Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 33 страниц)

Если с самим Абишем, безнадежно больным, Лев Николаевич не мог быть откровенным, скрывая от него страшную правду, что вполне понятно для врача, то лукавить с Магашем уже не мог и не хотел. Хотя он и видел на утонченном, приятном лице этого юноши выражение тяжелого горя, мог бы попытаться как-то и успокоить его, но честный, открытый характером Фидлер предпочел сказать, уходя:

– Ничем не могу утешить вас, голубчик мой! Не радует меня состояние Габдрахима. Ничего не могу поделать. Ничего.

После визита доктора Фидлера близкие Абиша остались в еще большей тревоге. Магаш проводил его из дома во двор, усадил в сани, Майкан вскочил на козлы и хлестнул гнедого камчой, сани понеслись... Магаш вернулся назад. Абиш лежал с письмом в руках, близко держа перед глазами развернутый листок. Еще несколько писем, полученных на днях, белели на одеяле.

Абиш всегда хранил под подушкой письма из родного края, порой перечитывая, порой просто разглядывая, размышляя. Это было письмо из аула, от Магрипы. В конверт она положила две чистые полоски бумаги – желтую и красную. Абиш прижал их к своим тонким бескровным губам. Когда вошел Магаш, он притворился, что просто перечитывает письмо.

Его изящно изогнутые брови взметнулись, будто навстречу брату, и он заговорил, указывая на эти полоски бумаги:

– Вот два листочка, посмотри. Магыш пишет: «Дни и ночи я провожу в мучительной тоске по тебе. Твоя маленькая дочка Рахиля уже начала ходить. Она растет, расцветает, словно тюльпан весной. Посмотри на эти два листочка: один – Рахиля, другой – я».

Ноздри Абиша нервно затрепетали, слезы навернулись на его глаза, он больше не мог говорить, хотел отвернуться к стене, но, не в силах справиться с собственным телом, лишь повернул голову на подушке. Тихо прошептал, глядя в стену:

– Желтая, пожелтевшая от тоски, – это Магыш, а красная -цветущая маленькая Рахиля.

Магаш понял: его брат снова угодил в провал глухой печали, а такое всегда случалось с ним, когда он думал о своей семье, и весело напомнил Абишу, что, кроме этого письма, есть еще и другие, где были и приятные вести, и шутки.

Абиш и вправду полез под подушку после этих слов, но не письма друзей – Дармена, Какитая – извлекли на свет его тонкие немощные руки, а послания отца, вчерашнее и предыдущее, которые он перечитывал по нескольку раз в день. Тихим голосом он прочитал стихи из обоих писем, затем проговорил задумчиво:

– Ага, похоже, сильно напуган, потому и взмолился Аллаху... Пишет, как обыкновенный богобоязненный мусульманин. Молит Бога, чтобы тот спас его от страха. Может, человек всегда молит Бога, если теряет надежду? Понимаешь?

Абиш умолк, похоже, и не ожидая ответа, затем заговорил, но лишь для того, чтобы спросить кумыса. Магаш обернулся быстро, зная, что теперь для больного кумыс не просто питье, но и единственная еда. Сделав два-три глотка, Абиш вернул чашку и заговорил снова, наверное, успев обдумать свою тайную, недосказанную мысль:

– Вот что гнетет меня больше всего! Ведь отец все свои надежды связывал со мной. Воспитал, выучил. Всегда радовался при редких встречах, когда видел, что я опять чего-то достиг. Говорил: «Нет у меня иной мечты, только бы вышел ты в люди, выучился, честно стал служить во благо своего народа». Вот, что мне горше всякого яда! Не оправдал я надежды отца.

Крупные, частые слезы покатились по щекам больного, заплакал и Магаш, беззвучно, закрываясь платком, чтобы не показать Абишу свое горестное лицо.

Прошло несколько дней, и самыми значительными событиями за это время были письма, которые снова пришли из Семипалатинска и родного аула. Магаш написал ответы – и от себя, и от Абиша. Больной все реже поднимал голову с подушки. Худой и бледный, он лежал навзничь, глубоко вдавленный в пуховую перину.

Сегодня в просторной комнате не было посторонних. Магаш сидел у окна за высоким столом и что-то писал, уже заполнив неровными строками весь лист донизу.

День выдался светлым, ярким. Алматинская зима подходила к концу, о чем беспрерывным карканьем возвещали вороны на голых ветвях тополей. Над этими стройными, огромными, изо всей силы стремящимися ввысь деревьями сияло светлое чистое небо. Под яркими лучами солнца играли дети, с улицы доносились их звонкие голоса.

Двое прохожих промелькнули за окном, из обрывка их разговора стало ясно, что сегодня большой праздник. Тут, будто в подтверждение их слов, где-то неподалеку развернулась гармонь, послышался звон медных колокольцев. По улице проехали нарядные сани, за ними еще... Резвые кони с красными, зелеными лентами в гривах, хвостах бодро тянули сани, убранные коврами, и вместе с ними мимо проносились песни, переливы гармони, радостный смех.

Таков был этот шумный, праздничный мир за окном, а здесь, в сумеречной комнате, томился смертельно больной человек, лежа на узкой кровати в углу, и его младший брат, которого ничто не могло отвлечь, сидел за столом и писал стихи. Он лишь едва приподнял голову, исподлобья взглянув за окно, где пронеслась цветистая здоровая жизнь, и вновь обратился к своим печальным думам о брате – самой близкой ему душе, к своей белой бумаге – единственному верному собеседнику. Быстро написав несколько последних строк, он с шумным вздохом откинулся на спинку стула.

Абиш уже давно лежал в ровном молчании, будто забывшись, но это было не так: мысль его напряженно работала, просто он не хотел мешать брату. Теперь же он подал голос, но Магаш, глубоко задумавшийся, не сразу услышал его.

– Дай мне! – шепотом, но все же повелительно произнес Абиш, протягивая тонкую руку. – Вижу, что завершил свои стихи. Дай посмотреть.

Магаш смутился: он писал не о чем-нибудь, а о болезни брата, и показать ему эти стихи не решался. Как отнесется больной к строкам, что отражают сторонний взгляд на него самого? Но и не дать тоже нельзя, – этим он обидит его. Абиш хорошо понимал суть волнения своего младшего брата.

– Не бойся, – сказал он. – Тяжелее мне уже не станет. Давайка сюда, ты же ведь всегда был честен со мной! Только сначала принеси мне чуток кумысу.

Магаш вышел и вернулся с полной чашей, Абиш отпил немного, увлажнив горло. Пошутил, принимая стихи из рук брата, правда, улыбался он уже через силу:

– И что же там сочинил про меня мой Магатай, который того и гляди станет великим акыном?

Магаш подошел и смиренно сел рядом, облокотившись о край постели. Абиш расправил лист бумаги своими белыми костлявыми пальцами и принялся читать...

Сижу у ложа больного, И горькая дума со мной. Он кашляет – снова и снова, Он трудно дышит, больной. И в сердце моем отдается Кашель его глухой, Когда за грудь он берется Прозрачной своей рукой. Мужественно, как воин, Встретился он с бедой: Взгляд, как всегда, спокоен, Взгляд, как всегда, прямой... А в доме все гуще тени. И, стиснув ладони рук, Он молит об избавленье От нестерпимых мук⁵⁷57
  Перевод А. Жовтиса.


[Закрыть].

Прочитав эти строки, Абиш долго лежал в глубоком молчании, то ли с мыслями собираясь, то ли с силами. Наконец, не отрывая взгляда от Магаша, тихо заговорил:

– Сколько стихов родилось из-за моей болезни. В родном крае писали отец, Дармен, Какитай, здесь – ты. Но не горе должно навевать стихи, а радость! Вот какие я желал бы услышать стихи! Передай мои слова отцу. Я часто говорил ему об этом, и сейчас повторю...

Сказав так, Абиш опять надолго замолчал, затем снова вернулся к тому же разговору, но уже более тщательно взвешивая слова:

– Вижу я по стихам, что пишете вы, молодые, как все вы даровиты и, пожалуй, станете настоящими акынами. Да и пишете вы особенно, подобных стихов никогда прежде не знали наши акыны, разве не так?

Магаш не ответил: он весь был во внимании, слушая брата. Полежав недолго в молчании, тот сам разрешил свой вопрос:

– Эти стихи похожи на сочинения русских поэтов, и научил вас этому отец. Ему же помогло оседлать крылатого коня именно русское искусство, оно подняло отца на вершину, возвысило, вывело на свет! И всем вам надо бы обратить свои взоры на Россию, быть вместе с русскими. Я многих видел в Петербурге, в Москве. Только послушать, о чем говорят русские – одна надежда и вера в радужное, чуть ли не райское будущее. И Павлов в это верит, прислушайся к нему. А если народ верит, то так оно и будет!

Силы вдруг оставили Абиша, он протянул обе руки к чаше с кумысом, с жадностью выпил несколько глотков и лишь теперь взбодрился. Голос его зазвучал чище, он продолжал, все более проясняя ту же самую мысль:

– Люди рождаются и умирают, одни отжив свое, другие – до срока. Но само общество, народ – живет своей жизнью, да и время идет своим чередом. Ни один человек не может повернуть его вспять, равно как изменить судьбу этого мира.

Теперь Абиш замолчал надолго, собираясь с силами. Магаш тоже молча сидел и ждал. Наконец, больной взял в руки листок со стихами и сказал, заставив себя улыбнуться:

– Ты что же, никак не можешь избавиться от слез, вырваться из объятия печали? Я запрещаю тебе предаваться унынию.

Перестань, взбодрись! Иди на улицу, в город, прогуляйся да развейся.

В эту минуту в комнату вошел Абсамет. Был час обеденной трапезы, а у хозяина дома была привычка лично приглашать гостей к обеду. Так он наведывался в дальнюю комнату два раза в день, чтобы своими глазами увидеть больного и расспросить о его здоровье. Увидев Абсамета, Абиш знаком подозвал его к себе. Тут же попросил Магаша:

– Сходи за Утегельды и Майканом!

Джигиты жили в передней комнате, в любую минуту готовые чем-то помочь Магашу, который всегда находился возле больного. Против своего обыкновения, привычек завзятых степных балагуров и весельчаков, эти бодрые, крепкие джигиты вели сейчас весьма скромный образ жизни. Они вошли сразу, как только их позвали, озабоченные, готовые к немедленным поручениям, но тотчас просияли, едва увидев веселое лицо Абиша, который теперь приподнялся на своей постели, взяв Магаша и Абсамета за руки.

– Запрягайте коня и сейчас же езжайте в центр города, все четверо! – сказал он друзьям таким строгим голосом, словно и вправду поручал им важное дело. – Сегодня Масленица, а это славный русский праздник. Слышу, улицы полны музыки и пенья!

Абиш говорил тоном, не терпящим возражений. Друзья недоуменно переглянулись, но больной нетерпеливо взмахнул бледной рукой. Сказал:

– Я не позволю моему Магашу захиреть в этих стенах. Посмотрите, как он исхудал. Магаш, Утеш, живо – езжайте, погуляйте! Будут скачки, бега. Абсамет, ты сам садись за вожжи да смотри, чтобы иноходец обставил всех коней города. Назначаю награду!

Все разом засмеялись, даже лица засветились: так они были рады приказанию! Закивали, загалдели:

– Есть! Жаксы!

– Будет исполнено!

– Всех обгоню, только распорядись! – радостно воскликнул Абсамет и тут же заметил: – Как же ты весел, айналайын, и впрямь праздник! Похоже, идешь на поправку...

Он радовался пуще всех, поблескивая большими огненными глазами. Этот небольшого роста, с черной остроконечной бородой старик был, на самом деле, заядлым ездоком. Не говоря никому, они уже давно вместе с Майканом выгуливали гнедого коня, готовя иноходца к такому случаю.

После обеда с просторного двора один за другим выехали два санных экипажа. Впереди бежал гнедой иноходец, ласково понукаемый Абсаметом, который сидел один в легкой повозке на полозьях. За ней шли вместительные кошевые сани, где на заднем сидении удобно расположились Магаш и Утегельды. На козлах, с гиканьем нахлестывая коня, возвышался опытный возничий Майкан.

Всякий раз, оказываясь на улицах Алматы, Магаш и его друзья начинали невольно сравнивать этот город с Семипалатинском. Все здешние дома были сплошь одноэтажные, все как один деревянные. Большой Семипалатинск был более высок крышами, широк и просторен улицами, красив и величав каменными зданиями. И все же, без умолку болтая втроем в кошевых санях, говоря об Алматы явно в пользу своего Семипалатинска, друзья любовались городом, что разворачивался неспешно перед ними.

Они восхищались его великолепными садами, в эту пору года еще спящими, – но настанет время, и город будет завален разнообразными фруктами. Особенно поражали тополя, высаженные вдоль улиц, – настоящие великаны! Да и белоснежные березы, и могучие молодые дубы – все здешние деревья устремлялись ввысь, будто соперничая с самим пиками Алатау. А уж эта великая горная гряда, своими снежными вершинами закрывавшая половину вечернего неба, словно волшебной силой притягивала взгляд. До чего ж высока, какая громадина, какие белоснежные зазубренные остроконечные вершины! Просто не было слов, чтобы описать такую красоту...

Утегельды принялся расспрашивать Магаша о том, что, почему-то, интересовало его больше чего-либо другого:

– Неужто все сады в этом городе были посажены в одно и то же время, все деревья разом? Почему они, как на подбор, выглядят одинаково, словно остриженные осенью жеребята-трехлетки? Какой джин выстроил их в столь ровный ряд?

Абиш немало рассказывал младшему брату об Алматы, поэтому тот знал о многих городских секретах.

– Ты это верно подметил! – сказал он, обернувшись к любопытному Утегельды. – Деревья в здешних садах посажены в один год, поэтому и выглядят друг дружке вровень, словно их только что постригли. Все дело в том, что весь город был восстановлен восемь лет тому назад, после ужасного землетрясения, тогда же и сады насадили.

Будучи человеком степи, выросший среди безлесных отрогов Чингиза, Утегельды никак не мог понять, что обилие деревьев может быть украшением города и благом для его жителей. Он не мог согласиться и с тем, что горы, сады и густые леса окрест Алматы делают его лучше Семипалатинска.

– Если начистоту, – говорил Утегельды, – этот город, мне кажется, – место сплошных воровских засад. Разве не на руку лихим людям, когда летом распустится листва на деревьях? Тень любого дерева накроет целый дом, она так и манит – если хочешь скрытно напасть, ограбить кого-то. И во всем виноваты эти деревья! Вон какие большущие ели на Алатау – это ли не разбойничьи укрытия! Разве не просят они, не подстрекают: своруй, убеги, спрячься?

Магаш улыбнулся в ответ:

– А ты видел в этом городе хоть одного лихого человека? За то время, что ты здесь, тебе ведь ни разу так и не довелось крикнуть: «Держи вора!»

Утегельды озадаченно нахмурился:

– Это ты верно сказал, здесь и вправду не видать воров. Будь вором я, то непременно промышлял бы в Алматы!

Сказав так, Утегельды от души рассмешил Магаша, но Май-кан сердито посмотрел на балагура с высоты своих козел. Обычно немногословный, он разразился довольно длинной для него речью:

– Что вы орете на всю улицу? Да еще такие вещи... Как вас люди поймут? А тебе, Утеш, какое вообще дело до воров?

Майкан как раз только что натянул поводья и остановил сани на углу улицы Гурде, где уже скопилось множество нарядных повозок. Веселые лица с любопытством взирали на вновь прибывших. Утегельды же все не унимался:

– Напрасно ты серчаешь, Майкан! Если на то пошло. я слышал все такое, и не от кого-нибудь, а от самого Абая, вот этими ушами. Как-то спросил у него: почему воров так много в роду Мырза-Бодей? Он ответил мне: потому что их стойбища расположены среди скал, возле саев-оврагов, среди непроходимых тугаев. Сама местность подвигает людей, наверное, к воровству: есть куда увести, где спрятать, разделать добычу. Понятно вам? Так мне сам Абай-ага говорил, а вы мне толкуете.

Но его уже никто не слушал. Магаш и его друзья впервые видели город во время большого праздника. Многочисленные санные упряжки, влекомые быстроногими иноходцами, наперегонки неслись по Сельской улице. Абсамет, хлестнув иноходца, смешался с потоком других легких саней, немедленно вступив в ряды желающих выйти на состязание. Друзьям в кошевых санях оставалось только ждать.

Город между тем продолжал веселиться по-своему: громко скрипя полозьями, с песнями, со звонким смехом проносились мимо многочисленные сани. Вот показалась тройка, набитая разгоряченными, уже подвыпившими мужиками и бабами в ярких платках. Они тоже участвовали в состязании, хотя их кони не были ни рысаками, ни иноходцами, годными для санных гонок. Тройка, которую составляли беспородные ломовые, каких используют в работе по хозяйству, бежала вразнос, вразвалку, словно раскормленные лошади тоже напились вина. Народ смеялся и тыкал пальцами в сторону этих неуклюжих коняг, покрытых густой шерстью, не в меру разжиревших от обильного овса и отрубей.

Саней было так много, что иные не вмещались даже в широкую Сельскую улицу и в азарте состязания неслись по обочине, с хрустом поднимая пургу, осыпая снегом зевак. Были тут и хорошие рысаки английской породы – длинноногие, гривастые, с красивыми тонкими шеями. Их всегда можно узнать издали: по острым ушам, коротким хвостам и особенно – по их горделивой стати.

Часто мимо проносились не столь породистые, но также красивые, спорые на шаг, казахские иноходцы – гнедые, сивые, вороные... Мелькали и чистокровные русские рысаки. Было видно, что с десяток иноходцев стремятся догнать пару саней, вышедших вперед.

Магаш и Майкан вдруг одновременно вскрикнули. Впереди иноходцев, ноздря в ноздрю с каким-то заячьего окраса конем, стремительно несся их гнедой.

– Жми, Абсамет! – яростно закричали джигиты.

Оказывается, состязание только началось. Конники должны были проехать Колпаковскую улицу, миновать Ташкентскую аллею, затем, обогнув парк, снова вернуться на Колпаковскую и, разогнавшись по широкой, прямой как стрела Сельской, остановиться на скотном базаре перед Никольской церковью.

Народ уже потянулся туда, встречать победителей. Магаш и его друзья также направились в сторону церкви, ясно белеющей вдали в сгущавшихся сумерках. Сидя в санях, они рассматривали праздную публику. Зрителей собралось немало, в большинстве молодежь – гимназисты в серых шинелях с серебристыми пуговицами. Реже мелькали пуговицы подороже -позолоченные: они принадлежали шинелям чиновников, служащих различных контор, которые пришли на праздник вместе с женами.

Больше всего в этой разношерстной толпе было полицейских, урядников, стражников, их беспорядочно спутанные красно-желтые аксельбанты и пестрые сабли мелькали там и тут. Служителей порядка здесь было неправдоподобно много, равно как и их начальников, жандармских офицеров, щеголявших парадными мундирами.

Магаш знал, откуда взялось такое обилие служивых: Абиш рассказывал ему, что из городской казны выделялись значительные средства на полицейских, раз в десять больше, чем, скажем, на врачей. Здесь даже ходил анекдот, который брат услышал от местных разночинцев. На вопрос «Кого чаще встретишь в городе Верном?» – прохожий отвечал: «Мулл в белых чалмах и жандармов с желтыми саблями».

Что касается вероучителей, то их также было немало в толпе зевак, и теперь, когда потихоньку темнело, таковых почему-то становилось все больше. Многие местные казахи, татары, та-ранчи либо учились в медресе, либо уже были халфе при пяти мечетях города. Все они носили татарские борики и, похоже, намерено вышли полюбоваться русским праздником под покровом темноты.

Были здесь и богатеи всех местных наречий – русские промышленники, татарские баи, таранчинские, казахские торговцы. Этих было немного, но они особенно бросались в глаза, поскольку сами и выпячивались поперед всех, показывая свои енотовые и лисьи шубы, чаще из нежнейшего горлового меха, сшитые на зависть своим же товарищам, таким же имущим, как и они сами, торговцами-меховщиками.

Столь же многоязыкими были нищие, ходившие здесь с протянутой рукой. Худые, изможденные, они не упускали случая попросить милостыни у нарядной толпы. Это была другая сторона жизни города, который отличался от многих других окраинных поселений России обилием еды, особенно летом, когда в садах, на бахчах созревали фрукты и овощи. Многие попрошайки добрались сюда из глубины России, это были крестьяне, оставшиеся без земли. Они ехали в поисках жилья, посильного ремесла для существования. Встречались тут и обездоленные казахи, целыми аулами покидавшие родные степи из-за страшного джута, который, особенно в последние годы, опустошал их пастбища.

Вот уж действительно: «Кто от радости скачет, кто от холода...» Среди сытой разряженной толпы эти обнищавшие люди думали только об одном: как бы добыть пропитание, чтобы не умереть с голоду этой же ночью.

Разглядывая толпу, Магаш увидел группу своих знакомых, толмачей и чиновников из казахов. Они также заметили его и подошли, справились о здоровье Абиша, затем разговор перешел на состязание: все заспорили о том, выиграет ли сегодня гнедой?

Несмотря на то что гонка началась в обеденную пору, сейчас уже сгустились сумерки, улицы залила все еще по-зимнему быстрая тьма. Весь город окунулся в плотный безмолвный мрак.

В Алматы вообще не принято уличное освещение: даже в центре не было ни одного фонаря. Совсем уж не ясно, каким образом зрители собирались узнать победителя скачек, когда он покажется в конце улицы: ведь все гнедые, мухортые, черные, дымчатые кони сейчас казались вороными, а издали можно было различить разве что белую или сивую масть. Тем не менее, горожане с нетерпением ожидали окончания скачек, так как это было самое главное зрелище праздника, который отмечался раз в году.

В толпе нарастало оживление, люди стояли по обеим сторонам улицы, оставив широкий просвет для коней, то и дело поглядывая на часы, подбадривая друг друга возгласами:

– Сейчас прискачут! Вот-вот появятся!

Действительно, гонщики были уже близко от Никольской церкви, они видели над городскими крышами ее купола, темнеющие на еще белесом небе. Вот вдали, на широкой улице, на расстоянии где-то с полверсты показалась масса народа, сдерживаемая цепью полицейских, чтобы кто-нибудь не попал под копыта.

– Чу-а-а, ай-да! – громко кричал Абсамет.

Он уперся обеими ногами в оглобли, дернул вожжи и с силой хлестнул камчой коня по бокам. Маленькие сани рванулись вперед.

Задрав голову и закусывая удила, словно борясь с вожжами и пытаясь скинуть дугу, гнедой вдруг почувствовал послабление.

– Айт, чу! – истошно завопил Абсамет, и конь, услышав его крик, откинул назад челку и, весь преобразившись, смотрясь сказочным скакуном, рванулся вперед.

Бок о бок рядом с ним шел, пока не пропуская вперед, сивый иноходец известного бая Абдуалиева, владельца нескольких городских магазинов. Но гнедой уже видел конец своего пути и стремительно нарастил бег.

С каждым мигом он все больше отрывался от соперника – на голову, на шею, на корпус. Вот густой пар из ноздрей сивого в последний раз обдал плечо Абсамета, и его сани ушли значительно вперед, оставив позади основную массу саней на полквартала.

Гнедой во весь опор промчался живым коридором ликующей толпы, словно небесный метеор, и чудом не сшиб людей у самой церкви, где он и встал, круто развернув санки...

Домой Абсамет и Магаш вернулись безмерно радостные, они взошли на крыльцо, громко разговаривая, широко размахивая руками. Немудрено – ведь теперь их гнедой иноходец, можно сказать, превратился в легенду: в городе только и говорили о нем. Веселился, ликовал и Утегельды, хотя к санной выездке призового коня не имел не малейшего отношения.

Домочадцы Абсамета обступили вошедших в передней, принимая у них одежду. Те все никак не желали угомониться: стряхивая с себя снег, рассказывали наперебой о своей удаче. Так, с разговором на ходу, и ввалились в дальнюю комнату, где лежал Абиш.

Он не спал, хотя и были прикрыты его глаза. Слегка приподняв руку, он подозвал вошедших.

– Слышал, слышал о вашей победе! – сказал он. – Вот и обещанная награда.

В руках Абиша появился большой длинный кинжал, который он заранее приготовил, держа под подушкой. Ножны были украшены затейливым серебряным орнаментом, а рукоятка матово поблескивала слоновой костью. Нельзя было не узнать работу хорошего кавказского мастера.

Абиш вручил Абсамету не только замечательное произведение, но и дорогую, памятную вещь: он привез кинжал из Абасту-мани, где жил и лечился прошлым летом.

Позже, расположившись за ужином в гостиной комнате, Ма-гаш, Майкан, Абсамет и Утегельды принялись горячо обсуждать сегодняшний успех иноходца. Внесли желтобокий, жарко блещущий самовар. На круглом низком столе, на розовом дастар-хане, были расставлены чаши и тарелки с маслом, медом, жен-том, щедро насыпаны баурсаки.

Пир по случаю победы едва начался, как послышался скрип входной двери, тяжелые шаги в прихожей, и на пороге гостиной комнаты, глухо стуча войлочными сапогами, появились два крупных пожилых человека, довольно тепло укутанных.

– Ассалаумагалейкум! Ассалау! – раздались громкие приветствия, и Абсамет тотчас вскочил с места, встречая гостей.

Их было двое: один высокий, с окладистой черной бородой, другой – среднего роста, плечистый, также бородатый, но седой. Оба были в куньих бориках, причем головной убор седого выглядел значительно пушистее. Магаш и Майкан узнали чернобородого: это был Дат, один из самых уважаемых и желанных гостей в доме Абсамета. Джигиты вскочили, помогли раздеться вошедшим и с почтением проводили их на тор, подложив им за спины подушки.

Дат был приятной наружности, розоволицый карасакал, одетый в камзол из черного ламбука, с рукавами в трубочку. Его нагрудный карман оттягивали массивные часы, золотая цепочка свисала вниз.

Первым делом он поздравил Абсамета с удачей, с победой гнедого иноходца. Затем представил своего спутника тем, кто его не знал, – Магашу, Майкану и Утегельды.

– Это мой друг Жамбыл, должно быть, вы слышали о нем. Тот самый, известный в Алматы, Капале, Жетысу, даже среди дальних киргизов, искусный акын.

Жамбыл поприветствовал Абсамета как давнего приятеля. Знакомясь с Магашем, он весело и многословно рассказал о том, что был на состязаниях и своими глазами видел, как знаменитый гнедой пришел первым. Маленькие карие глаза Жам-была смеялись на его смуглом лице.

– Быстроногий как ветер скакун! – сказал он, потрясая в воздухе кулаками. – Все только прищелкивали языками от восторга – и богачи-сановники, и самый простой люд. Нет слов, о, Кудай! Да будет тебе всегда удача, мырза Магаш! Ты сын достойного человека и происходишь от знатного рода, вот и конь тебе под стать!

Слова Жамбыла, как говорится, не с кончика языка слетали, а широко из уст лились. Он сразу развеселил всех, сидящих за столом.

– Стоило акыну рот раскрыть, как вмиг все и рассказано! – с уважением заметил Майкан.

Магаш одобрительно кивнул, молча с ним соглашаясь. Здесь, в Алматы ему не раз приходилось слышать о славе Жамбыла, и он с улыбкой смотрел, невольно любуясь кряжистой фигурой, широким лбом известного акына с живыми, проницательными глазами.

Когда все немного притихли, Дат сказал, что приехали они с Жамбылом, чтобы проведать Абиша, но, узнав, что Магаш и его друзья уже на скачках, также направились туда. Так и не успели зайти о светлую пору... Теперь же, с наступлением сумерек, и вовсе не стоило идти в комнату к Абишу. Знающие казахи, особенно в возрасте, не беспокоят больного после захода солнца. Все чтили эту старинную традицию и согласились с гостями.

С печалью в голосе Магаш поведал о состоянии брата: рассказав о положении больного в нескольких скупых словах, он умолк. Дат сказал, что они с Жамбылом зайдут к Абишу назавтра утром. Они никуда не торопились, намереваясь остаться в этом доме на ночь.

Наконец запоздалые гости принялись за чаепитие. Они столь долго пребывали на воздухе и так продрогли, что большой желтый самовар дома Абсамета сделал свой первый поклон довольно скоро⁵⁸58
  Поклон самовара, склонить самовар... – израсходовать в самоваре весь кипяток.


[Закрыть]. Тут же внесли другой готовый самовар, на сей раз это был громоздкий польский. Чаепитие продолжалось долго, пока не склонили и поляка.

Жамбыл расспрашивал о состоянии Абиша и о многом другом: его интересовало и то, как удалось Абаю дать сыну образование, и то, что пишет Абай из Семипалатинска. На все вопросы Магаш отвечал с охотой, прочитал несколько писем, стихов. Дату очень понравились те стихи, где упоминалось имя его друга Абсамета.

– Барекельди, вот уж правда, коль делать добро, то делай тому, кто его достоин! – воскликнул он. – Абай благодарит человека, даже не зная его. Пусть и сам Бог возблагодарит тебя, Абсамет! Как и Абай, как все мы. Уйсуни, дулаты, весь Старший жуз приносит тебе тысячи поклонов за доброе дело. Если даже и туда доходят вести о тебе, то пусть и здесь множатся твои друзья!

Жамбыл очень хотел послушать стихи Абая, и Магаш с радостью исполнил его настоятельную просьбу. В числе других он прочитал знаменитое стихотворение, в котором Абай высмеивал лживых акынов-попрошаек, привыкших бегать за подачкой к баям. Он бичевал тех продажных бродячих певцов, что странствовали по свету с протянутой рукой, словно нищие. Этих стихов Жамбыл прежде не знал, и они вызвали у него удивление.

– Ни от одного казаха не слыхивал я подобных слов, – сказал он, качая головой и цокая языком. – Абай сам назначает людям меру наказания, словно справедливый судья.

Следующее стихотворение еще больше тронуло Жамбыла – это были строки, полные боли и печали: «О, казахи мои! Мой бедный народ!» Жамбыл даже беспокойно качнулся на месте.

– Эх, что за бренный мир, столь же славный, сколь и мучимый вечной печалью! – в сердцах воскликнул он. – Наступит ли день прозренья, день радости для детей твоих? Айналайын, что за слова! Читай же еще, брат мой! С этих слов словно свет озарил мою душу, доселе лежащую в темноте. О, Магаш, ты так щедро одарил меня!

Едва посреди дастархана поставили чашу, полную желтоватого кумыса, принялись взбалтывать, Жамбыл, сидевший по левую руку от Дата, быстро пересел к Магашу, расчехлив свою домбру.

Весь вечер он слушал песни Абая, упрашивая то Магаша, то Утегельды пропеть их ему, что-то постоянно обдумывая про себя, стараясь понять смысл многих новых изречений, никогда доселе не слыханных... За поздней трапезой его мысль окончательно сформировалась в слова:

– Испокон веков мы говорим о различных акынах, приводим их слова: так де сказал акын Кабан, а вот, словно вихрем пролетел Кулмамбет, вот, мол, какую мудрость изрекли Дулат, Май-кот, Суюнбай. Но все они – лишь узкие арыки по сравнению с полноводной дарьей⁵⁹59
  Дарья – большая, полноводная река.


[Закрыть]! Мы как-то по-своему пытаемся пропеть, рассмешив одних, одернув, высмеяв других, но, оказывается, никто из нас не нашел того, что нужно! Вот же где кладезь мудрого ума, где искусство для подражания, опора и защита наша! Только сегодня я понял: все богатство в Абае. И не нужно никого другого. В нем, и только в нем – все сокровища нашего языка!

Сказав так, Жамбыл обвел горящим взором всех, кто сидел за дастарханом и, остановившись на Магаше, обратился к нему:

– Ох, Магаш, пусть твой отец, дай Аллах ему многие лета, услышит мои слова. Донеси же до него мой самый искренний, великий салем!