Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 33 страниц)

В завершение своей пламенной речи Жамбыл пропел короткое четверостишие...

Внемлем песне могучей, новой, Пробудившей родимый край. Потрясенные силой слова, Внемлем песне твоей, Абай!⁶⁰60
  Перевод А. Жовтиса.


[Закрыть]

Эти речи, а особенно – импровизированные стихи убедили Магаша в том, что Жамбыл – человек страстный, искренний, весьма прозорливый. Он попросил его спеть собственные творения, и все сидящие здесь присоединились к этому пожеланию. До самой полуночи в комнате звучал голос Жамбыла, мелодичные переборы струн его домбры.

Все в доме были спокойны, даже изрядно веселы, никто не знал, что в тот вечер, преподнося победителям в дар кавказский клинок, Абиш разговаривал весело со всеми и улыбался в последний раз.

.Снег сошел, почернела земля, но нынешняя весна оказалась скупой на погожие дни. Тяжелые серые облака курились на вершинах гор, порой спускаясь и нависая над городом, давя своей свинцовой тяжестью. Однообразной чередой шли унылые, пасмурные дни, будто специально стремясь прервать и без того слабое дыхание Абиша.

Голова его была ясной, но выглядел он теперь каким-то совершенно вялым, будто спал с открытыми глазами. Иногда он произносил несколько слов, но только едва различимым шепотом. Его глаза отзывались на любой шорох, движение, но разговора уже не получалось, он лишь просил иногда попить кумысу, слабо шевеля пальцами. Затем у него остались лишь два слова, которые он повторял изо дня в день, с нежностью глядя на Магаша:

– Мой Магатай!

Последние три дня он уже и этого не говорил...

Магаш безмолвствовал за столом в совершенном отчаянии, долго сидел в тишине, все повторяя про себя: «Сегодня? Завтра?»

Рука потянулась к бумаге, он стал бездумно записывать приходящие к нему стихотворные строки.

Где предел печали моей?

Кто душе возвратит покой?

Неужели в расцвете дней

Ты покинешь нас, дорогой?

Я не в силах произнести

Слово «смерть», о тебе сказать...

Пламя скорби горит в груди, И глаза мои жжет слеза⁶¹61
  Перевод А. Жовтиса.


[Закрыть].

В тот же день, будто бы отец издали почувствовал, что жизнь Абиша подошла к самому краю, из Семипалатинска пришла телеграмма. Абай просил срочно сообщить о состоянии сына.

Абиш видел, как Майкан, быстро войдя в комнату, передал Магашу листок. Тот прочитал телеграмму сначала сам, затем -вслух, над кроватью умирающего. Абиш не промолвил ни слова, лишь указал глазами на черную книжицу, лежавшую на столике у его изголовья. Она была открыта.

Казалось, будто Абиш хотел сказать: здесь мой ответ. Ма-гаш взял книжицу, это был небольшой альбом для дневниковых записей, на раскрытой странице вилась чернильная арабская вязь:

«Ага, прощайте! Ухожу, не отдав должное. Ни мои мечты не сбылись, ни ваших надежд не оправдал. Магыш! Ты была моей радостью, любимой женой. Всей душой я был предан тебе! Поцелуй за меня Рахилю».

Это были последние слова Абиша, последние его мысли, которых он уже не мог произнести вслух...

Теперь в дом Абсамета потянулись люди, они приходили весь день, по два-три человека. Весть о том, что больной умирает, облетела весь город, и люди шли проститься с ним.

Пришел Дат, приведя с собой местного аргынца по имени Бакия.

– Разъезжал по разным местам, прежде не было случая проведать, – сказал Дат Магашу. – Вот, встретил Бакию, тоже образованный человек и ваш сородич, хочет он взглянуть на Абиша.

Магаш тихо сказал, что Абиш сейчас в очень тяжелом состоянии и беспокоить его нельзя.

– Все вижу, голубчик мой! Лишь бы только поправился, – сказал Дат, будто не понимая сути происходящего, и оба посетителя вышли из комнаты.

В городе жили люди родов Аргын, Найман, они служили толмачами в городской управе, в окружном суде, в конторе уездного главы. Те приходили прощаться небольшими молчаливыми группами.

О несчастье, грозящем дому Абсамета, прослышали и вероучители пяти мечетей: друг за другом пришли халфе и муэдзины в чалмах, пожилые послушники медресе. Какой-то чернобородый халфе, кривоглазый, с высохшими проваленными щеками, вышел из комнаты Абиша в переднюю. Он не заметил Утегель-ды, тихо сидевшего тут же, на стуле в углу, с довольным видом напялил кебисы, пробормотал, выпучив глаза: «Баракалла!»

Утегельды, и так уже до предела взвинченный, измученный скорбью, до смерти рассердился.

– С какой стати баракалла? – вскричал он. – Проклятый стервятник, трупоед! Что, прилетел со своим горбатым носом, падальщик вонючий, на запах мертвечины? Дать бы тебе по этому клюву, да лапы твои когтистые повыдергать!

Вскочив со стула, Утегельды все продолжал кричать, размахивая руками. Слова проклятия, как стрелы, летели вслед носатому халфе, пока тот в спешке убегал за дверь.

Последним, уже в глубоких сумерках, пришел Фидлер, долго сидел, опустив голову, у постели Абиша, сжимал его сухую ладонь, гладил бледный лоб... За весь свой последний визит к больному доктор не проронил ни слова, молча попрощался с Магашем, долго пожимая ему обе руки.

Всю ночь Абиш лежал в забытье. С первыми признаками тусклого рассвета он перестал дышать. Ни одного движения, ни единого знака страдания. Его бесценная душа, уже давно безмолвно трепещущая между жизнью и смертью, спокойно и тихо покинула этот бренный мир.

На телеграмму, пришедшую от Абая еще вчера, ответил Аб-самет. Коротко сообщив о происшедшем, он выражал свои соболезнования и спрашивал, как распорядиться с похоронами.

Абай ответил тотчас, срочной телеграммой, наверное, уже давно приняв это решение: он просил временно похоронить сына в Алматы, с тем, чтобы потом, когда наступят теплые дни и просохнут дороги, увезти Абиша в родные края и перезахоронить. Абаю было известно желание больного, которое передавал в письме Магаш: добраться до родных мест, а если и суждено умереть, то на руках отца и матери.

В день похорон неожиданно показалось солнце: небо, давно уже хмурое, пасмурное, просветлело и засияло чистой голубизной. Похоронная процессия тронулась от дома Абсамета, далеко растянувшись по Ташкентской аллее в сторону казахского кладбища, где в мерзлой земле уже вырыли могилу с боковой нишей. Тело, завернутое в саван, было худым и казалось маленьким, хотя Абиш был человеком значительного роста. Все знали, что хоронят человека с большим сердцем и чистой, ангельской душой.

Майкан и Утегельды положили тело Абиша на дно ямы и осторожно расположили в могильной нише.

– Аманат!⁶²62
  Аманат! – Отдаем на твое попечение!


[Закрыть] – сказали они одновременно, и люди, стоявшие вокруг, в один голос повторили:

– Аманат! Аманат!

Это было слово горечи, скорби от тяжелой потери, беспомощной мольбы живых о милосердии, обращенной к черной холодной земле.

Очень много горожан пришло на похороны, с искренним желанием проводить Абиша, но Магаш понимал, что это все народ чужедальний, люди – не сородичи, не жители родного края, поэтому, выплакав сегодня утром в одиночестве все свои слезы, он вел себя сдержанно. Весь исхудавший, с серым лицом, он будто бы онемел в этот день и сам выглядел, словно больной.

Майкану и Утегельды он также наказал, чтобы строго держали себя в руках, что оказалось для обоих невозможно: рыданья, особенно в момент, когда они укладывали тело в нишу, готовы были задушить их.

Яму закрыли землей, люди собрались уходить, вдруг перед свежей могилой появился Жамбыл. С самого утра он был на выносе тела вместе с Абсаметом и Датом, и теперь обратился к Магашу со словами глубокого соболезнования.

Затем, горестно вздохнув, он помолчал. По его широкому лицу катились безудержные слезы, казалось, что горе сжигает его изнутри...

Спустя некоторое время после того, как Жамбыл заговорил, все поняли, что обращается он не к молодому Магашу, стоящему здесь, не к духу покойного Абиша, лежащего в сажени земли под ногами, но к далекому Абаю. От имени всех здешних казахов, дальних родственников, которых на кладбище собралось не менее двадцати человек, Жамбыл произносил слова утешения, сопереживания, адресованные скорбящему отцу. Постепенно его речь переросла в медленную песню, в импровизацию не в тоне плача и причитания, – но в ровную и сильную песню любви и скорби.

Добрый путь тебе. Друг Магаш, Добрый путь в далекий Семей! Ты отцу привет передашь И поклон от верных друзей.

Дат, Абсамет, Майкан и другие казахи, стоявшие рядом, тихо внимали уверенному пению акына, зная, как хорошо, как искренне и точно он умел выразить себя и словами, и мелодией. Иные заплакали, горько вздыхая. Здесь, у могилы безвременно умершего Абиша, родилось и полетело вдаль послание дорогому для всех человеку, достойному сыну своего народа, безутешно скорбящему вдали.

Едва затянув свою песню, Жамбыл сразу собрался, выпрямился, прекратил плакать, но в голосе его осталось горькое эхо рыданий.

Мудрым словам своим всегда

Утешал он в печали нас.

Пусть не сломит его беда, Испытания трудный час! Горько думать, что нет орла, Расправлявшего крылья в полет... Многих мать-земля приняла.

Многих в лоно свое возьмет.

Далее стихи Жамбыла то оплакивали Абиша, то утешали отца. Когда Абай услышит его, он будет знать, что и здесь, на этой далекой земле, есть люди, разделяющие его скорбь. Печаль особенно остро терзает душу человека, если он одинок. Но Абай не одинок – он окружен великим множеством друзей, он – в самом сердце народа! Так заканчивалась эта песня-послание.

Ношу горя так трудно нести.

Одному – тяжелей во сто крат. Только ты не один в пути -Мы с тобою, наш друг и брат... Пусть осушит слезы твои Пламя жаркое нашей любви!⁶³63
  Перевод А. Жовтиса.


[Закрыть]

Сразу после похорон, как распорядился Абай, Магаш и его спутники покинули Алматы. Дорога до Семипалатинска заняла целых двадцать дней, несмотря даже на то, что друзья очень спешили, а дневки-ночевки в пути старались делать как можно короче.

То была пора весенней распутицы, дорога совсем разбита, движение – чрезвычайно медленно. Миновали Лепсинск, приблизились к Аягузу, из алматинской весны попали в протяженную зиму Арки, которой не видно было конца... От Аягуза до Семипалатинска дорога превратилась в грязевой поток, поскольку тут только что стаял снег.

Ожидая Магаша, Абай впал в глубочайшее уныние, ему казалось, что он стоит на вершине скалы, у края ущелья, в любой момент может сорваться вниз. Только сделать один шаг. Власть над утлым телом потеряна, он летит в бездонную пропасть. Нет ни сна ночью, ни покоя днем!

Его большое сердце, пораженное горем, как будто захлопнулось перед людьми: все это время он ни единым словом не обмолвился даже с самыми близкими – Дарменом, Баймагам-бетом, Какитаем.

Незадолго до возвращения Магаша, справив в ауле на Акшо-кы семидневные поминки по Абишу, затем еще целую неделю принимая людей, читавших молитвы, в Семипалатинск приехал Акылбай.

Абай с порога спросил его о Магыш, только затем поинтересовался состоянием Дильды и других близких. Акылбай провел несколько часов наедине с отцом, он обстоятельно рассказал о том, что происходит в ауле, и как каждый переживает общее горе. Абай слушал его молча.

Магыш часто впадает в беспамятство, вся исхудала и извелась, с ее лица совершенно спал обычный румянец. Поведав отцу о других близких, Акылбай замолчал. Абай понял, что у него есть сказать нечто еще, но не торопил его с вопросами. Так и есть: Акылбай начал бесстрастно рассказывать о словах Такежана на семидневках, о новой выходке Каражан во время вечерней трапезы, когда эти двое пришли прочитать заупокойную молитву по Абишу.

Говоря за дастарханом с Дильдой, Такежан косвенно обвинил Абая в смерти собственного сына. Сказал примерно следующее... «Абай посылает родное дитя учиться, считай, мытариться на край света, зная, что сын слаб здоровьем, вот и заболел он там. Кончил учебу, и хорошо. Зачем же надо было отправлять его на службу в Алматы – за деньгами? Ясно, что всех знаний не добудешь, всех денег не заработаешь. А наши предки и без грамоты вышли в люди, не служа русским, обрели в народе уважение, достойно правили людьми».

Абай смотрел на сына, слушал его и сам себе удивлялся: гнева и в помине не было. Услышь он что-то подобное раньше, позволь Такежан себе столь гнусные слова, Абай бы вскочил, словно тот посмел выстрелить в него. Сейчас все это казалось ему ничтожным. Так муха ползет по носу льва, а он лежит с переломанным хребтом. На слова Акылбая он лишь устало, холодно заметил:

– Придет Такежан на мою могилу да вместо горсти земли бросит в нее колючки чингиля.

Увидев, что отец не слишком расстроился от его сообщения, Акылбай рассказал еще об одном гнусном обвинении родственников. Дело в том, что отсутствие Абая и Магаша, главных мужчин аула, позволяло некоторым гостям допускать лишнее, дерзить всякими пакостными речами, что весьма тяжело перенесли женщины и дети. Но были и такие слова, от которых содрогнулись даже недруги, пришедшие на поминки.

Принялась ругать Абая, вслед за Такежаном, и его сварливая байбише Каражан. Ей поддакивала и чванливая, тупая жена Исхака – Манике. «Кого же будут оплакивать сородичи, мать и жена? – причитали они. – Хотя бы горсть земли положить на могилу своими руками! Почему сам не поехал? Почему не вернул домой его сразу, как он заболел? Даже корове ставят чучело теленка! Где могила, чему поклониться, ведь и колышка нет...»

То ли не ведали о решении отца привезти тело Абиша домой, то ли знали, но все равно обливали Абая грязью в его собственном очаге. Самая близкая родня – и те словно скрытые враги, чьи слезы притворны, а слова сочувствия – как проклятья!

Абай заранее знал, что найдутся злые языки, предчувствовал подобные слова. Но, подумав о неимоверной тяжести дороги в весеннюю распутицу, он, ни с кем не посоветовавшись, распорядился временно захоронить сына в Алматы. Уже тогда, наедине с самим собой, сказав «Аманат!» – понимал, что не дадут покоя не только ему, но главное – духу Абиша!

Теперь было ясно, что в своей печали аул на Акшокы нуждается в мужчинах. Сам Абай поехать не мог, ожидая Магаша. Не долго думая, он отправил в аул Какитая. Возле Абая из джигитов остался один Дармен.

Когда Какитай с Акылбаем уехали, Абай опять погрузился в молчание, переживая удар судьбы, тяжелее которого еще не было во всей его жизни.

Тем временем люди прослышали о горе Абая и потянулись к нему в дом. С утра до вечера шли потоком. Пришли грузчики из Затона, во главе с Абеном и Сеитом, наведались и городские торговцы, чиновники-толмачи, даже муллы, послушники медресе.

Абай не в силах был принять всех, но с многими разговаривал охотно. Когда решили побыть с ним рядом Сеил и Дамежан, отвлечь его и утешить, также заставить хоть что-нибудь съесть, он душевно встретил и проводил их. Приветил он также и Абе-на, который считал Абиша за вожака и друга, после событий, связанных с бегством Дармена и Макен.

– Спасибо, что пришли помянуть Абиша, – сказал Абай людям, пришедшим вместе с Абеном. – Не ради меня. Думаю, дух Абиша также благодарен вам и рад, что я сел вместе с вами за трапезу, рассеяв мою печаль.

Абен, хорошо понимавший все горе Абая и всецело разделявший его, так ответил ему:

– Мы тоже чувствуем себя осиротевшими! Кто из таких ученых людей, как Абиш, мог понять простой люд? В свое время он направил нас, повел за собой. Дармен и Макен нашли в нем опору и защиту.

Все сказанное Абеном было большим утешением, особенно трогали последние слова:

– О таком друге можно только мечтать! Славный ты наш, милый и родной Абиш! Как мы будем теперь без тебя?

Порой, когда Абаем всецело владели тяжелые, горькие думы, и он, по своей новой привычке, говорил сам с собой шепотом, то как-то внезапно, безо всякого его порыва к сочинительству, к Абаю подступали слова, и эти слова были стихами...

Стоило остаться в одиночестве, как приходилось выбирать одно из двух одинаково мучительных состояний – либо проливать слезы, истекающие с такой острой болью, будто не слезы это вовсе, а сама кровь, либо выплескивать эти слезы и кровь на бумагу.

Весь этот день то на устах, то на бумаге, – переписываемые или повторяемые снова и снова шепотом, появлялись слова:

Смерть, ответь, как посмела ты Сына взять себе моего?

Когда Абен и его товарищи ушли, он опять сел за стол, продолжая выписывать и зачеркивать строки, один и тот же мотив, который преображался, изменяясь, пока не застыл в единственно возможном сочетании слов. Так сказал Абен, неожиданно подтолкнув и Абая к мысли: милый, славный Абиш был не только мечтой отца, но и других, не родных, людей, мечтой иного, более юного поколения, мечтой всего народа...

Я ушедшее замыкал.

Он глашатаем нового был. Все надежды я потерял, Ужас кости мой пронзил. Одряхлел я, стал стариком, В сердце боль – горячей огня. Горе длинным своим бичом По глазам хлестнуло меня.

Если бы смерть не унесла Абиша, то не только отрадой отца он мог стать, опорой родного аула, его домочадцев, близких людей, но верой и правдой служил бы народу, стал бы его светочем во тьме невежества. И теперь Абай исходил слезами не просто как скорбящий отец, но и как подвижник, радетель своего народа, каковым он и был всю жизнь, неся на плечах бремя не только главы аула, предводителя сородичей, но и тягот всех казахов, избранный на то самой судьбой.

Все обдуманно делал ты, Не обманывал никого.

Был отважным и смелым ты

И удачливым оттого.

Смерть, ответь, как посмела ты

Сына взять себе моего?<sup>1 6464
  миг, когда эти строки, вихрем крутившиеся уже много часов, легли на бумагу в окончательном своем виде, не вдохновенную


[Закрыть]</sup> радость поэтической удачи испытал Абай, но острую боль в груди, будто только что глотнул смертельного яда...

Одно утешало порой, хоть немного и ненадолго: в своем горе Абай не был одинок, причем не только казахи, сородичи близко к сердцу принимали утрату, но и многие инородцы, русские жители этого города. Искренне, не в пример некоторым «родичам», как те называли себя.

Павлов пришел к Абаю первым и три дня, с утра до вечера, был с ним неразлучно. Сразу после трагической вести Абай чувствовал себя особенно плохо, в какой-то миг подвело сердце, и он рухнул без сознания, упал прямо на руки Павлова, который не зря оставался рядом. Видя беспомощность Абая, горе и отчаянье, пожирающие его, словно зловещее внутреннее пламя, Павлов жалел его, как родного отца, успокаивал и утешал часами, пока они сидели в комнате вдвоем. Раз вышел, сходил домой, принес пачку писем.

– Ибрагим Кунанбаевич, это письма Абдрахима ко мне, – сказал он. – За последние четыре-пять лет. Вы увидите, какой высоты достигла его мысль. Думаю, это утешит вас. Сколько всего он познал, до каких благородных помыслов дошел, насколько взлетел умом и сердцем за столь короткую жизнь!

Письма сына Абай хранил под подушкой, аккуратно завернув их в вощеную бумагу.

Абиш переписывался не только с Павловым, но и с другими русскими, например, с Евгением Петровичем Михайловым, который знал все о его делах за последние годы, узнал и о болезни, смерти Абиша, прислал свои искренние соболезнования.

Старый друг Абая, человек прекрасной души, Михайлов был изгнан из Семипалатинска много лет назад и жил в стороне Зайсана, у отрогов Алтайских гор, порой странствуя где-то, порой занимаясь науками или сочинительством.

В своем письме он пытался утешить Абая, утверждая, что за свою короткую жизнь Абиш повидал, узнал больше, чем иной древний старик. Он также рассказывал о детстве Абиша, о его проделках в начальной русской школе, куда сам и привел его за руку. В те первые дни аульный мальчик дичился людей, боялся самой школы, обнимал Евгения Петровича, словно родного отца.

Все это бывший учитель описал прекрасным языком, сумев не только утешить Абая, как Павлов, но и натолкнуть на столь глубокие размышления, что и его слова отозвались новыми стихами, полными мысли, чувства и в то же время – лаконичными, скупыми...

Жил он вовсе не напоказ, Умудреннее старца был. Беспокоился он о нас, Об оставшихся он грустил.

Хотя Абай подолгу и был один, но это нельзя назвать одиночеством: он как будто разговаривал с живым Абишем, что стало ежедневной, ежечасной привычкой. В те скорбные дни из-под его пера вышло множество сокровенных строк, пока еще никем не читанных, посвященных Абишу и только ему, словно бы Абиш жил и умер лишь для того, чтобы появились на свет эти великие стихи.

Наконец, приехал Магаш. Три дня они провели вместе. Абай узнал обо всем, что произошло в Алматы за зиму, все об Аби-ше, вплоть до его последнего вздоха. Все его желания, мечты и надежды легли теперь на душу Абаю, и мистическое вдохновение, болезненная радость творчества, смешанная со слезами и кровью, охватили его сердце с еще большей силой.

Магаш передал Абаю и черную книжицу, где была запись, адресованная отцу, и последнее послание к Магыш. Нельзя было точно сказать, когда он написал эти слова: Абиш показывал свой журнал вскоре после русской Масленицы, когда гнедой иноходец выиграл скачки, но к тому времени больной уже был обессилен, не было у него сил взять в руки перо. Скорее

всего, эти строки он написал раньше, с тем, чтобы передать их отцу и супруге в последние часы жизни...

Эти печальные слова тяжело ранили сердце Абая и так же, как всё в эти дни, сгорев в его душе, восстали стихами.

Дальнозорок, умен и смел, Он судьбу свою точно знал, Ей бесстрашно в лицо глядел, Но от нас это все скрывал. Знал, что мало осталось жить, Не хотел пугать никого.

То, что он не успел свершить, В завещании есть его.

Самые сокровенные мысли выплескивал акын на бумагу вместе со слезами, вспоминая долгий разговор наедине с Мага-шем, ни перед кем из людей не обнажая так свою душу.

Двадцать семь! Только двадцать семь!

Сын мой, мало ты прожил лет... Ведь известно разумным всем, Что другого такого нет.

Эти слова Абай адресовал людям молодым, по праву ставя своего родного сына в пример целому поколению, и далее, воспевая прекрасное создание, находил в себе такие глубины отцовских чувств, которые раньше были ему неведомы.

Не стремился к богатству он. Лжи и чванства не признавал. Он оставил свою семью, На земле он не долго был, Но короткую жизнь свою Он познаньями удлинил.

Перед ним расстилалась ширь Всех просторов и всех времен, Крым, Россия, Кавказ, Сибирь -Все пределы изъездил он.

Как комета с большим хвостом, Появился он и исчез¹.

Прежде Абай имел привычку с кем-то делиться только что написанными стихами: он вслух читал их близким или передавал Магашу, Дармену, Какитаю, иногда отправлял Кишкене мулле. Теперь же писал и клал в шкатулку, либо держал, перечитывая и переправляя, у изголовья, под подушкой. Это были его личные душеприказчики, и он не показывал их никому.

Впрочем, подобную тайну сохранить было трудно: когда Абай покидал комнату, Дармен тотчас устремлялся туда, находил его новые стихи и переписывал в свою тетрадь. Уединившись с Ка-китаем, они читали их, затверживая наизусть. Когда приехал Магаш, они прочитали стихи Абая и ему.

Читали они Магашу и свои стихи, и его собственные, которых Магаш уже не помнил, поскольку писал их у постели Абиша и сразу отправлял домой.

С начала болезни и Дармен, и Какитай, и Акылбай написали немало стихов. У всех этих опусов было одно общее свойство, которое первым заметил Абиш. Все стихи, написанные в этом году, включая творения самого Абая, стали заметным образом меняться. Абиш считал, что в этом повинно влияние русского поэтического примера, о чем и сказал Магашу, а тот, в свою очередь, поделился этой мыслью с остальными пишущими джигитами из круга Абая.

Разговор этот состоялся пока не в присутствии учителя, молодежь еще не осмыслила этот факт, и Абаю решили ничего не говорить.

Да и сами недолго размышляли над этим обстоятельством, вспомнив лишь, что теперь все они не то чтобы перестали предаваться горести и печали, но по-другому стали излагать свои чувства.

Особенно слышалось дыхание правды, ясно ощущался иной голос в одном стихотворении, что написал Магаш после кончины брата, привез и отдал в руки Дармену и Какитаю...

Вырастет Рахиля без отца, Будет тосковать по тебе.

Хватит ли материнской любви Девочке на всю ее жизнь?

Рядом будут люди, родня, Не найдет лишь тебя она.

Смогут ли другие вокруг Счастьем наделить сироту?

Не смогу стать отцом никогда Девочке несчастной твоей, Но могу обещать лишь одно -Буду ей опорой в судьбе.

Той, что выбрало сердце твое, Вдовья доля досталась теперь. Рано кончилось счастье ее.

Рано в душу проникла боль. И не сбыться уже мечтам.

Вспыхнув раз, угасла она...'

В этих безыскусных строках, кроме тоски и боли, была некая простая истина, трагическое чувство живого человека, готового понять и принять горькую правду жизни.

Именно такой характер, как признали сами джигиты, под крылом Абая слагавшие стихи, и стала обретать их поэзия в последний год, несмотря на болезнь Абиша и, может быть, даже благодаря ей.

Раньше казахам в таких обстоятельствах были свойственны стенания, плач, обыденные прощальные слова. Стараясь выразить горе и печаль, прежние акыны щедро рассыпали всякие пустые бессвязные словечки. Многие казахские бии и беки, велеречивые муллы поздних времен принимались писать плачи, и в них, наряду с мусульманскими символами, звучали всем известные избитые речения, вроде: «Ушел из жизни даже пророк, ближайший к Богу!» Или: «Друг Магомета, шахарияр, тоже покинул этот мир!», «Погиб и Хамза – брат пророка белого!», «В Кербале сложили головы Хасен и Хусаин».

Стихи Абая, полные, прежде всего, страдания и тяжести утраты, все же поведали миру о чем-то далеком, лежащем в запредельном, безмерном будущем... Отец не только воспевал сына, ушедшего навсегда, – он говорил о неком человеке вообще, незнакомце, которого будто бы кто-то привел за руку из иного мира и поставил среди людей, говоря: «Смотрите! Вот он пришел.»

Абиш возвратился из Петербурга, первого города крупнейшей державы мира, с огромным достоянием, суть которого – вовсе не злато и серебро. Не ради себя и блага своей семьи учился, трудился Абиш, – ради своего народа, томящегося в темноте. И он принес с собой негаснущий светоч нового знания для него. Он должен был стать, словно вожак стаи перелетных птиц, во главе целого поколения казахов.

Какова была заветная отцовская мечта? Чтобы вернулся сын в родные края и стал трудиться здесь. И мечта начала чудесным образом сбываться. Получив достойное образование, возмужав и окрепнув крыльями, Абиш выходил на большую дорогу жизни. И вот, жизнь его оборвалась.

Абай не находил себе места от горя, уходя в стихи, будто прячась среди них от нежданно нагрянувшей беды. Пожилой человек, многими уважаемый, истинный азамат, яркий пример для подражания, – Абай едва справлялся со своей печалью. Накануне приезда Магаша принял решение, пока не говоря о нем никому. Лишь спустя три дня, выслушав сына и узнав об Абише все, он объявил это решение всем.

Тело Абиша отец решил привезти из Алматы как можно скорее, пока еще не совсем оттаяла земля, не наступила жара. В спешном порядке в Алматы отправились три экипажа: ехали Утегельды и Майкан, трое джигитов сопровождали их.

Магаша Абай не стал задерживать в городе, отправил в аул на Акшокы. Пусть будет в доме Абиша, возле его матери, разделит с ними горе. Сам Абай, держа при себе Дармена и Байма-гамбета, оставался в городе, пока не пришли вести из Алматы, телеграмма от Майкана и его спутников: «Возвращаемся в Семипалатинск с телом Абиша».

Абай и джигиты немедленно выехали навстречу, поскольку не было никакого смысла везти Абиша в Семипалатинск. Они встретили траурный обоз в Аягузе и по земле тобыктинцев сопроводили его вдоль подножия Чингиза в аул Абая на Акшокы.

Так осуществилось решение Абая: в середине мая тело Аби-ша привезли в родной аул. Недалеко от аула, на расстоянии одного выгона для ягнят, стоял четырехугольный каменный ма-зар. Это была могила матери Абая – Улжан. Абиш будет возвращен в объятия бабушки, захоронен рядом с ней.

На похороны собралось очень много народу, все хотели увидеть Абиша, уже зная, что тело извлечено на свет Божий и привезено в деревянном гробу домой. Абиш так тосковал по родной земле! Почему бы родным людям не посмотреть на него теперь, именно здесь, где он появился на свет, открыл глаза и сам увидел мир? Дильда просила его об этом, и Абай внял ее просьбе: «Матери Дильде и жене Магыш дозволяется увидеть Абиша и попрощаться с ним».

Майкан и Утегельды, хоронившие Абиша в далеком городе, и сейчас сделали все своими руками. По совету аксакалов в Алматы, они привезли тело Абиша, зашив его в прочный кожаный мешок. Теперь оно было извлечено из гроба.

Тело покоилось под плотным пологом на костяной кровати, в полутемной, прохладной комнате. Рядом стояли, едва сдерживая рыдания, Майкан и Утегельды. Дильда и Магыш подошли к кровати, еле переступая ногами. Дильда заглянула в лицо сына, из ее груди вырвался мучительный стон.

– Жеребеночек ты мой! – вскрикнула она.

И тут же, не выдержав этого зрелища, опустились наземь и зарыдали в голос Майкан и Утегельды.

Дильда обняла Магыш и подвела ее к изголовью костяной кровати. Вдова не могла даже плакать, поскольку сумеречное сознание едва мерцало в ней. В ее глазах зловещим знаком смерти чернела бездонная скорбь. Когда Дильда открыла перед нею лицо Абиша, Магыш опустилась без чувств на землю.

Абиш лежал как живой, будто просто уснул. Это казалось чудом, но в его лице не было заметных изменений. Глазами, полными слез, Дильда, несчастная мать, рассмотрела лишь, что облетели волосы с его впалых висков.

Утегельды и Майкан вывели обеих женщин, осторожно поддерживая их под руки. Только оказавшись на улице, Магыш очнулась.

– Клянусь тебе, Абиш, душа моя! – вскричала она, начиная плач. – Перед лицом твоим даю тебе слово... Я тоже отрекаюсь от жизни! Нет мне без тебя жизни, и скоро, совсем скоро пойду и я за тобой!

С этими словами она потеряла сознание, рухнув на руки Уте-гельды.