Текст книги "Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения"

Автор книги: Надежда Плавинская

Соавторы: Сергей Карп
сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 25 страниц)

Молитва перед обедом. Художник Ж.-Б. С. Шарден. 1744 г.

10. Народная культура

Народ – собирательное понятие, затруднительное для определения, поскольку в него вкладывают различное содержание в соответствии с местом, временем и природой власти.

Луи де Жокур, статья «Народ» из «Энциклопедии»

Что такое «народная культура»? Это понятие трудно поддается дефиниции в связи с крайней неопределенностью самого понятия «народ» – авторы «Энциклопедии» осознавали это уже в середине XVIII столетия. Долгое время содержание «народной», или «низовой» культуры выводилось из ее противопоставления культуре элитарной. Сегодня подобный подход, игнорирующий или затушевывающий связь между ними, выглядит несколько архаичным. Как бы то ни было, говоря о культуре определенных слоев общества, современные историки имеют в виду те или иные продукты их культурного творчества, а также их культурные практики и формы приобщения к определенным достижениям материальной культуры. Последний из этих аспектов мы попытались отчасти осветить в главе «Парижане у себя дома». Здесь же мы постараемся рассказать именно о культурных практиках той части жителей французской столицы, к которой Луи Себастьян Мерсье относил «ремесленников, поденщиков, лакеев и чернь», и которую Даниель Рош обобщенно назвал «народом Парижа».

Исследователи, занимающиеся этой проблемой, уже смирились с тем, что народная среда XVIII столетия оставила после себя мало письменных свидетельств. Конечно, многие французы в те времена вели дневники, сочиняли мемуары и переписывались с друзьями. Эти дошедшие до нас тексты – бесценный источник по истории культуры той эпохи. Однако их авторы так или иначе относились к культурной элите общества. Нам известен лишь один дневник, написанный настоящим «человеком из народа» – это уже упоминавшийся дневник парижского стекольщика Менетра, изданный Д. Рошем. Этот удивительный текст, охвативший собой четыре последних десятилетия XVIII в., отразил и профессиональный путь ремесленника, и перипетии частной жизни, и отношение автора к религии и политике, и его культурные предпочтения. Хотя Менетра вел дневник и увлекался рифмоплетством, он нисколько не претендовал на лавры «литератора» и уж тем более не ощущал себя «философом». Его записи явно не предназначались для печати, но именно потому их ценность для нас особенно высока. Однако других Менетра мы пока не знаем, и чтобы представить себе более или менее цельную картину народной культуры того времени, историкам приходится черпать сведения из самых разнородных источников.

«Народная культура» – органическая часть общего культурного поля эпохи, а оно в XVIII столетии не было жестко разграничено на социальные «отсеки». Поэтому «высокая» культура французского Просвещения, главным центром которой, конечно же, был Париж, не являлась исключительной собственностью представителей одного класса. Наряду с культурной элитой – учеными, писателями, художниками – огромный вклад в ее развитие вносили люди из народа: те, кто лицедействовал на театральных и балаганных подмостках, кто трудился на строительстве дворцов и особняков, кто работал в типографиях, кто творил чудеса в ремесленных мастерских… Как заметил Альбер Собуль, расцвет ремесел, связанных с удовлетворением спроса на изделия роскоши, создавал в Париже особый климат труда, в котором художественный вкус играл не меньшую роль, чем механические приемы. Этот климат влиял на культурные запросы простолюдинов, поэтому культурный уровень многих парижских тружеников и членов их семей поднимался гораздо выше среднего по стране. Не слишком образованный гравёр Гатьен Флипон нанимал для своей дочери учителей письма, географии и музыки, сам учил ее рисованию, поэтому девочка, ставшая впоследствии знаменитой революционеркой мадам Ролан, выросла куда более культурным человеком, чем некоторые ее современники дворянских кровей: так, упоминаемый в мемуарах Дюфора де Шеверни господин де Визе, сын губернатора Лонгви, гвардейский офицер, впоследствии ставший генералом и командором ордена Св. Людовика, полагал, что по пути из Парижа в Везель можно заехать в Бордо. Разумеется, невежды встречаются в разных слоях общества. Мы же хотим подчеркнуть, что многослойная культурная среда, существовавшая в Париже в XVIII столетии, не была социально изолированной. Она не препятствовала ни подъему талантливых представителей низов на более высокие ступени социума, ни проникновению в жизнь народа некоторых достижений «высокой» культуры. Такое случается далеко не во все времена и совсем не везде.

Гувернантка. Гравюра Ф. Б. Леписье по картине Ж.-Б. С. Шардена. 1739 г.

Историки обычно сходятся во мнении, что приобщение к культуре в нижних слоях общества протекает иначе, чем у элиты. Ребенку из народа, не имевшему возможности систематически читать книги, достаточно было открыть пошире глаза и уши, чтобы приступить к произвольному самообразованию – особенно в таком большом городе, как Париж, где, по словам Даниеля Роша, «многочисленные случайные встречи и разговоры позволяли даже самым бедным и необразованным людям пополнять свой культурный запас оригинальными приобретениями». Наверняка эти «приобретения» превосходили по оригинальности все то, что могли вычитать из книжек или узнать от наставников ученики приходских школ и коллежей. Но что давал юной душе поток быстро сменяющихся впечатлений? Поверхностная нахватанность не могла соперничать с рациональным образованием, систематизирующим знания, прививающим молодежи критический дух, вкус к учению и к умственным усилиям.

Грамотность

В XVIII столетии парижане на всех уровнях социальной иерархии переживали нечто вроде культурной революции, что выражалось прежде всего в росте числа грамотных людей и в совершенствовании норм устной и письменной речи. От поколения к поколению речь столичных жителей становилась все более гладкой, а ее обороты – все более сложными и изысканными. Это особенно хорошо заметно, если сравнивать документы близкого происхождения. Историк Жан Шаньо ссылается на пример прошений, поданных в 1787 г. маркизом Грассом и его сыном о зачислении последнего в королевскую гвардию. Сам маркиз, прибывший в столицу из родной Пикардии в тринадцатилетнем возрасте, изъяснялся гораздо более коряво, чем его сын, родившийся в Париже и научившийся в столичном коллеже выражать свои мысли на бумаге.

Письменная культура, разумеется, распространялась не на всех, но в XVIII в. большинство жителей столицы умели как минимум ставить подпись на документах: накануне Французской революции примерно 90 % взрослых парижан и 80 % парижанок могли расписаться под завещанием или брачным договором. Эти цифры намного превышали средние показатели по стране, хотя умение ставить свою подпись еще не означает умения писать: многие просто перерисовывали буквы с какого-либо образца, иногда переворачивая их вверх ногами или меняя местами. В то же время могли возникнуть ситуации, в которых люди скрывали свое умение писать – например, когда человек находился под подозрением в совершении мошенничества и полицейский комиссар требовал от него подписи под протоколом допроса.

Навыки письма были тесно связаны с родом занятий. Те, кто находился в услужении, обычно владели письмом лучше, чем те, кто зарабатывал на жизнь ручным трудом: слуги перенимали умения своих хозяев. Поденщики, носильщики, грузчики, каменщики или извозчики были менее грамотны, чем ремесленные подмастерья, не говоря уже о мастерах или торговцах. Тем все-таки приходилось регулярно вести счета, оформлять условия заказов, подписывать договоры, составлять завещания и т. д. При этом у многих умение бойко считать и довольно ясно излагать свои мысли на бумаге уживалось с невероятными погрешностями стиля и чудовищной «фонетической» орфографией.

Навыки письма использовались не только в работе и в юридических процедурах, но и в частной жизни. Конечно, «народ Парижа» не оставил после себя коллекций писем, подобных эпистолярному наследию Вольтера, мадам де Граффиньи или Гримма. Однако обмен письмами в этой среде был обычной практикой: в романе Ретифа де ла Бретонна «Господин Никола» горничная перебрасывается нежными записочками с соседями-подмастерьями, а ремесленник – с модистками; в «Парижских ночах» упоминается любовная переписка дочери мясника; в «Неверной жене» главным доказательством супружеской измены является стопка писем. Да и в дневнике Менетра можно обнаружить, что во время своих путешествий по Франции он писал семье в Париж и получал ответы.

Начальное образование

Уже в начале XVIII столетия в столице функционировала разветвленная система так называемых «малых школ». Ее основой были 316 платных приходских школ (главным образом, для мальчиков), которые находились в ведении собора Парижской Богоматери. Параллельно действовали около восьми десятков бесплатных «школ милосердия», управляемых различными религиозными конгрегациями, в том числе 26 школ для девочек. К примеру, в бедном приходе Сен-Медар на улице Муфтар в начале столетия занятия с девочками проводили «дочери святой Агаты», а после 1732 г. их сменили «дочери Креста». С 1709 г. школы для мальчиков из бедных семей начали открывать священник-янсенист Шарль Табурен и его собратья-«табуринцы»; с 1711 г. они готовили также учителей для таких школ, действовавших в разных кварталах, прежде всего в Сент-Антуанском предместье. Добавим к этому более сотни школ и несколько пансионов гильдии писцов; коллеж Бонз-Анфан (Послушных детей) на улице Сент-Оноре, где каноник обучал ребятишек из окрестных кварталов; «школы савояров», открывавшие свои двери ранним утром и по вечерам; наконец, классы, которые действовали вне всяких «законных» рамок (между 1770 и 1790 г. более сотни «нелегальных» учителей оказались перед судом).

К середине столетия общее число начальных учебных заведений выросло, и в первую очередь положительные изменения коснулись девочек: к 1760 г. для них в Париже действовали уже 253 приходские школы, способные принять около 11 000 учениц, то есть от трети до четверти всех девочек школьного возраста. Таким образом, возможностей давать детям хотя бы самое первичное образование – платное, в рамках прихода, или бесплатное, в стенах «школ милосердия», – у трудового люда было достаточно. Тем не менее далеко не все были готовы воспользоваться этими возможностями: бедняки старались как можно быстрее включать детей в трудовую деятельность.

Выход учеников из коллежа. Гравюра А. П. Тийяра по рисунку О. де Сент-Обена. Из серии «Парижские шалуны»

В среднем каждая начальная школа была рассчитана на 40–45 учениц или учеников. Обучение было раздельным, и каноник-регент собора Парижской Богоматери, являвшийся «попечителем, судьей и директором малых школ города, предместий, университета и окрестностей Парижа» время от времени подтверждал давний запрет «учителям – принимать в свои школы девочек, а учительницам – мальчиков»: видимо, это правило иногда нарушалось. Он же определял необходимое для прихода количество школ и составлял расписание занятий. Посещали «малые школы» ребятишки семи – двенадцати лет, поскольку с двенадцати лет их уже начинали учить ремеслу. Учителей могло быть несколько, но в бедных приходах все занятия вел один и тот же наставник.

Главным уроком начальных школ был урок катехизиса, на котором дети заучивали латинские молитвы, повторяя текст за учителем, и учились читать Псалтырь или часослов. В школах для мальчиков большое место уделялось пению, которое позволяло освоить элементарную музыкальную грамотность и столь же элементарную латынь. Отобранные в класс певчих мальчики участвовали в проведении литургии, поэтому школьный учитель чаще всего являлся регентом прихода. Внимание уделялось и правилам поведения в обществе, для чего использовались учебники «хорошего тона». А вот навыки письма и счета были в этой системе образования вторичными, и их дети осваивали параллельно с катехизисом. «Энциклопедия» Дидро и Д’Аламбера разъясняет:

Катехеза – это слово происходит от греческого κατηχησις и означает наставление живым голосом; это краткое и методическое изложение таинств религии, которое делается устно, поскольку в прежние времена этим таинствам письменно не обучали из опасений, как бы записи не попали в руки неверующих, а те, не умея верно понять их, не подняли бы их на смех. <…>

Катехистами и сегодня называют лиц духовного звания и священников, которым приходские кюре поручают заниматься общественным образованием детей, чтобы разъяснить им основы христианской доктрины и морали и подготовить к первому причастию.

Огромную роль в развитии сети бесплатных христианских школ для бедных сыграла конгрегация Братьев христианских школ, основанная в 1679 г. реймсским каноником и доктором теологии Жаном-Батистом де Ла Саллем. В столице самая первая школа Ла Салля появилась в 1688 г., а в 1705 г. он открыл учебное заведение для подготовки учителей. В 1724 г., после смерти своего основателя, разросшееся Братство христианских школ получило от короля официальное право содержать четыре школы, и в дальнейшем их число неуклонно росло.

Школьная учительница. Художник Ж.-Б. Грез. Около 1765 г.

Ла Салль вырастил множество последователей, которые серьезно разрабатывали методы ликвидации массовой безграмотности и научились эффективно их применять, опираясь на поддержку образованных людей. Они сделали бесплатность своих школ незыблемым принципом. Они отказались от использования в качестве учителей приходских клириков и монахов, настаивая, что учитель – особая профессия, требующая специальной подготовки. Наконец, приоритетным для них стало обучение детей французскому языку, а не латыни. Это было важное новшество, ведь традиция «латинской учености», отсекавшая низы общества от письменной культуры, все еще преобладала. «Только чтение на французском языке может помочь учителю развивать детей: латинские сочинения написаны на мертвом языке, он пригоден только для того, чтобы понимать церковные богослужения», – писал Ла Салль.

Учителя ласалльянских школ работали не с отдельными учениками, а с группами детей, отделяя тех, кто послабее, от средних и сильных. Самые успевающие ученики назначались помощниками учителя и помогали ему на уроках. Сам процесс обучения был разбит на этапы, в ходе которых дети сначала запоминали отдельные буквы и учились их произносить, затем складывали их в слоги и только после этого начинали читать слова. Это также отличалось от прежнего метода, в соответствии с которым ребятишек заставляли заучивать наизусть непонятные латинские фразы с голоса учителя. Наконец, ласалльянцы предложили несколько различных систем обучения по карточкам с буквами и картинками, которые ускоряли учебный процесс.

Ласалльянские школы совершили прорыв в системе массового начального образования, и общий подъем грамотности, который наблюдался на протяжении всего XVIII столетия, был во многом обусловлен именно их успешной деятельностью. В годы Французской революции Братство христианских школ было распущено, но в 1802 г. оно вновь возродилось: в середине XIX в. во Франции действовали 1350 ласалльянских школ, а сам Ла Салль, канонизированный в 1900 г., полвека спустя был объявлен папой Пием XII святым покровителем всех учителей.

Разумеется, «малые школы» – и приходские, и «христианские» – давали детям из народа лишь самые начатки образования. Ребятишки осваивали чтение, письмо и счет, что могло изменить их культурные запросы, но решительного влияния на последующую судьбу, как правило, не оказывало. Для подавляющего большинства общее образование на этом заканчивалось. Тем не менее иногда Париж предоставлял выходцам из низов особо благоприятные условия для дальнейшего развития, приобретения профессиональных навыков или даже для приобщения к «высокой» культуре. В столице действовали благотворительные учреждения и отдельные филантропы, которые предоставляли некоторому числу молодых людей бесплатную возможность обучения редкому и требующему особой квалификации ремеслу и даже помогали получить звание мастера. Так, больница Трините каждые восемь лет «выпускала» двух мастеров-ювелиров, а приход Сен-Жан-ан-Грев в соответствии с завещанием анонимного благодетеля ежегодно оплачивал обучение пятерых мальчиков-сирот ремеслу басонщика – специалиста по изготовлению галунов и позументов. Кроме того, талантливые и бедные простолюдины порой могли рассчитывать на поддержку богачей. Аристократические семьи нередко оказывали протекцию смышленым детям своих слуг. К примеру, Юбер Робер, сын камердинера маркиза Стенвиля, ставший впоследствии выдающимся художником, посещал Наваррский коллеж, где изучал греческий и латынь, а впоследствии смог выучиться живописи только благодаря поддержке семейства Шуазёлей.

Долгое время ремесло художника в глазах современников было сродни «механическим» ремеслам и считалось уделом простонародья. Луи Рене де ла Шалоте, видный политический деятель и автор книги «Опыт народного воспитания», ополчившийся на Братьев христианских школ за то, что они обучали письму и чтению детей бедноты, утверждал, что выходцев из народа нужно учить лишь «управляться с рубанком и рисовать». Дидро в своем знаменитом «Салоне 1767 года» утверждал, что самые великие французские художники «вышли из самых что ни на есть низов общества», потому что «искусство требует известного образования, а у нас только небогатые граждане, не имеющие почти никаких средств и лишенные всяких видов на будущее, разрешают своим детям взять в руки карандаш». Действительно, многие выдающиеся мастера французского искусства эпохи Просвещения не могли похвастать ни происхождением, ни состоянием. Клод Никола Леду, будущий знаменитый архитектор, был принят в парижский коллеж Бове только потому, что он родился в Дормане – в коллеже существовала специальная стипендия для бедных уроженцев этого городка. Гравёр Жан Филипп Леба был сыном парикмахера. Он рано остался без отца, и его мать, у которой весь годовой пенсион составлял 150 ливров, с трудом нашла деньги, чтобы хоть как-то приодеть его, отдавая в ученики. А 20 лет спустя Леба был принят в Академию живописи и закончил свою карьеру владельцем крупной гравировальной мастерской. Из самых низов вышли знаменитые архитекторы Контан д’Иври и Жак Дени Антуан. Простолюдинами были и их извечные соперники Александр Теодор Броньяр и Жак Гондуэн: первый – сын аптекаря с улицы Ла Арп, а второй – сын садовника из Сент-Уэна.

Архитектор Клод Никола Леду с дочерью Аделаидой. Художник А. Калле. Вторая половина XVIII в.

В литературной среде случаи подобного социального продвижения встречались реже, однако вспомним, что Дидро родился в семье лангрского ножовщика, Жан Жак Руссо – в семье женевского часовщика, а Луи Себастьян Мерсье – в семье парижского оружейника. Все эти люди – цвет «высокой» культуры – вышли из народа и добились успеха и признания благодаря своему честолюбию, труду и великим талантам.

«Читательский бум»

Путь к самообразованию и получению новых знаний для выходцев из низов существенно расширился в 1770–1780-е годы. Речь идет о специфическом парижском феномене, который можно назвать «читательским бумом». Он неоднократно отмечался многими литераторами того времени, в частности, Ретифом де ла Бретонном и Мерсье. По их словам, страсть к чтению в эти годы распространилась на все слои населения Парижа. Ретиф даже опасался, как бы парижское «отребье», начитавшись умных книжек, внезапно не осознало, насколько незавидна его судьба, и не подняло смуту. Мерсье же, напротив, приветствовал приобщение народа к книге: «Сегодня брошюры читают все: и субретка на антресолях, и лакей в прихожей. Читают почти все классы общества, и это прекрасно. Надо читать еще больше. Читающая нация несет в себе счастливую и особенную силу, которая может бросить вызов деспотизму».

Независимо от того, как смотрели на это современники, резкий рост массового интереса к чтению в последние предреволюционные десятилетия не вызывает сомнения. Книгоноши сновали повсюду, и у них «с руками отрывали» не только сборники сатирических куплетов, но и книги так называемой «голубой библиотеки» (по цвету титульного листа), в которых печатались мифы, сказки, календари, жития святых, басни, нравоучения, анекдоты, медицинские сведения, и дешевые «философские» брошюры, посредством которых происходила популяризация (и вульгаризация) идей Просвещения.

Чтение газетных новостей. Гравюра. 1780-х гг.

Причин для «читательского бума» было достаточно. Во-первых, начали приносить свои плоды ласалльянские школы: общий уровень грамотности реально вырос. Во-вторых, книга стала доступнее и легче: успех «малых форматов» объяснялся тем, что такие издания были дешевле, и их стало удобнее читать. Отпала нужда класть книгу на стол, чего непременно требовали тяжелые фолианты – теперь ее можно было засунуть в карман, взять с собой на прогулку или полистать в постели. Конечно, цены на печатную продукцию росли, но практика контрафактных (пиратских) изданий их сбивала. Наконец, расширился ассортимент: теперь каждый легко мог найти книгу себе по вкусу: попроще или посложнее, посерьезней или повеселее, стихи или прозу…

Возможностей читать книги, брошюры, газеты у жителей города, до отказа наполненного печатной продукцией, было предостаточно. На это даже не обязательно было тратить свои кровные деньги. Можно было почитать прямо у книжного прилавка, и так поступали очень многие. Можно было воспользоваться чужими газетами. Ретиф утверждал: прежде чем подать газеты своим хозяевам, слуги сами пролистывали их, а потом обменивались между собой мнениями по вопросам экономики и международной политики. Хорошо еще, если только пролистывали! Когда подписчики популярной «Газеты моды и вкуса» возмутились тем, что до них доходят не все номера, издатель Лебрен прямо отвечал им: «Было бы несправедливо доставлять выпуски газеты дважды только потому, что слуги подписчиков присваивают свежие номера».

«Читательский бум» затронул не только слуг и рабочих, но проник и в солдатскую среду, особенно после 1763 г., когда с окончанием Семилетней войны столицу наводнили военные. Яркий пример приводит Жан Шаньо: один солдат королевской гвардии даже покончил с собой, начитавшись трагедий. Его карманы были вечно набиты книжками, бедняга читал без передышки и в результате помутился рассудком. По сведениям того же Шаньо, другой солдат перед смертью просил своего сержанта вернуть в «кабинет для чтения» том «Римской истории». Эти «кабинеты для чтения» также облегчали доступ к книгам. Они появились во Франции в 1756 г. (первый был открыт в Лионе), и к 1789 г. в Париже действовали не менее 13 заведений, где за небольшую плату можно было почитать книгу или взять ее на дом.

Изучение посмертных описей имущества парижских простолюдинов, предпринятое Даниелем Рошем, подтверждает, что развитие книжного рынка затронуло низшие слои городского населения. В 1780 г. обладатели книг в среде подмастерьев, поденщиков или слуг встречались гораздо чаще, чем в 1700-х или в 1750-х годах. Да и книг у них стало существенно больше. Общие цифры, конечно, невысоки, и далеко не в каждом доме можно обнаружить десяток томиков. Но если подмастерье каретника Гийом Торель, владелец двадцати книг, в 1710 г. еще казался исключением из правила, то в 1780–1790-х гг. его примеру следовали многие: двадцать книг оставил после себя бедный поденщик Франсуа Гене; более тридцати – краснодеревщик Шарль Дюран; еще один подмастерье каретника, Жан Пьер Дюмон, накупил полсотни томов, а ленточник Матье Ферри владел настоящей библиотекой, в которой было более ста наименований.

Читательница. Художник Ж. О. Фрагонар. 1776 г.

При этом нам трудно судить, каким именно книгам отдавал предпочтение «народ Парижа». В описи, как правило, заносились лишь те предметы, которые представляли материальную ценность и могли быть сохранены или перепроданы, так что в этих документах скорее можно найти упоминания о богослужебных книгах, чем о дешевых брошюрах, покупавшихся у разносчиков. Однако историки книги в один голос утверждают: книги религиозного содержания в течение всего XVIII столетия последовательно оттеснялись на второй план. Во Франции в 1720-е годы они еще составляли треть от общего числа наименований, в середине века – уже четверть, а в 1780-е годы – всего десятую часть всех издаваемых книг. Другие источники говорят о библиотеках простолюдинов лишь вскользь, но как мы знаем, в доме гравёра Флипона имелись весьма серьезные книги, а в солдатских казармах можно было обнаружить трагедии и даже «Римскую историю». Стекольщик Менетра перечислил в своем дневнике лишь шесть названий: Библия, приходской молитвослов, знаменитая трилогия Руссо («Общественный договор», «Новая Элоиза», «Эмиль»), «Малый Альбер» (дешевый сборник советов по практической магии). Однако мы вправе предположить, что у него в доме бывали и другие сочинения.

Чтение Библии. Художник Ж.-Б. Грез. 1755 г.

Упоминания о нравоучительных легких книжечках из «голубой библиотеки» всплывают в парижских описях крайне редко из-за их дешевизны, но, возможно, еще и потому, что адресовались они в первую очередь провинциальной публике. Однако и в столице они расходились довольно бойко. Примечательно, что многие произведения, издававшиеся в Париже накануне революции, заимствовали у традиционных альманахов и календарей «для народа» деление на 365 главок, соответствующих количеству дней в году. Вероятно, это свидетельствует о стремлении столичных литераторов использовать стереотипную и популярную форму «народного» издания. Примером такого «чтения на каждый день» были «Парижские ночи» Ретифа, «Альманах честных людей» Сильвена Марешаля или «Народ, наученный собственными добродетелями» – сборник поучительных анекдотов, составленный королевским цензором Лораном Пьером Беранже. Конечно, эти бледные компиляции породила отнюдь не парижская беднота – они выходили из-под пера чиновников Парижского парламента или членов масонских лож, охваченных желанием читать народу мораль и приобщать простых людей к ежевечернему чтению. Однако адресовались они именно простолюдинам.

Зрелища

В XVIII столетии огромную роль в формировании как элитарной, так и народной культуры играл театр. Конечно, выступления трупп, обладавших «королевской привилегией» – Оперы, Французской комедии, – посещали в основном люди обеспеченные, однако, вопреки ордонансу 1720 г., они часто появлялись там в сопровождении слуг, и те невольно приобщались к искусству для избранных. Эти удовольствия были не общедоступными, а главное – дорогими. Билеты в Оперу стоили от 48 су до 24 ливров; за самые неудобные места в «Комеди Франсез» приходилось выкладывать один ливр. Тем не менее современники жаловались, что публика в театрах становится все более смешанной. По свидетельству Мерсье, парижские студенты – зрители шумные, но искушенные – постепенно уступали свои места продавцам модных магазинов, таможенникам и мелким чиновникам, Гримм считал это следствием повышения уровня жизни: добропорядочные буржуа и образованная публика могли теперь позволить себе кресла в ложах второго яруса, а освободившиеся места в партере заполнились поденщиками, подмастерьями цирюльников и учениками поваров (напомним, что до 1780-х годов партер не имел сидячих мест). Возрастающий интерес малоимущих парижан к драматическому театру, в том числе и к трагедиям, подтверждали аншлаги редких бесплатных спектаклей, будь то «Ифигения в Тавриде» Гимона де ла Туша, шедшая в 1757 г., или «Заира» Вольтера, которую давали в 1778 г.

Профессиональные актеры королевских театров и сами были выходцами из народа, хотя их искусство вряд ли можно считать «народным». Но на большой сцене появлялись и обычные простолюдины со стороны, которых приглашали на второстепенные роли. В 1745 г. директор Театра итальянской комедии нанял для участия в героико-комической «Осаде Гренады» трубочиста и поденщика. Их переодели воинами и выпустили на сцену в полном вооружении, наскоро объяснив «творческую задачу». Новички пришли в такое волнение и настолько «вошли в образ», что в ходе спектакля сцепились в драке с актерами-профессионалами. Стражникам пришлось растаскивать их и разоружать. Этот неудачный опыт не остановил начинание: в 1780-е годы уже ни одно оперное представление в Париже не обходилось без участия полусотни солдат французской гвардии, выходивших на сцену в туниках или кирасах.

Репертуар так называемых «бульварных театров» больше отвечал вкусам простого народа, нежели запросам «избранной публики», хотя билеты на представления стоили там не намного дешевле, чем в «Комеди Франсез». Как сообщают «Секретные записки», ремесленники и поденщики часто расставались с дневным заработком ради посещения «бульварных» спектаклей. «Комическая опера», рожденная в конце XVII столетия на подмостках крупнейших парижских ярмарок – Сен-Жерменской и Сен-Лоранской, – обрела популярность благодаря пародиям на серьезные спектакли. Она пользовалась таким успехом, что Опера и «Комеди Франсез» даже вступили с ней в борьбу, добиваясь запрета ее постановок. Противостояние закончилось лишь в 1762 г., когда «Комическую оперу» поглотил Театр итальянской комедии. В том же году Сен-Жерменская ярмарка пострадала от пожара и не смогла оправиться от его последствий. Зрителям пришлось искать увеселения в других местах. Какое-то время их интерес был прикован к спектаклям ярмарки Сен-Клер в предместье Сен-Виктор и ярмарки Сент-Овид, которую в 1771 г. перенесли с площади Людовика Великого на площадь Людовика XV, но в 1777 г. сгорела и она. К этому времени публика там уже заметно поредела – начался закат сезонных ярмарочных представлений, обусловленный успехом постоянных залов, открывшихся на бульваре Тампль. Именно туда ушли знаменитые постановщики ярмарочных спектаклей Жан-Батист Николе и Никола Медар Одино (первый – в 1760 г., второй – в 1769 г.), уведя за собой толпы поклонников. Оба были неистощимы на выдумки и умели удерживать внимание зрителя, чередуя выступления гимнастов и веревочных плясунов с кукольными спектаклями, балетами-пантомимами и комическими операми, которые чаще всего оказывались грубыми фарсами. В 1767 г. Николе представил публике дрессированную обезьяну Тюрко, которая забавно пародировала знаменитых актеров – публика была в восторге! В 1772 г. зал Николе на бульваре Тампль стал называться «Театром великих королевских танцоров». Одино начинал с обожаемых парижанами деревянных кукол: в 1752 г. на Сен-Лоранской ярмарке он показал свою «Военную школу» – представление, в котором было занято 400 марионеток! Перебравшись вслед за Николе на бульвар Тампль, Одино открыл там театр «Амбигю-комик» («Забавная двусмысленность»), сразу же прославившийся на весь Париж. Примеру Николе и Одино последовал Луи Леклюз, также начинавший свою карьеру на Сен-Лоранской ярмарке. В 1777 г. он основал на улице Бонди театр «Варьете Амюзант» («Развлекательное варьете»), просуществовавший до 1784 г.