Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 33 страниц)

Таково было письмо Абая сыну.

Абиш распорядился заложить пролетку, стал собираться. Чтобы остаться незаметным, поверх офицерского мундира надел широкий чапан, на голову водрузил татарскую шапку. Пока Данияр и Какитай запрягали лошадь в возок, Абиш написал два заявления. Одно было на имя уездного начальника, другое – в Семипалатинский окружной суд. Обе бумаги были подписаны именем девицы Макен Азимовой, прибывшей из Чингизского уезда.

Когда, свернув бумаги и одевшись на выход, Абиш собрался выйти из дома, то неожиданно решительно выступила вперед Магрипа, его молодая жена. Она заявила, что поедет с ним. И Какитай, и Данияр, и сам Абдрахман считали нежелательной ее поездку глухой ночью, не совсем безопасную, к тому же. Однако Магыш сумела всех их убедить, высказав следующее:

– Макен моя близкая подруга, она как родная сестра. Мы расстались, не каждый день можем увидеться. А теперь, когда ей грозит опасность, как я могу остаться в стороне, находясь совсем близко от нее? Не судите меня, мой супруг, возьмите с собой.

Высказано было столь убедительно, непреклонно, что у Аби-ша не нашлось слов возражения. Лишь взглянул он в огромные темные глаза Магыш, с любовью и доверием смотревшие на него, да ласково обнял ее за плечи и коротко сказал: «Поедем!»

В двухместной коляске Какитаю пришлось сесть на место возницы. Резво тронув с места вороного иноходца, он направил его в открытые ворота.

В Затоне, в доме Абена, все уже спали. Лишь сильно встревоженный Дармен, не раздевшись, лежал возле крепко уснувшей Макен. Он и выбежал из дома, когда подъехала коляска и остановилась у ворот.

Абиш не стал даже въезжать во двор, очень спешил. Дел на день грядущий предстояло сделать немало. Собравшись во дворе, друзья переговорили обо всем.

Тем временем в доме, встревоженная уходом Дармена, проснувшаяся Макен вдруг увидела стремительно входившую в комнату Магрипу. Молча метнувшись к ней, обняла ее, прильнула лицом к ее лицу. Целовали друг дружку в заплаканные глаза, в мокрые щеки. Снова и снова размыкались и вновь смыкались их объятия. Жгучая тревога за подругу, горечь разлуки, радость неожиданного свидания – все это было причиной их бурных слез, и слезы подруг были воистину горькими и солеными.

Абиш попросил Макен подписать заявления, предварительно объяснив, для чего они составлены и к кому обращены. Чернильным карандашом девушка крупными буквами написала внизу листочков: «Макен Азимкызы».

– Вас подстерегают опасности, но мы с вами, поэтому ничего не бойтесь. Сидите спокойно, не тревожьтесь ни о чем. Вы сделали все хорошо. Что свершилось, то и свершилось, иншалла! – теперь нам надо постараться, чтобы у вас и дальше все было благополучно! Но враг наш не сидит без дела, враг силен и жесток – не дай Бог, чтобы он настиг вас! Мы будем защищать вас, я и Какитай, а также два самых надежных наших джигита – Абди и Абен. Они сильные и могучие не только духом, но и телом! Вы сделали хорошо, и ни о чем не сожалейте! Мне думается, что и ты, Магыш, айналайын, присоединяешься к нам!

Завершив речь на ласковом, шутливом слове, Абдрахман сияющими глазами посмотрел на заплаканных, встревоженных подруг.

Никто после Абиша не счел нужным сказать что-нибудь еще. Макен, протянув к нему руку, дрожащим от слез голосом сказала: «Теперь я ничего не боюсь... О, Абиш, теперь я все выдержу, что бы мне ни выпало!»

Магрипа, слышавшая слова подруги, снова обняла ее, поцеловала в глаза и сказала с нежным и страстным воодушевлением: «Ты выдержишь! Знаю, ты все выдержишь, душа моя!» Сказано это было тихим голосом, но все услышали.

Между тем джигиты подробно обсудили свои будущие действия. Одного из коней, которых Мука и Алмагамбет должны были переправить на этот берег, решено было держать стреноженным за двором, в зарослях затонского тугая, – чтобы любая важная весть могла быть вовремя доставлена отсюда в дом Данияра, для Абиша и Какитая. Мука же и Алмагамбет, с утра переправившись через Иртыш, должны быть здесь, в Затоне, чтобы день и ночь быть рядом с Дарменом и Макен.

Легкая коляска, прикатившая полчаса назад, отправилась назад по той же объездной дороге, по которой прибыла, не потревожив сон затонских обывателей. И в то самое время, когда коляска проезжала по центру Большого Семея, у белой паровой мельницы, мимо паромной пристани, туда причаливали три большие лодки, полные людей и лошадей. На одной лодке виднелся возок. Это были Даир со своими десятью джигитами и торговец Корабай с двумя здоровенными малаями.

После отказа Сеила перевозить их, Даир и Корабай все-таки нашли других лодочников, подняли их и уговорили перевезти отряд преследователей на другой берег.

А в Затоне, в доме Абена, в задней комнате, ворочалась в постели Макен, которой никак не спалось. Рядом находился Дармен, тоже не спавший. Оба не заговаривали друг с другом, старались взаимно сберечь покой, и были охвачены одной и той же тревогой. В памяти Дармена, поминутно окатывая его сердце горячей волной счастья, наплывали пережитые мгновения его любви... И пусть она была еще совсем недолгой, – но воспоминания о ней будут для него неизбывны до конца жизни.

Он встретил Макен, когда ему исполнилось уже двадцать пять лет. Никогда раньше сирота Дармен не грелся в лучах любви, не горел в огне страсти. Он был не раз искренним доброжелателем, наперсником любви и дружбы друзей и товарищей своих, надежным посредником и хранителем нежных тайн девушек и молодых женщин, к которым относился истинно по-братски. Оказавшись доверенным и свидетелем печальной, прекрасной любви Абиша и Магрипы, что вспыхнула на его глазах, Дармен вскоре почувствовал такой же огонь и в своем сердце. Словно слилась любовь друга и его собственная, – Дармен полюбил Макен, задушевную подругу Магрипы.

В середине прошедшего лета, когда Абиш, как жених, последний раз перед свадьбой посетил ногайский аул, расположенный

в красивейшем урочище Керегетас, – друзья Абиша вместе с ним пробыли там дней двадцать в беспрерывных играх и веселье. Прибывший как дружка жениха, Дармен в те дни и ночи, гуляя и пируя, проводя бесподобные вечера в джайлау на игрищах, распевая песни и раскачивая девушек на качелях-алтыбакан, узнал, наконец, волшебство и своей собственной любви. Стройная, нежная Макен, все это время ежедневно встречавшаяся с ним во время общих гуляний, стала для него воплощением его самой заветной, чистой мечты.

Абиш и Магрипа не приложили особых стараний к тому, чтобы эти два сердца открылись друг другу, – любовь Дармена и Макен занялась от огня чувств их друзей. Но если бы спросить у обоих, в какой из дней зародилась она, они бы не смогли ответить. Возможно, частые просьбы спеть вместе, с которыми обращались друзья к этой незаурядно талантливой паре, способствовали их первоначальному сближению. И когда в ясные вечера, выходя за аул большой веселой компанией, молодежь разбредалась под лунным сиянием небольшими группками, чтобы надолго затеряться в степи уже отдельными парочками, Макен и Дармен, ходившие рядом с Магыш и Абишем, вдруг ненароком оказывались наедине вдвоем. А когда такое происходит с джигитом и девушкой, можно быть уверенным, что все у них будет как надо.

В те дни к Дармену песенные волны прилетали легко, сами собою: когда он стоял в кругу друзей и запевал новую, на их глазах рождающуюся песню, все они замолкали и слушали его, словно завороженные. И каким же чудным был его вдохновенный облик, сколь одухотворено его смуглое, красивое молодое лицо, с черными изящными усами, с ясными, излучающими свет глазами. Именно в те дни душа поэта распустилась вся, как впервые распускается в саду юное деревце, выросшее из упавшего когда-то с неба таинственного семени.

В родном ауле Макен в маленькой серой юрте жила ее одинокая мать. У бедного вдовьего очага и выросла, стала видной красавицей Макен. Когда в одной из первых поездок, навещая ее, Магрипа с Абишем завезли в ее аул Дармена, то степенная, благовоспитанная мать девушки, овдовевшая уже давно и оставшаяся одна, была очарована благовидной внешностью, искусной речью и приятными манерами джигита. С того вечера как жених Магыш с дружкой гостили у матери Макен, и сама вдова, и все соседи, видевшие и слышавшие песни молодого акына, не могли забыть Дармена и поминали его самым добрым словом. Бедному аулу уж очень приглянулся этот молодой, скромный, незаурядный джигит.

Словом, неизвестно, в какой из тех двадцати дней зародилось их взаимное чувство, – но и днем, и ночью, и в шумном кругу веселья, и в уединении вдвоем – вилась та волшебная шелковая нить любви, что свела в одном потаенном коконе нежности их сердца.

Молодой акын много пел из сочинений Абая, а девушки, Ма-кен и Магыш, старательно их заучивали. Когда Дармен запевал «Ты – зрачок глаз моих», изливал горестные чувства в песне «Душа моя угнетена», посылал радостный зов к возлюбленной в «Привет тебе, Каламкас!» – сердце Макен замирало в сладком восторге. Из уст Дармена девушка бесконечно готова была слушать «Не просветлеет в разбитом сердце моем», – когда он пел, не отрывая своих нежных, умных, любящих глаз от нее.

Несомненно, и песни Абая окрыляли их любовь!

Но приближалось время расставания молодых влюбленных. Скоро будут проводы невесты, ее увезут к жениху, а Макен останется в ногайском ауле. Думая только об этом, Дармен не находил себе места. Уже не скрываясь ни от кого, он брал в руки домбру, садился против нее и начинал петь... И на удлиненном, тонком лице Макен вспыхивал румянец, словно отсвет алой утренней зари.

У юных и чистых, в сердцах которых впервые зарождается большое чувство, бывает пора, когда они и сами не понимают до конца, что с ними происходит. Им кажется, что возникающие между ними чувства никому не ведомы, кроме них самих, в то время как все друзья уже давно сочувственно посматривают в их сторону и понимающе переглядываются между собою. Стараясь содействовать их сближению, друзья усердно упрашивали Дармена спеть еще и еще, когда на вечеринке присутствовала Макен. Но при этом осторожно присматривались к тем, кто находился рядом: к младшим братьям, к ровесникам и ровесницам, опасаясь, что желания влюбленных вдруг могут вырваться слишком открыто.

Абиш видел, что эта девушка, хоть и охвачена сильным чувством, вполне способна держать его при себе, не раскроется никому. И вся Макен – тоненькое, сильное, гибкое ее тело, длинные красивые глаза с густыми ресницами, затаенная страстность, скрытый ум, – она смотрелась особинкою в среде пышных, цветущих волооких ногайских девушек. Абишу вспомнилось, что в одном из читанных им романов автор рассуждал, что женщины высокие, худощавые и стройные способны на великую верность в любви. И, наоборот, – у дородных, обильных телом женщин редко проявляется постоянство чувств. Абиш не пытался применить эти знания при оценке и определении женщин степи, но в отношении Макен – с удовольствием характеризовал ее для себя по определению автора того романа. И он радовался за Дармена, которого любил такой пламенной братской любовью, что порой даже спрашивал себя: «Е, не любишь ли ты названого брата Дармена больше, чем обожаемого родного брата Магаша?» А любил он беспредельно Дармена не только за его талант, за благородство подлинного джигита, но и за необыкновенную беспорочную, незапятнанную чистоту его молодости. Пожалуй, после отца Дармен был для Абдрахмана духовно самым близким человеком.

Наблюдая за тем, как развиваются чувства друзей, Абиш испытывал радостное волнение за двух своих очень любимых людей, и от всей души уповал на их будущее счастье. И в то же время ясно понимал, какие тяжелые преграды их ожидают. Но все равно, если бы они пришли вдвоем к нему за советом, что им делать, он без всяких колебаний искренне пожелал бы им всегда оставаться вместе и ни за что не отступать, если даже на пути у них встанет грозная стена огня. Абиш останется самым верным пособником их любви и добрым спутником на жизненном пути Дармена и Макен. Однако при всей ясности своего отношения к ним, Абиш не представлял, каковы подлинные сложившиеся отношения между ними, к чему они пришли, на что надеялись, – все это оставалось неясным, невысказанным, невидимым, как подернутые пеплом горящие угли в костре.

Но вот однажды этот скрытый огонь вырвался все-таки наружу.

За три дня до отъезда Магрипы из родного аула произошло следующее. Как обычно, молодежь под вечер отправилась гулять в степь, все вместе – и небольшими разрозненными кучками. Магрипа шла вместе с тоненькой, гибкой Макен, обнявшись, взяв подругу под свой шелковый чапан. Джигиты шагали рядом. Чуть позже, когда взошла круглая луна, Абиш забрал от Макен свою Магыш и увел в сторону. Оставшиеся – Дармен, Алмагам-бет и две девушки пошли дальше. Дармен развлекал их какими-то веселыми байками, девушки звонко хохотали. И вдруг на них налетел, словно выскочив из-под земли, некий темный громадный всадник, круто окоротил перед ними своего коня. Это был рослый, дородный карасакал, человек уже в возрасте.

– Есть ли среди вас Макен? – раздался его грубый низкий голос. – Вот, вижу теперь, это ты стоишь, Макен! Не отворачивайся, поверни голову ко мне! Подойди сюда!

Молодые люди были озадачены, увидев этого человека и услышав его слова, произнесенные весьма устрашающим голосом. Они не знали, что и подумать. Решили пока молча выжидать.

Но Макен узнала этого человека. Неторопливо, ступая с достоинством, она направилась в его сторону. Остановилась перед его конем.

– Ступай отсюда! Иди за мной! – приказал карасакал и махнул камчой перед собою.

Как оказалось, это был аменгер для Макен, старший брат ее умершего жениха Даир. Близкий родственник Оразбая. Пять лет тому назад у Азима, отца Макен, Даир высватал его дочь для своего младшего брата, Каира. Вдруг умирает Азим, глава аула, и его очаг, содержимый теперь одной вдовою, впал в бедность. Обнищавший аул вынужден был брать скот на зимний согым у богатых сватов, а также и дойный скот на летние месяцы.

Макен никогда не видела Каира, своего умершего жениха, но его старшего брата Даира видела на сватовстве. И вот в прошлом году, когда Каир упал с лошади и разбился насмерть, этот сорокалетний Даир, имевший здоровенную, как медведица, супругу и больших детей, объявил себя женихом вдовы-невесты своего младшего брата. И не прошло еще и года после его гибели, как Даир стал засылать своих посланцев в аул Азима, требуя скорейшей отправки вдовы к себе. «Младший брат умер, но жива его невеста, жив и я, ее аменгер. На Макен женюсь сам. Пусть готовятся к ее проводам этим летом, под осень».

Но с тех пор, как в ногайский аул приехал Абиш в качестве зятя, Даиру не стало покоя. До этого Даир, отправившись на Кояндинскую ярмарку, был в неведении о появившейся в нога-ях иргизбаевской молодежи. Вернувшись с ярмарки, был ошарашен новостью: «Макен уже значительное время проводит в гуляньях с молодежью из аула Абая». Еще до его возвращения с ярмарки две усердные женге из его аула наслали соглядатаев в ногайский аул, чтобы те проследили за поведением Ма-кен. Посмотрев, понюхав, соглядатаи вернулись и доложили, что смело можно предположить о преступной связи Дармена и Макен. Тогда Даир, предварительно переговорив с Оразбаем, немедленно сел на коня. Примчался в ногайский аул, полный яростного желания уличить, обличить, наказать.

И теперь, не желая услышать от Макен ни слова, Даир начал грозно, яростно честить ее:

– Немедленно покинь эту грязную толпу и возвращайся домой, бесстыдная! Иди к материнскому очагу! Я скоро приеду и заберу тебя!

Макен отвратительно было даже слышать об этом, противна была даже сама мысль выйти за Даира. Уже давно она решила, что этого не будет. Услышав же от него тошные для себя слова, прямая и открытая Макен не могла сдержать себя и высказалась дрогнувшим от возмущения голосом:

– Вы почему так кричите? С чего это разошлись, ага?

Даир чуть не задохнулся от злости, скрипнул зубами и взревел, словно раненый зверь:

– Не смей перечить! Сейчас же ступай домой!

– Не вам кричать на меня! Я еще не ваша жена! И не собираюсь ею быть!

– Ах ты срамница! – выругался Даир и два раза стегнул девушку по спине камчой.

– Пень иссохший! Подлый оборотень! – крикнула она и оглянулась в сторону друзей. И крик ее на ненавистного человека прозвучал как мольба о помощи.

Первым бросился вперед Дармен. Встал между девушкой и Даиром. Перехватил увесистую плеть и вырвал камчу из его рук.

– Не сметь! Скотина, бесчестная тварь! – крикнул Дармен и яростно замахнулся на самого Даира его же камчой.

Грязно выматерив юношу, Даир, совершенно потерявший самообладание, рявкнул нечеловеческим голосом:

– Прочь с дороги! Защитник нашелся, мать твою... отца твоего! Всех в землю вгоню!

Увидев издали Абиша, подбегавшего с криком: «Что случилось? Кто это?» – Даир прокричал:

– На Абая надеетесь? Думаете, он защитит? Да вам сам Ку-дай не поможет! Всех достану, в землю вгоню! – и, повернув коня, поскакал прочь.

В тот вечер молодежь допоздна гуляла по лунной степи. Магрипа, Абиш и Алмагамбет ходили вместе, оставив наедине Дармена и Макен. Друзья понимали, насколько любящим важно побыть вместе этот последний вечер. Абиш убедился тогда, что они готовы до конца защищать свою любовь...

В тот вечер для обоих стало ясно, что судьба соединила их вместе и навсегда. Их сокровенная, тайная, бережно хранимая ясной луной радость первых объятий и поцелуев была орошена слезами чистой юности. Их горячие губы, не знавшие раньше прикосновения страсти, сливались и пылали в огне общего чудесного неистовства. Да, этот вечер был началом их совместной судьбы, – над которою уже нависли черные тучи недобрых угроз.

В глазах Дармена, лежавшего без сна в дальней комнате домика Абена, мелькали картины недавнего прошлого. Все так дивно начиналось, сколько родилось новых надежд, ожиданий счастья там, на Керегетасе, – и все теперь сменилось тревогами неясного будущего. Немало беспокойства принесла их любовь его верным друзьям из круга Абая. А для самого Абая – каким страданием обернется учителю поступок его ученика? А ведь Дармен когда-то поклялся себе, что никогда не навлечет беды на голову Абая-ага! Уходя в бега, стремясь в город, он полагал, что избавит Абая от неприятных и опасных столкновений в степи, с его недоброжелателями и клеветниками. Степь могла взорваться множеством мелких войн между родами, распрями аулов, взаимной барымтой – угонами скота из-за мести.

Но что им оставалось делать, как не бежать в город? В степи ему грозил беспощадный суд по шариату, ей же – аменгерское насилие, произвол, а то и ожидала жестокая смерть. Дармена, наложив на него немыслимый штраф, могли лишить всего имущества, затем изгнать из родных мест. А то и его ожидала мучительная казнь: ослепление, бичевание до смерти. Но и в городе, оказалось, опасность погибели далеко не миновала, она гналась за ним по пятам. И если бы не помощь верных друзей, в пору было впасть в отчаяние. Дармен с горячей благодарностью вспоминал недавний ночной приезд Абиша, его деловитые, обнадеживающие слова. Они придали Дармену сил и уверенности.

– Дармен, ничего не бойся, особенно не тревожься. Знаю, ты мучаешься из-за Абая, переживаешь, что приходится беспокоить его и друзей. Но ты, родной, первым делом избавься от этих тревог! Они ни к чему. Как бы нам всем ни было трудно, но ты же для нас – наш Дармен! Айналайын, мы все, и наш Абай-ага, и я – без всяких колебаний и раздумий готовы разделить с тобою все, что тебе выпадет. Мои слова поддержат, я уверен, и Магаш, и Какитай – не так ли? Запомните, что я сказал, – ты, Дармен, и ты, Макен!

Перед отъездом с джайлау Абиш обещал Дармену, что сообщит отцу о намерении друга бежать из родных мест вместе с Макен. Вспомнив вчерашнюю короткую встречу с Абаем и его совет, как переправиться через реку на лодке Сеила и где найти убежище, Дармен убедился, что Абай все знает, и принял решение не оставаться в стороне и помогать им. И сын его, Абиш, принявший самое горячее участие в их делах, тем самым и доказывал, что Абай все знает и внимательно направляет все их действия.

2

На другой день в полдень к дому Абена подкралась великая опасность. Корабай и Даир со своими подручными, без устали рыскавшие по всему Большому Семею, добрались и до Затона. И тут они набрели на одну старуху, ближайшую соседку Абена, которая выдала им, где прячутся беглецы... Жила эта старуха в крохотном глинобитном домике с плоской крышей, по ночам ей не спалось, и она сквозь щель в заборе увидела во дворе у соседей скопление людей и лошадей, что было необычно и подозрительно. Корабаю и Даиру ничего не стоило выведать все, что старуха знала, и к полудню, собрав всех своих людей, они подкрались и окружили дом Абена, стали следить за ним. Вскоре прибыли Мука и Алмагамбет, переправившись через Иртыш с другого берега. Привязав коней во дворе, вошли в дом, встреченные в дверях Айшой, женой хозяина.

Как только гости сели за чай, в маленький дворик ворвались преследователи. Едва успела Айша, заметив недобрых людей, накинуть крючок на входную дверь и задвинуть засов.

– Ну, родненькие, вот и дождались! – воскликнула она. – Пришла беда!

А дверь уже сотрясалась от страшных ударов снаружи. Били чем-то тяжелым, высаживали дверь ногами. Судя по беспощадности этих ударов, грубым выкрикам и разбойным повадкам нападающих, их намерения были самыми свирепыми. Пришли враги. Айша, поспешно залив самовар, спрятала его подальше на печку. Джигиты быстро вооружились чем могли, и приготовились к схватке. Абди, Мука, Дармен и хозяин дома Абен встали, выстроившись напротив двери. Айша увела в заднюю комнату Макен и, спрятав ее в углу, заслонила собою.

Снаружи загремели грозные голоса:

– Отворяй!

– Выходи, пока живы!

– Никому не уйти! Всех перебьем!

На старенькую хлипкую дверь обрушились такие тяжкие удары, что она готова была вот-вот слететь с петель.

Могучий Абди сжимал в руке древнее оружие степи, черный шокпар, лучше которого ничего нет в пешем бою. Абен на досуге резал и крошил табак, и теперь в его руке была увесистая колотушка из березовой капы. В другой руке он держал крючковатый железный шкворень. У Дармена на вооружении оказался тяжелый пестик от большой ступки. Держа старый топор, обухом вперед, приготовился к бою Мука. Лишь маленький, слабосильный Алмагамбет не был вооружен, маячил между мужчинами и двумя женщинами, испуганно бормоча под нос: «Алла... Таубе... Всевышний, помоги!»

Нападавшие сшибли дверь с петли, она косо повисла, и, видя, что дверь больше не защищает, а только мешает, Абен резким движением вытащил задвижку, и маленькая дверца с грохотом полетела на пол. В тот же миг на хозяина дома посыпались удары плетьми, – ворвались в комнату Корабай и Даир. Крепкие, рослые Абен и Абди стояли по обе стороны двери – и достойно встретили врагов, действуя тем оружием, что было в их руках. От удара шокпаром по плечу, нанесенного Абди, у дюжего Корабая с треском переломилась кость, и Корабай, скривившись на бок, зашатался и отступил за дверь. Повреждена была кованым шкворнем правая рука и у огромного, свирепого Даира, – придерживая ее, залитую кровью, он тоже попятился на улицу, не переставая, однако, изрыгать отборную ругань и выкрикивая привычные угрозы: «Истреблю! Уничтожу! В землю вгоню!»

Пятеро оставшихся без главарей джигитов, вооруженных только плетками, растерялись, увидев в руках у противника топор, железный крюк, шокпар. И, ободренные первой победой, защитники дома дружным натиском вытолкнули врага за дверь, затем погнали по двору к воротам. Те кинулись бежать по улице, спеша к своим оставленным недалеко лошадям. У самых ворот Абди настиг удирающего Даира и здоровенным пинком в зад послал его на землю, носом в пыль.

Дармен притащил за руку дрожавшего от страха Алмагамбе-та к коновязи, подсадил на гнедого иноходца.

– От тебя здесь помощи не требуется, братец. Скачи как можно быстрее к Абишу и Какитаю! Они должны быть в доме Данияра, расскажи им все. Нас здесь в покое не оставят!

Приоткрыв ворота, он выпустил Алмагамбета, который резво поскакал с места в карьер, в обратную сторону от сбежавших врагов.

Джигиты, отбив первое нападение, готовились к следующему бою. Они хорошо понимали, что враг не успокоится на этом. Мощный, сложенный как борец-палван, Мука оказался достойным соратником Абди и Абену. Считай, только втроем они смогли прогнать десять человек дружины Даира. Теперь им казалось, что никакой противник не страшен.

На всякий случай закрыли наглухо все наружние ставни в доме, заложили их изнутри запорами. Ранее они как-то не подумали про окна, да и враги не воспользовались этим. Теперь ворота закрыли наглухо, дверь в дом снова укрепили. Абен велел Дармену: «Защищай женщин, будь с ними!» – и отправил джигита в комнаты. «В случае чего, до конца бейся с топором в руке!»

А тем временем Абиш и Какитай успели побывать с заявлением, подписанным Макен, в канцелярии уездного начальника. Потом отнесли вторую бумагу в окружной суд. Туда заходил один Абиш, Какитай оставался на улице. Скакавший во весь дух по улице на гнедом иноходце Алмагамбет увидел его, стоящего на крыльце здания суда, и подлетел к нему.

– Ойбай, родненький, ты чего тут прохлаждаешься? Наших там, в Затоне, бьют смертным боем! Скорее надо спасать их! -Алмагамбет говорил, еле переводя дух от волнения.

Какитаю не понадобилось и секунды, чтобы все понять.

– Стой здесь на месте, никуда не уходи! А я сейчас... – сказав, Какитай побежал.

Он ворвался в здание суда, пронесся по длинному коридору, взбежал на второй этаж.

А в это время Алмагамбет, проводив Какитая взглядом, обернулся лицом к улице и вдруг, почти рядом, увидел подходившего к нему Баймагамбета. Яркие, синие глаза рыжебородого помощника Абая, обычно веселые и чуть лукавые, сейчас были необычно сумрачны.

– Неважные новости, – пробормотал Баймагамбет, – очень даже неважные. – И больше ничего не сказал.

Его называли «сундуком тайн Абая». Придумала это прозвище Айгерим – за то, что из этого «сундука» никогда ничего не пропадало, и он даже ей не раскрывал секретов своего Абая-ага.

Через минуту на крыльце окружного суда появились озабоченные Абиш и Какитай, торопливо подошли к Баймагамбету.

– Оу, Баке! Что случилось?

– Какие вести от отца?

Вместо ответа хмурый Баймагамбет молча протянул Абишу вдвое сложенную бумагу, вытащив ее из-за пазухи.

Стоя возле Абиша, Какитай из-за его плеча стал читать короткое послание Абая: «Надежно ли укрылись Дармен и Ма-кен? Желательно, чтобы не у казахов. Лучше отвести к русским друзьям. Иначе их быстро обнаружат. Вчера я говорил тебе, что надо оказать им дружескую помощь. Сегодня говорю: враг готов пойти на крайнюю жестокость, и ничего больше нам не остается, как спасать друзей. Придется вступить в смертельную схватку, если понадобится, то и крови своей не пожалеть. Сейчас я готов пойти на это!»

Что привело Абая к такому состоянию, Абиш узнал из скупого рассказа Баймагамбета о ночном посещении посланцев Ораз-бая – Есентая и Сейсеке, об объявленной через них открытой войне Абаю.

Абишу стало больно за отца. Сын испытал горечь обиды за оскорбленного Абая, постиг испепеляющий его душу гнев. Немногословно поручил Баймагамбету:

– Передай отцу, что я тоже ничего не пожалею и не остановлюсь ни перед чем! Все исполню, – пусть быстрее присылает нам свои поручения и советы.

Баймагамбет отправился в сторону паровой мельницы, где собирался сесть на паром. Абиш же в полной офицерской форме, при шпаге с темляком, вскочил в коляску. Какитай взялся за вожжи и хлестнул кнутом вороного иноходца Данияра. Коляска резво полетела в сторону Затона. За нею поскакал Алмагамбет на гнедом. Абиш решил выполнить совет отца и поскорее увезти оттуда беглецов.

Быстро прибыв в Затон, они застали в доме Абена ужасающую картину. Там лежали на полу истекающие кровью Айша, Мука и Абен. От порога и до тора валялись разбросанные вещи, разбитая посуда, всюду были следы запекшейся крови. Также и во дворе – признаки отчаянной схватки, погром, кровь. Мужчины были без сознания, и лишь Айша, не в силах даже приподняться с полу, открыла глаза и едва слышно, с трудом произнесла:

– Скорее... Скачите следом... Догоните... Они ушли недалеко. До парома. скорее. Напали сорок. пятьдесят человек. Всех побили, дом разгромили. Абди, с кинжалом в руке, сам сел в телегу. вместе с Макен и Дарменом. Их связали, увезли. – сказав это, Айша закрыла глаза и потеряла сознание.

Абиш сразу понял, кто это – «они». Он приказал Алмагамбе-ту:

– Останься здесь. Окажи им помощь. Позови соседей.

Он с Какитаем, оба по очереди нахлестывая кнутом вороного иноходца, помчались в сторону паромной переправы. Стремительно, словно по воздуху, пронеслась коляска вниз по крутому спуску, и повозка еще не остановилась, как с нее спрыгнул, на полном ходу, стройный офицер в белом мундире и бегом устремился к отходившему от пристани парому.

– Стой! Поворачивай обратно! – высоким голосом, по-русски крикнул Абиш.

Не приостановившись, со стремительного разбега, он прыгнул с пристани на лодку, отошедшую уже на сажень от берега. Все замерли, ожидая падения офицера в воду. Но смельчак смог попасть ногами на край лодки, тонкими пальцами сильных рук вцепиться в поручни ограждения парома. Одним движением он переметнулся через ограду и оказался на судне. И тотчас же властным голосом повторил свою команду татарину-паромщику:

– Назад! Поворачивай обратно!

Паромщик, видя перед собой несомненную власть в лице офицера, стал разворачивать громоздкую паромную посудину.

Нашлись недовольные его действиями, поднялся ропот в толпе пассажиров.

Но голоса их не были приняты во внимание. Большой, тяжелый паром, нагруженный людьми, лошадьми, забитый телегами, послушно подчинившись приказу царского офицера, пристал назад к берегу. Далее Абиш действовал быстро и решительно. Оглядев толпу паромных пассажиров, он увидел Даира и его людей. Как только неуклюжая посудина приткнулась обратно к пристани и была притянута к ней чалками, Абиш сбежал на берег и подозвал маячившего на пристани толстого, с рыжими усами, с красным загривком городового, носившего у местного населения прозвище Семиз-Сары – Рыжий-толстый.

Полицейский, при исполнении, с саблей на боку, подбежал и вытянулся во фрунт перед офицером. Тот коротко, решительным тоном разъяснил ему обстановку и поставил задачу:

– На этом пароме находятся виновники разбойного нападения, они совершили кровопролитие. Захватили пленных, хотят увезти с собой. Жертвы находятся здесь. Приказываю – пока я съезжу за начальством, никого с парома не выпускать, никому не позволять садиться на паром. Сразу пришлю тебе в помощь нескольких полицейских. Лодку держать, пока я не вернусь с начальством. Приказ отдает поручик военно-полевой артиллерии Оскенбаев. Все ясно?

Назад к карточке книги "Путь Абая. Книга IV"