Текст книги "Путь Абая. Книга IV"
Автор книги: Мухтар Ауэзов
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 32 (всего у книги 33 страниц)
Произошло это два дня спустя после того, как Абай вышел из мазара сына совсем седым.
Тогда надломился его дух и, не в силах удержаться на высях жизни, рухнул в невнятную, темную бездну... Тогда он долго, очень долго просидел молча, затем, словно решив в последний раз высказаться перед людьми, произнес изменившимся неузнаваемым голосом:
– Я остался один-одинешенек, словно старый пень, бесполезная коряга! Один. Да, остался один, словно могила дервиша в пустыне. Эй, кто тут рядом со мной? Ведь никого, никого... – бормотал он все тише и тише, порой совсем переходя на шепот.
– Эй, мое несчастное время, что еще ты уготовило для меня? Разве есть яд, не испитый мной? Ты, злое время, посмотри на пробитое сердце мое, разве есть в нем живое место? Почему ты так жестоко со мной, в чем я не угодил тебе, где моя вина? Отнимаешь даже мое слабенькое дыхание в этой старой груди!
Неужели уже просто дышать воздухом я не достоин? – продолжал он говорить, встрепенувшись, словно подстегнутый своею больной, отравленной мыслью.
Не выдерживая больше страшных стенаний учителя, Каки-тай прижал кулаки к глазам и заплакал. Затем вскочил и стремительно выбежал из дома. Остался сидеть возле Абая один Дармен, с болью в глазах наблюдая за каждым движением любимого человека, которого так безжалостно казнило горе. И Абай, оставшись с ним наедине, поведал ему притчу:
– В открытой, пустынной желтой степи стояло одноединственное дерево. Стояло месяцы, годы, века. С нетерпением ждало каждую весну, чтобы распустить свои зеленые листочки, раскрыть свои цветы. Проходят еще годы. И каждый год от него срывались и улетали созревшие после цветов семена. Неисчислимые листья увядали, падали на землю, устилали ее, а потом исчезали, истлевая. Но в один роковой день бьет грозовая молния в дерево и расщепляет его на кусочки. Не будет больше на убитом дереве листьев, цветов, плодов, семян, не будет в нем бежать живительный сок. Оно лишилось всего этого за единый миг. И обращается дерево к небу, вздымая к нему свои иссохшие ветви: за что? В чем я провинилось, какое злодейство совершило, чего ужасного натворило перед тобою? Вот, мне приходит конец, синее небо, – и к тебе я обращаюсь, больше не к кому. Ты – свидетель и моего цветения, и моей погибели. Так скажи мне... Я умру, но останутся ли после меня в веках потомки от цветов, плодов, семян моих, сорванных с ветвей твоими поднебесными ветрами? Хотя бы где-нибудь в маленькой лощинке – прорастут они, потянутся ли к тебе, небо? Дадут ли и свои плоды? А потом, через годы и пространства – может, разбегутся от них плодовые сады, тенистые рощи по всей земле? Горлинки, соловьи запоют в них, весело прыгая с ветки на ветку! И всюду под тенистыми кущами зазеленеет молодая, сочная жизнь! – Все это было сказано вдохновенным голосом, молодо, сильно, поэтично!
Но вслед за этим Абай умолк. И больше Дармен не слышал ничего подобного. Он говорил Айгерим, Какитаю: «Астапырал-ла! Боюсь, как бы не было это последним взлетом Абая-ага!» Сказав это, Какитай прижал ладони к глазам, чтобы скрыть свои слезы. И ему в эту минуту открылось, что он слышал, в сущности, последние стихи великого акына! Совершенно особенные, волшебной силы стихи.
Последнее, драгоценное, таинственное, что всплыло из глубин его великой души. Неважно, сказано прозой или стихом, -но это была сама поэзия, сама изначальная красота души и сокровенного мира Абая!
Мысль Дармена улетела дальше. «Абай себя сравнивал с этим могучим одиноким деревом, – думал молодой поэт. – Это он сам всю жизнь щедро разбрасывал в степи кочевнической свои цветы, плоды, семена! И когда же он высказывает обо всем этом? Не в ту ли минуту, когда роковая молния бьет в это дерево и убивает его? И оставляет на его месте старый иссохший пень... У дерева были три-четыре великолепных, могучих ветви: это сыновья Абиш и Магаш, это друг Ербол, это соратник в борьбе – батыр Базаралы. И вот молния судьбы – огненная молния смерти одним ударом отсекает все эти ветви!» Только теперь понял Дармен: слово о могучем дереве было словом прощания Абая со своими сыновьями, с Ерболом, с Базаралы. Это было его прощальным «Кош, кош!» – вместо горьких стенаний, рвущихся из кровоточащего сердца.
Все это понимал Дармен, как может один поэт понимать другого поэта. Абай предстал перед ним человеком, вдруг ясно осознавшим, что жизненный путь его завершен. Прозрение пришло во время последнего возвращения к нему ясного сознания. Понимая это, Дармен не смог больше сдержаться и, сидя рядом с учителем, разразился горькими слезами отчаяния.
Вскоре Абай впал в бессмысленное состояние. Потеряв двух любимых сыновей, лишившись дорогих его душе друзей, не выдержав груза печалей и горестей, Абай ушел от всего этого в свое запредельное одиночество.
Вот что, оказывается, однажды у могилы сына он сказал Бай-магамбету: «Дни мои сочтены. Скоро и я уйду, я знаю». Когда сын Исхака Какитай, старший сын Абая Акылбай и другие родственники предложили: «Пригласим доктора», – Абай, услышав это, сделался мрачен и с недовольным видом покачал головой. Дал понять, что решительно отказывается. Он почти перестал спать, ночами вовсе не смыкал глаз. Ни с кем не заговаривал, никому не отвечал, лишь время от времени неожиданно произносил какие-то невразумительные слова...
Абай не отвечал и на ласковые, трепетные обращения Ай-герим, которая, отчаявшись, как-то три дня подряд находилась возле него, вилась вокруг мужа, плакала, ласкалась, стараясь пробиться сквозь его страшное равнодушие. Не переставая, растерянно повторяла: «Жаным, что случилось?», «Душа моя, что с вами?» Но Абай лишь молча гладил ее по спине, проводил рукой по ее волосам, по лицу, с былой нежностью лаская жену. На третий день он осторожно поцеловал ее в глаза, полные слез, и подал знак рукой: «Теперь уходи, ничего больше не говори...»
Перед Абаем рушился, раскалывался на куски мир, тот самый мир, которому он сам принадлежал, который был известен ему весь. Этот мир рушился, уходил – кончалась и жизнь Абая.
Народ бедствует, голодает, безысходно мучается, вымирает. Люди степи вышли на последнюю кочевку – куда? Неизвестно. Громада обнищавших кочевников, которая называлась «народом», двинулась по дорогам, разбредаясь, рассыпаясь во все стороны, рассеиваясь по всему белу свету, постепенно исчезая. Скоро исчезнет и сам Абай, который перешиблен напополам, упал на землю после того, как рухнула его опора – Магаш. В знакомом мире наступил некий разлад, ломаются все основы, – и вместе с этим сломалось что-то в сущности самого Абая. С каждым днем он теряет, одно за другим, свои достойные человеческие качества. Увядает телом, хиреет духом, теряет силы, неотвратимо дряхлеет.
Теперь все это не имеет значения, – он ничего этого не замечает, уйдя в полную бессознательность. Он не знает нужды ни в пище, но во сне, ни в разговоре. Сознание угасло, он не плачет, не смеется, не желает ни радости и утешения, ни хорошего или плохого, – ничего. Дни и ночи, сомкнувшись в одно целое, превратились для него в сплошной зыбкий мираж.
Иногда в подсознании его возникало ощущение, что он барахтается в мутной воде, в холодной глубине, и делает вялые попытки всплыть. Всплывает и хочет устремиться куда-то. Но, оглядываясь вокруг, нигде не видит берега. Лишь в одном месте, в страшной дали, у самого горизонта, затянутого пеленой дымки, виднеются очертания высокого темно-серого острова. Он предстает силуэтом, сумрачный отсвет ночной мглы на нем, – но за ним, на разгорающемся небосклоне, пронизанном золотыми лучами восходящего солнца, играет, трепещет лучезарный восток. Душа Абая в великом порыве устремляется туда, к заре восходящего рассвета, – как к священной кыбла, той стороне неба, куда должно направлять молитвенные обращения. Но чем с большей силою душа его рвалась к новой призрачной действительности, всплывшей из холодной, мутной бездны, -тем быстрее разрушался для него и угасал, рассыпался в прах мир подлинный.
Это неизъяснимое состояние, предрекавшее нечто очень важное, уже не уходило из сумеречной души Абая. И находясь в таком состоянии, в окружении серого, неподвижно висевшего над водами тумана, – в серую, холодную эпоху ушла великая душа из мира сего. Абай умер на следующий день после сорокадневной тризны по Магашу. Прервалось горячее дыхание человека, остановилось могучее течение его жизни, которая, как полноводная дарья, проложила себе путь через пустынную вековую степь. Рухнула на землю могучая чинара, в высоком одиночестве стоявшая на вершине отвесного утеса, возвышаясь над каменистыми долинами. Из жизни ушел Абай.
ЭПИЛОГ
Спустя месяца полтора, уже в приближении осени, с горных джайлау потянулись, перевалив через хребет Чингиза, вереницы кочевых караванов на низовые пастбища. Луговая трава на родине Абая, у материнского стойбища, Жидебая, уже давно вызрела и стояла высокой стеной. Степная же трава по всей округе вся пожелтела. Ковыли, типчак на склонах холма Ортен, что недалеко от Жидебая, выглядели невзрачными, скудными, невеселыми, словно задумались о призрачности прошедшей жизни и наступлении скорого конца своего существования.
Все это унылое, желтое, пожухлое пространство степи как бы говорило о недуге бытия, о печали души, и тускло-мертвенная желтизна представлялась желчной рвотой в отчаянии умирающего сознания. Но на зеленых лугах вдоль Жидебая ветер раскачивал густую, высокую траву, гнал травяную волну в одну сторону, на север. Дующий с Чингиза прохладный ветер был облегчительным в эти наступившие душные дни позднего лета.
В мертвенно тихом, безлюдном, беспамятно сонном Жиде-бае не было заметно ни одного живого движения, не слышно никакого звука, кроме шелеста покачивающихся на ветру пожухлых придорожных трав. Здесь, в Жидебае, на руках старенькой бабушки Зере и благословенной своей матери Улжан рос беспечным мальчишкой Абай, словно беззаботный жеребенок-стригунок. Вокруг аульного поселка тянулись глиняные растрескавшиеся такыры, высились невысокие пригорки, усеянные некрупными камнями, стояли большие холмы в окружении зеленого чия у своих подножий. Там, в дни своего беззаботного детства, бегал, играл маленький Абай.
На длинном изволоке склона низкого, широкого холма поднималось высокое, о четырех углах, надмогильное сооружение – мазар Оспана. У левого угла, внутри ограды, стоял надгробный камень, уже не выглядевший новым, на нем было высечено имя Оспана. В середине лета рядом с этой могилой появилось захоронение Абая, с его надгробным камнем.
Сегодня на эти могилы свернули с дороги многолюдные кочевые караваны. Впереди, как это и повелось, ехали на смирных лошадях старейшины аула, отцы и матери, за ними их дети, внуки на стригунках, многочисленная родня. Позади пастухи гнали перед собой овец, коров, им помогала многочисленная прислуга – малаи. С самого утра на могилах побывало очень много людей.
После полудня к мазару прибыли люди из аула Абая, приехали целой вереницей арб, верхом, а многие пришли из Жидебая пешком. Этот караван растянулся на довольно приличное расстояние.
Просторный, о четырех углах, с площадкой на теневой стороне, мазар был вместительным, и туда набилось много скорбящих людей. Они стояли и снаружи – большой тесной толпой. Сначала все молча плакали. Спустя время зазвучали песенные плачи и причитания.
Раздался сильный, гортанный красивый женский голос. Услышав его, люди зашептались, заговорили друг с другом. Между тем все услышали ее возглас: «Кос коныр! Кос коныр!» – что означало обращение, призыв: о, родной, драгоценный брат!..
– Кто она?
– Кто начал плач? – раздалось вокруг.
– Зейнеп, – отвечал кто-то из знающих.
– Это Зейнеп, тетушка Зейнеп, – давали знать молодые ке-лин, стоявшие впереди, пожилым женщинам, находившимся сзади.
«Кос коныр» плакальщицы относилось к Оспану, чьей вдовой была Зейнеп, и к Абаю, ее деверю, недавно умершему. Плачи ее были известны в народе, их заучивали и повторяли на новых похоронах. Они трогали всех, кто слышал их, и заставляли их плакать – долго, безудержно.
И вот, спустя мгновенье после окончания ее плача, вдруг взлетел над могилами и над толпой скорбящих чудесный, полнозвучный, трепетный, высокий голос. Это запела Айгерим: любимая жена, друг Абая, которую он бережно пронес через всю свою жизнь, которою гордился безмерно, любовался... Уже давно оставившая свое певческое искусство, Айгерим сейчас вновь возродила его в себе, посвящая свое исполнение невозвратному счастью любви и горькой утрате любимого человека.
По глубине поэтического содержания и могучей скорби этот плач был совершенно иным, чем обычные, традиционные, освященные стариною плачи. Подобного раньше в степи не слышали. И слова плача были необычными, их написал акын, ученик Абая – Дармен. Напев же плача, пронзительно печальная мелодия, изошла от души Айгерим, вылетела из ее таинственной глубины. Этот плач на могиле Абая не исторгал слез у многочисленных слушателей, не повторял привычных жалобных слов стенаний. В плаче Айгерим соединились ее великий голос, ее музыка и глубокие, сильные стихи Дармена. Пением этого плача она, словно после свидания с душой родного человека, возводила ему бессмертный памятник.
Слова плача Айгерим были необычными для поминальных воплей, исстари звучавших в этом краю. Выходец из простого народа, Дармен вложил в уста любимой жены Абая слова, исходившие от сердца самого народа. Слова о том, чем Абай был дорог для людей. Как почитали и любили его простые люди. Слова его стихов и песен утешали несчастных матерей, настигнутых горем и печалью. В умах людей он сеял добрые мысли, как любящий отец, как рассудительный азамат. У него в этом мире был свой неповторимый голос, свое великое душевное пространство, свои ярчайшие мечты. Он упорно наставлял молодое племя быть непримиримыми ко всякому злу, учил терпению и вере в будущий светлый день. И потому Абай – жив сегодня.
Подумайте! Разве можно сказать, что умер поэт, Если в стихах его виден бессмертия след!
Это твои собственные слова, Абай-ага!
Волшебное золотое дерево, великий азамат, устремленный к свету, ты будешь вечно жив! И пусть через неисчислимые сонмы лет останется последний человек из твоего народа, сын его или дочь, – и в душе своей он будет хранить твое имя! Твоя жизнь сохранится в его жизни, над ним будет сиять твоя звезда. Впереди у тебя светлый путь вечности, ты всегда знал, что так будет. Твой народ никогда не скажет, что ты умер, что тебя больше нет с ним. Когда ты огласил младенческим плачем родительский очаг, – здесь, в Жидебае, вблизи Корыка и Чи, тебя нежно и ласково приняли материнские руки. И эта первая, земная мать поднесла тебя к своей груди. А сегодня другая мать – великая Вечная Мать вознесла тебя в свои божественные объятия. Прижав тебя к своему любящему сердцу, она хочет унести тебя в далекий путь, в светлое будущее, в счастливые времена! Есть души, неподвластные смерти. Их немного – ты один из них. А на просторах нашей Арки – нет другого такого, как ты!.. Это прозвучало из уст Айгерим, и слова эти сокровенные, незабвенные, были сказаны на могиле Абая перед множеством людей.
Ее скорбный голос, выражавший боль смертельно раненой души, доходил до каждого. Красота и величие песни-плача были сродни высокому сверкающему куполу храма... Летела в голубом поднебесье стройная птица-лебедь, и ее белоснежные подкрылки, освещенные лучами закатного солнца, загорелись чистым золотом. О, вы слышали ее далекий трубный голос, -чудесную лебединую песнь, слышали вы хоть раз лебединую песню, которою оглашает весь белый свет красавица-птица?
Это была последняя песня Айгерим, ее прощальная лебединая песня у могилы Абая...
Умолкли последние звуки дивной песни, умолк завораживающий волшебный голос, который некогда заставлял сладко замирать сердце Абая.
Песня Айгерим ушла навсегда в небытие у могилы его. Вместе с Абаем ушла любовь Айгерим. Никогда больше не зазвенеть серебряными переливами ее голосу.
Это понимали друзья, любившие Айгерим и ее высокое искусство. Дармен, с изменившимся лицом, весь бледный, сидел на земле, уставив неподвижные глаза на могилу Абая. Рядом находились молодые джигиты, все учившиеся в городе благодаря его усилиям, – Рахим, сын покойного Даркембая, Усен, Мурат, Шакет.
Не отводя глаз от могилы учителя, Дармен произнес перед юными джигитами слова, похожие на некую клятву.
– Сохраню! Сохраню, словно золото за пазухой, все заветы, оставленные вами, ага! Все драгоценные семена.
Затем вскинул кверху глаза и, словно обращаясь к бездонному синему небу, говорил дальше:
– Абай-ага, мой добрый отец! Твои семена не погибнут, не пропадут. Правда, в эти недобрые времена да в нашем краю им не прорасти густым лесом, не зацвести благоуханным садом. Но семена ваших плодов разлетелись по всей великой Арке -и уже проросли в самых разных местах обильными, щедрыми зелеными побегами. И будет с годами их все больше и больше. Ага, ради того, чтобы они росли и цвели, я буду стараться, трудиться всю свою жизнь, до самой смерти. Родной ага, я оправдаю ваши надежды.
Сопровождаемый песнью-плачем верной Айгерим, Абай ступил на свой вечный путь. Он шагнул в бессмертие. Траурный плач, написанный Дарменом, явился первым произведением про самого Абая. В последующих веках таких произведений будет великое множество, – и разойдутся по всему миру. Вместе с рождением первой песни об Абае – родился и новый бессмертный Абай.
Словно осознавая это великое явление в мире, толпившиеся вокруг кочевники долго, молча стояли возле могилы Абая. Это были согбенные старики, это была молодежь степи, джигиты, женщины – люди из проходящих караванов, завернувших к могиле самого великого казаха. Этого, может быть, не осознавали еще ни Айгерим, ни Дармен, ни безусая учащаяся молодежь, самые юные друзья Абая. Но это уже знал народ – огромная толпа молчаливых кочевников, которые безмолвно сидели позади друзей Абая, когда они слушали плач Айгерим. Это был народ-отец, народ-мать, с благодарностью воспринимающий новое рождение Абая.
СОДЕРЖАНИЕ
Мухтар Омарханович Ауэзов
ПУТЬ АБАЯ
Роман-эпопея
КНИГА IV
Под общей редакцией Б.М. Канапьянова
Подстрочный перевод – К. Жорабеков, М. Тнимов
Редактор – А. Шаихова Консультанты – Г. Бельгер, Б. Хабдина Художественное оформление – Ж. Алимбаев Верстка – И. Селиванов
050000, г. Алматы, ул. Казыбек би, 50, оф. 55, тел. 8 (727) 261-11-09, факс 8 (727) 272-65-01.
