гийот утверждал, что «правильно устроенными» могут быть лишь те города, которые пережили большие пожары. Его современники прекрасно понимали, что имелось в виду: в 1666 г. грандиозный пожар уничтожил почти половину английской столицы, но она в буквальном смысле слова возродилась из пепла. Жокур с восхищением писал в «Энциклопедии»: «Всего через три года удивленная Европа увидела Лондон отстроенным, еще более прекрасным, более стройным и более удобным, чем прежде». Вольтер противопоставлял помолодевший Лондон Парижу, который нес на себе глубокий отпечаток «варварской готики». «Готической» называл французскую столицу и маркиз де Люше, автор уже упоминавшегося «Парижа в миниатюре».

Мысль о том, что Париж нуждается в переменах, разделяли многие. Прежде всего столицу надо было сделать более просторной, проложить широкие улицы, обеспечить свободный проезд. Марк Антуан Ложье, автор «Очерка об архитектуре» (1753), предлагал пожертвовать ради этой цели всеми памятниками старины, сохранив лишь коллеж Четырех наций, площадь Побед, колоннаду Лувра и церкви Сен-Жерве и Сент-Эсташ. Архитектор Пьер Патт ценил живописность старых парижских кварталов больше. Он считал, что при совершенствовании городских коммуникаций можно ограничиться выборочными расчистками, и в 1765 г. предложил вычертить план Парижа, где были бы отмечены здания, подлежащие сносу. Но средств на реализацию этого проекта в городской казне не хватило, и улица Ла Арп (Арфы) в Латинском квартале осталась такой же кривой, как и прежде, хотя на рисунках Патта она пролегала примерно там, где сейчас проходит бульвар Сен-Мишель.

Вопросами расширения и спрямления улиц столицы занималось парижское Бюро финансов. Это было не муниципальное образование, а фискальное подразделение королевской администрации (такие бюро действовали в каждом генеральстве Франции). И хотя Бюро имело дело с королевскими финансами, оно не всегда располагало достаточными средствами, чтобы возмещать убытки хозяевам домов, предполагаемых к сносу, а городские власти бдительно следили за соблюдением интересов собственников. Поэтому, наметив снос того или иного дома, Бюро часто просто ожидало, пока ветхое здание само придет в негодность.

Придание городским артериям гармоничного и «правильного» облика требовало разработки общих норм. В частности, необходимо было определиться с пропорциями улиц. Поэтому королевская декларация от 8 июля 1783 г. предписывала, чтобы все вновь прокладываемые улицы и дороги, ведущие в предместья, были прямыми и имели ширину не менее 5 туазов – около 10 м. Под эту же норму следовало подгонять и старые улицы при их реконструкции. Декларация от 10 апреля 1783 г. поставила в зависимость от размеров улиц высоту городских фасадов: на улицах шириной 5 туазов и более горожанам разрешалось строить каменные здания высотой до 54 пье (19,5 м), но фахверковые дома не должны были превышать 42 пье (15,6 м). Правда, учитывалась высота только до карниза – над ним можно было возвести довольно высокую крышу с чердаком в 10 или 15 пье – тут все зависело от «глубины дома». Во всяком случае, важно отметить, что именно в XVIII столетии сложились градостроительные нормы, действовавшие до начала XX в., поэтому сегодня вдоль парижских улиц стоят по большей части 20-метровые шестиэтажные жилые здания.

Регламентировались не только размеры улиц, но и их озеленение. Тогда мало кто связывал количество деревьев в городе с качеством воздуха – деревья скорее считались защитой от взглядов соседей. Во всяком случае, трудно иначе объяснить появление ордонанса, запрещавшего горожанам высаживать перед домом деревья, если противоположная сторона улицы оставалась незастроенной. Во исполнение этого, например, на улице Бонди в 1770 г. были вырублены все молодые посадки. В целом же требования к размерам зданий и улиц, к озеленению имели в конечном счете одну и ту же цель: «облегчить движение» по городу и способствовать «безопасности граждан, особенно в случае пожара».

Старый центр и новые городские кварталы. «Точечная» застройка, частная и корпоративная инициатива

В выравнивании старых и прокладке новых улиц нуждался прежде всего центр города. Но он был так густо заселен, что любые работы там оборачивались огромными расходами на компенсации жителям сносимых домов. Поэтому центр старались особенно не трогать, и, хотя в XVIII в. появился целый ряд проектов по его благоустройству, почти все они остались на бумаге.

В 1748 г. закончилась Война за австрийское наследство, и парижские власти решили отблагодарить Людовика XV за установление мира, украсив конной статуей монарха новую площадь. Были организованы два конкурса, в которых приняли участие такие мэтры, как Сервандони, Мансар, Боффран. Архитекторы предлагали сделать площадь то круглой, то овальной, то квадратной, то восьмигранной, но почти все они вписывали ее в пространство старого города и отталкивались от привычного образца – Королевской (нынешней Вогезской) площади, поэтому планировали замкнутое пространство тесно окруженное домами. Власти уже почти решились расположить новую площадь на левом берегу Сены в квартале между улицей Бюси и коллежем Четырех наций. Однако в 1750 г. король выделил свободный участок между садом Тюильри и Елисейскими полями. Аббат Ложье воздал хвалу монарху, не пожелавшему «сгонять с насиженных мест» 30 тыс. парижан, но главную роль наверняка сыграли соображения экономии: возмещение ущерба собственникам 800 сносимых домов слишком дорого обошлось бы казне.

Король поручил исполнение проекта архитектору Анжу Жаку Габриелю. Тот разбил просторную прямоугольную площадь со срезанными углами, окружив ее рвами с балюстрадами (рвы засыпаны в XIX в.). Площадь имела выходы к Сене, к Елисейским полям и к саду Тюильри, и лишь с одной стороны ее закрывали два импозантных здания. Их разделяла улица Укреплений (Ремпар), которую расширили и назвали Королевской (Руаяль). Центр площади в 1763 г. украсила конная статуя Людовика XV. Ее создатель Эдм Бушардон умер, не успев закончить работу, поэтому отделкой и установкой скульптуры занимался Жан-Батист Пигаль.

Конный монумент Людовика XV работы Э. Бушардона. Эстамп. 1764 г.

Площадь еще больше похорошела, когда в 1786 г. архитектор Жан Родольф Перроне начал строительство пятипролетного моста, который связал чопорное предместье Сент-Оноре на правом берегу Сены с оживленным предместьем Сен-Жермен на левом берегу. И площадь, и мост сначала носили имя Людовика XV, с 1792 г. – имя Революции, а в 1795 г. обрели свое окончательное название – Конкорд (Согласие) – в знак гражданского примирения после окончания революционного террора.

Вид площади Людовика XV с левого берега Сены. Художник А. Ж. Ноэль. 1780 г. Хорошо видны здания, спроектированные А. Ж. Габриелем

Опасаясь связываться с тесным центром столицы, власти развернули строительство на периферии Парижа и в его предместьях. Масштабные работы велись в основном на свободных пространствах: на левом берегу – между заболоченным участком Гренуйер и равниной Гренель (если пользоваться современными ориентирами – между набережной Орсе и Марсовым полем); на правом берегу – между Тюильри и склонами холма Шайо. Именно там прокладывались большие артерии («южные бульвары»), разбивались площади (площадь Людовика XV), возводились монументальные фасады (Королевская улица), вырастали величественные общественные здания (Военная школа). А вокруг них сразу же начинали развиваться новые жилые кварталы.

Один из таких динамичных кварталов располагался в предместье Сент-Оноре. Хотя он находился за городской чертой, определенной королевскими ордонансами 1724–1728 гг., большую роль в его судьбе сыграла относительная близость к Лувру, дворцу Тюильри и Пале-Руаялю. Немаловажным оказалось и соседство с Елисейскими полями, хотя в XVIII в. они были всего лишь аллеей для загородных прогулок. Еще в 1718 г. на главной артерии этого квартала – улице Фобур-Сент-Оноре – началось бурное строительство, причем представители знати и крупные финансисты предпочитали селиться на левой стороне улицы: в этом случае сады их особняков выходили в сторону Елисейских полей. В 1718–1720 годах архитектор Клод Арман Молле выстроил там для графа д’Эврё особняк, который в 1753 г. выкупила фаворитка Людовика XV маркиза Помпадур. Сегодня он называется Елисейским дворцом и служит резиденцией президента Франции. В 1722 г. Антуан Мазен возвел замечательный особняк Шаро, где сегодня находится резиденция посла Великобритании.

Когда в 1724 г. строительство особняков за чертой города было запрещено, строительный бум приостановился. Но в 1765 г. в связи с благоустройством площади Людовика XV запрет был снят, и вокруг снова стали расти новые резиденции, в том числе знаменитый особняк Брюнуа, возведенный Этьеном Луи Булле в 1779 г. Для увеселения публики в 1771 г. между улицей Фобур-Сент-Оноре и Елисейскими полями поднялся «Колизей» – окруженный множеством кафе и магазинов цирк с огромным зрительным залом. Там давались концерты, спектакли и даже «навмахии» – представления на воде. Но из-за плохого содержания бассейн «Колизея» очень скоро превратился в гнилое болото, магазины закрылись, и в 1780 г. сооружение, чье строительство обошлось в 2 млн ливров, снесли.

Вид на особняк Брюнуа со стороны Елисейских полей. Рисунок Ж.-Б. Лаллемана. Около 1780 г.

Знаменитые Елисейские поля появились на карте Парижа около 1670 г., когда архитектор Андре Ленотр, занимавшийся разбивкой сада Тюильри, наметил продолжение центральной аллеи сада в западном направлении. Так возникла неширокая прогулочная дорога, обсаженная двойными рядами вязов. А за деревьями зеленели поля и огороды – они и определили название этих мест. В 1710 г. главный директор строительства герцог д’Антен распорядился перебросить каменный мост над так называемой Большой клоакой, удлинив променад до холма Звезды (Этуаль). Озеленение нового отрезка дороги началось в 1756 г., при директорстве маркиза Мариньи. Он же в 1772 г. протянул Елисейские поля до моста Нейи и организовал земляные работы на холме Звезды: к 1777 г. холм был полностью срыт. Елисейские поля быстро стали излюбленным местом прогулок; там появились площадки для игры в мяч и в «петанк», павильоны с прохладительными напитками, небольшие рестораны. Для безопасности гуляющих с 1777 г. там постоянно дежурил отряд швейцарских гвардейцев, которые ловили злоумышленников, а порой и любителей романтических прогулок. В 1788 г. гвардейцы сообщали в своем рапорте: «Около восьми часов вечера был задержан аббат с негритянкой, утверждавший, что он является ее исповедником. Оба освобождены, а господину аббату сделано внушение – впредь не отпускать грехи по ночам под деревьями».

На прогулке: женщина и аббат с собачкой на поводке. Гравюра Л. М. Бонне по рисунку Ф. Буше. XVIII в.

Парижским градостроителям приходилось считаться с неизбежными финансовыми ограничениями. У муниципалитета собственных средств всегда не хватало, поэтому почти все крупномасштабные стройки оплачивались из королевской казны. Но и казна была не бездонной – время от времени звучали голоса, предлагавшие переложить часть забот об украшении столицы на плечи самих горожан. Идею «целевых» налогов в 1749 г. выдвигал Вольтер, в 1756 г. – адвокат Понсе де ла Грав, в 1767 г. – Май Дюссосуа, в первом томе своего оригинального трактата «Бескорыстный гражданин, или Различные патриотические идеи, касающиеся некоторых учреждений и украшений, полезных для города Парижа». В 1764 г., когда возникла необходимость строить казармы для французских гвардейцев, прево торговцев Понкарре де Виарм предлагал обложить дополнительными сборами потребление предметов «излишества и роскоши» – дров, вина и кофе. Но ни один из этих проектов не был реализован: фискальное бремя, лежавшее на французах, и без того было нелегким, и каждый новый налог мог резко повысить градус социальной напряженности.

Отчуждение недвижимости в центральных кварталах столицы было чревато не только чрезмерными расходами, но и бесконечными юридическими хлопотами: земельные участки были слишком дробными, а права собственности слишком запутанными. Чтобы не утонуть в море судебных разбирательств, власти стремились выкупать для реализации своих масштабных замыслов большие компактные участки, а они находились в основном в пригородах. Так, всего два договора о покупке земли позволили властям получить участок под Военную школу и Марсово поле: финансист Жозеф Пари-Дюверне, протеже маркизы Помпадур, в 1751 г. выкупил за 277 860 ливров «ферму Гренель» у вдовы Бушардон – богатой наследницы парижских торговцев; а в 1753 г. он приобрел за 149 281 ливр сеньорию Гренель, которая ранее находилась в собственности капитула ордена св. Женевьевы.