Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 33 страниц)

«Утешь меня!» – будто бы молча просил гостя Абай, глядя на него глазами, полными печали, и тот, лихорадочно ища новых слов, вдруг понял, о чем он должен сейчас рассказать...

Как-то раз Какитай и Самарбай остались с Магашем наедине. Весь тот день к Магашу шли люди с просьбами разрешить их споры. Магаш тогда чувствовал себя плохо и лежал в постели, но не переставал принимать посетителей. Вечером Какитай и Самарбай сели по обе стороны от него и решили дать ему совет:

– Тебе надо скорее уехать домой. Поедем завтра же! Надо избавить тебя от нескончаемого человеческого потока.

Магаш ответил:

– Чего вы мне предлагаете остерегаться? Никто не ушел от смерти, даже Темир Би. Если меч смерти над тобой занесен, то он, пожалуй, разрубит и железо!

Затем он объяснил, почему не может изменить сложившееся положение:

– Люди спрашивают: есть ли в тебе справедливость? Ведь перенял же ты что-то от своего благородного отца. Дай мне это снадобье! Каждый взывает... Кто я? Что я храню в душе, что хочу вынести на суд людей? Я должен ответить на все эти вопросы.

Другие, очень значимые слова, крепко запечатлелись в памяти Самарбая: «Чем золото лучше камня, если то и другое спрятать, засыпав песком?» Многие слова Магаша повторил Самарбай, запомнив их, словно стихи: «Как бы ни было дорого каждое мгновение жизни, каждый ее вздох, – нельзя упросить эту жизнь длиться вечно! Движение даже маленькой стрелки часов быстрее галопа самого лучшего скакуна.»

Абай подивился, какой незаурядный ум стоит за словами его дорогого сына, которые люди уже передают из уст в уста, но в то же время им овладела глубочайшая скорбь. Всю ночь Абай ворочался, в страхе просыпаясь. Наутро, быстро собравшись, он отправился в город. Баймагамбет правил санями, верный Дармен сопровождал его.

Поехали, несмотря на трескучий мороз, который стоял в степи и сегодня: только оделись потеплее, укрывшись от ветра, да в сани Абай распорядился постелить толстую кошму.

Прощаясь, он не сдержал слез, плакала и Айгерим, ее горячие слезы катились из глаз крупными каплями, тотчас замерзая на длинных ресницах. Такой облик жены, с прозрачными льдинками на светлом лице, еще долго стоял перед глазами Абая, когда сани, запряженные двумя конями, стремительно понеслись в сторону города, в вихре белой морозной пыли... Бледная, исхудавшая Айгерим, оставшаяся позади, будто бы молча говорила ему о своей безграничной любви и печали.

Не ел и не спал в этой тревожной дороге Абай. Измученный тяжелыми думами, он выглядел хуже больного. В город приехали вечером, сани развернулись во дворе дома, где жил Магаш. Тот, услышав скрип полозьев на дворе, быстро надел бешмет, тымак и выскочил наружу. Увидев перепуганного отца, он прильнул к нему, стараясь как-то успокоить его.

Абай залюбовался своим сыном, когда тот в сумерках бежал к нему навстречу через заснеженный сад Сулеймена. С первого взгляда он узнал его не сразу, поскольку Магаш, уже долго находясь в городе, сшил себе новую одежду.

Это был хрупкий юноша, прекрасно одетый и красивый лицом, хоть оно и выделялось на фоне темной одежды изрядной бледностью. Его бешмет обращал на себя внимание хорошим городским покроем, а ткань была мягкой, пуховой, сотканной из обычной нити вперемежку с верблюжьей шерстью. Ворот и рукава были темно-коричневого бархата, довольно искусной работы. Глаза сына горели в вечернем сумраке радостью и тревогой.

То, что в обличье столь изящного молодого человека к нему бежит именно его сын, Абай понял по привычно звонкому голосу, когда тот приветствовал его. Это не был голос больного человека, как думал о нем Абай: лежит, исхудав, в постели, но, напротив – он легко бежал по неглубокому снегу двора, и всем своим видом, движением казался бодрым и полным сил.

Абай, одетый довольно тепло и бывший от этого совсем уж толстым, неповоротливым, едва поместился на узкой лестнице крыльца и, обняв сына, поцеловав его в лоб, указал рукою вперед:

– Иди сначала ты, веди меня в дом!

Тут Абай и заметил впервые, что Магаш, идущий перед ним по лестнице, движется как-то неловко и вяло, словно пожилой человек, и это глубоко опечалило и насторожило его. Похоже, только что пробежав по двору, он истратил все свои силы, и действительно серьезно болен...

Абай умел подмечать даже мельчайшие обстоятельства, и тут, в этой печальной обстановке, этот дар, увы, не покинул его: нет, не нравилось Абаю теперешнее состояние сына, очень не нравилось, как он поднимается по лестнице.

Но ведь он все же ходит, не лежит, неужто отступила болезнь? Или это лишь временное облегчение? И вновь забилось отцовское сердце в тревоге.

Весь вечер Магаш старался держать себя по возможности бодро, в приподнятом настроении, весело рассказывая о чрезвычайном съезде, о событиях в городе, высказывал свои взгляды на разные явления жизни.

Магаш вовсю старался рассмешить отца, артистически изображая людей, знакомых Абаю и никогда им не виданных, приехавших на съезд из дальних мест. Милосердный, благородный и прямодушный Магаш преображался, изображая смешные или досадные сценки, разыгравшиеся на чрезвычайном: слишком уж он гневался на этих плутоватых аткаминеров, наглых кляузников, на ненасытных взяточников, у кого на уме были самые коварные намерения. И в то же время, бичуя их невежество, темноту, глупость, он жалел всех этих людей, называя их несчастными.

Магаш был в городе с начала нынешней зимы, вот уже несколько месяцев вдали от отца: Абай видел, что в нем произошли разительные перемены – он возмужал, стал даже как будто выше ростом.

Абай понимал, что именно в этой сложной обстановке, среди множества людей, участвуя в горячих словесных противостояниях, не раз размышляя над всякими явлениями и обстоятельствами, молодой джигит набрался немалого жизненного опыта. Умный, рассудительный, образованный, в меру взвешенный, Магаш, похоже, теперь вполне готов держать себя на равных с людьми, умудренными солидным жизненным опытом.

Все рассказы, которые донесли до Абая путники, ехавшие из города, были правдивы: он теперь сам убеждался, каков стал его Магаш! Но, чем больше его душа наполнялась радостью и надеждой, тем горше становились думы о здоровье Магаша. Как бы сын ни уводил разговор в сторону, в этот вечер Абай все же улучил минуту и напомнил ему о докторе. Что это за доктор, у которого лечится Магаш? Насколько он образован? Как отзываются о нем Павлов и его жена? Спросив один раз, Абай все чаще стал переводить разговор в это русло, беспрестанно переспрашивая сына о докторе: что это за человек, как он лечит его?

Магаш говорил, что сейчас он находится под наблюдением доктора Станова, человека среднего возраста, образованного, с большим опытом. Этот врач приехал в Семипалатинск недавно, и они с ним не просто познакомились, но сблизились, стали друзьями. Сам Павлов и привел его к Магашу. Станов наблюдает за Магашем с особым вниманием.

Пусть отец сам поговорит со Становым, посоветуется с Павловым и выскажет свое мнение. Магаш очень нуждается в совете Абая. Ничего такого страшного он сам не чувствует, и отцу также не о чем волноваться.

Так утешал Магаш Абая в тот первый вечер, принимая его в доме Сулеймена как дорогого гостя, но он все равно не мог успокоиться. Эта ночь для обоих была бессонной... Абай не спал, издали чутко прислушиваться к любому шороху, дыханию, редким покашливаниям Магаша за дверью. Временами отец, незаметно проваливаясь в сон, вдруг просыпался от кошмара, снова лежал с открытыми в темноте глазами, не переставая тяжко вздыхать. Магаш, также лежа без сна на высокой кровати в соседней комнате, явно чувствовал беспокойное состояние отца. Они будто вели меж собой бесконечно печальный разговор.

Ничто не может сравниться с этим бессловесным разговором двух чутких сердец. Даже в обычной, спокойной обстановке многое понятно без всяких слов – между отцом, искренне любящим своего сына, и сыном, искренне любящим своего отца. Но когда одному из них угрожает опасность, эта тонкая связь обостряется, восприятие каждого усиливается во сто крат, и в таком состоянии человек обретает особую чувствительность, которая способна наполнить его душу смертным страхом другого, самого близкого – умирающего человека...

Души этих двух людей, одаренных великой человечностью, -достойного отца и не менее достойного сына – способны были разговаривать, чувствовать друг друга в кромешной темноте зимней ночи, – по каждому движению, шороху, самому незначительному звуку. Такой немой разговор двух сердец и называется любовью.

Лежа в темноте, Магаш, по своей привычке к последовательным, самым глубоким размышлениям, все думал, как утешить отца, как отвлечь его от роковых мыслей. Даже человека незаурядного ума и огромной души, гениального по природе, можно увлечь, словно малое дитя, хотя бы чем-то и незначительным. Магашу казалось, что он сам – лекарь своего старого отца, и теперь ему надо больше думать об отце, нежели о себе. «Если что-то случится со мной, он же не выдержит, рухнет, потеряет всякую надежду, опору в жизни! Отец! Неужели он так и уйдет, словно сорвавшись в бездонную глубину, и никого не будет рядом с ним у края бездны?»

Даже думая о своей болезни, Магаш не бывал столь огорчен, как от этих мыслей об отце... На его глаза навернулись слезы, к горлу подкатил горький ком, и он заплакал. Магаш судорожно ловил воздух ртом, словно задыхаясь в этой темной комнате.

На следующий вечер, исполняя свою новую роль лекаря при отце, Магаш направил к Абаю детей. К тому времени, по совету сына, Абай сменил обстановку на более ему привычную: переехал вместе с Дарменом и Баймагамбетом в дом Кумаша, где, как всегда, царили покой и тишина. День был субботний, и к Магашу, как обычно в выходные дни, приехала ночевать учащаяся молодежь, ее-то и отправил Магаш на санях к Абаю.

Дети изрядно повзрослели. Самым старшим из них был Рахим, сын Даркембая, а несколько городских и степных детишек, которых хорошо знали и Магаш, и Абай, годились Рахиму в младшие братья: Асан, Усен, Аскар, Максут, Шакет, Мурат и другие – ныне подросшие дети бедных друзей Абая. Были и близкие сородичи – шестнадцатилетние учащиеся пятого класса гимназии – Ныгмет и Жалел Кунанбаевы.

Рахим уже окончил русскую школу и поступил в Учительскую семинарию, недавно открытую в Семипалатинске. Асан в этом году завершал обучение в Городском пятилетнем училище. Дети грузчиков и жатаков, Аскар и Мурат, тоже многому научились, получив хорошее воспитание, несколько подросли и возмужали.

В свои двенадцать-тринадцать лет эти ребята уже начали отпускать волосы, делать прически. Хорошо, по размерам сшитые мундирчики сидели на них весьма ладно. Лица их выглядели свежими, загорелыми, а руки, не знавшие тяжелого труда, были тонкими, узкими, с красивыми белыми пальцами.

Ныгмет и Жалел стали, что называется, джигитами-подростками. Считая себя выходцами из аристократической семьи, они держатся надменно и горделиво.

Угрюмый, с холодными глазами на смуглом мрачном лице, бесспорно доставшимися от Азимбая, Ныгмет вдруг весь преображался, неприятно поражая людей, едва ему приходило в голову захохотать. Вначале чуть выпячивалась, словно насмехаясь над кем-то, его нижняя ярко-красная губа, затем, сделав обратное движение, она открывала крупные белоснежные зубы. Правда, порой мальчишка забывал о своей роли вельможи и становился самым обыкновенным балагуром-пересмешником.

Больше всех внимание Абая привлекал сын Какитая – Жалел. Его жесткие, черные, как уголь, волосы, растущие торчком, словно ежовые иглы, делали огромной и без того большую голову. Также и некое сходство этих волос с коротко обрезанным конским хвостом выдавало упрямство, капризность характера. Если большой гладкий лоб Жалела свидетельствовал о недюжинном уме, то раскосые узкие глазки под угрюмыми бровями хранили особую холодность. Эти маленькие хмурые глаза были накрыты мясистыми складками, отчего казалось, что у мальчика вовсе нет ресниц, и неподвижный взгляд его жутковато напоминал змеиный. Несуразно маленький нос Жалела представлялся чужеродным на его большом, плоском лице, а редко посаженные мелкие зубы отнюдь не украшали бедолагу даже в то время, когда он весело хохотал.

Характерно, как оба гимназиста относились к Абаю. Эти двое мальчишек вообще привыкли, что в любом из домов Кунанбаевых их хвалят и носят на руках. Живя в городе и обучаясь наукам, они считали себя выше других казахов, в том числе и Абая, который по одежде ничем не отличался, скажем, от их собственного деда. Им и в голову не приходило, что степной казах может стоять на одной ноге с ними, такими образованными и умными. Кроме того, как это ясно видел Абай, они были весьма далеки от таких понятий, как «талант», «акын» и тому подобное. Особенно они не прощали Абаю его выговора: ведь он освоил руский язык довольно поздно и некоторые слова произносил неточно. Так, стоило Абаю на русском языке произнести имена поэтов, названия книг, прочитать стихи, как они тотчас выражали свое детское презрение – высокомерным взглядом или снисходительной улыбкой.

Сегодня, будучи гостями Абая, Ныгмет и Жалел вели себя по привычке, как всегда в доме у родственников. Подложив под головы большие подушки, с папиросами во рту, то на бок поворачиваясь, то на спину, нагло раскинув ноги, они шептались меж собой по-русски. Эти разговоры касались то некой гимназистки, с которой они намедни познакомились, то недавней гулянки, опять же – девушек, что были на этой гулянке, да молодой хозяйки квартиры, в которой они оба жили, и где также закатывали всякие гулянки...

Не имея никакого желания слушать Абая, Жалел и Ныгмет вскоре вообще ушли в другую комнату и там, разлегшись рядышком на постели, беспечно потягиваясь, посмеиваясь, окунулись в свои привычные разговоры о тайных похождениях.

А что же другие дети? В отличие от этих двоих, которые считали стремление к познанию пустым занятием, они тянулись к Абаю, видя в нем мудрого наставника, с особой чуткостью желая понять состояние его души. Даже самые маленькие из них – Шакет и Мурат, с огромным желанием старались быстро, исчерпывающе отвечать на каждый вопрос. Рахим и Асан знали о болезни Магаша, хорошо понимали, что сейчас испытывает его отец, и с искренним сочувствием внимали каждому грустному вздоху его. Об этом предупредил их сам Магаш, и они выполняли его назидание.

Именно поэтому Рахим и Асан, придя вечером к Абаю и усевшись за большой круглый стол дома Кумаша, завели разговор осторожно, стараясь не ранить Абая. Говорили о том, что происходило в городе.

Вначале Абай по очереди спросил Мурата, Аскара, Максута и Шакета об их семейных делах. Мурата он спросил о Сеите, Абене и Сеиле, а также о старой матери Дамежан и о его отце Жумаше – чем они нынче существуют, каким ремеслом заняты, нет ли голода в их домах, не остались ли их отцы без заработка?

Из ответов всех четверых мальчишек Абай понял, что сейчас их семьям приходится туго: во всех жатаках, во всем городе – безработица, что осложняет существование простых людей. Слушая их, Абай почувствовал, насколько ребята выросли, возмужали. Сын Сеита – Аскар даже приятно удивил Абая.

– Такого тяжелого года, как нынче, еще на моей памяти не было, – степенно сказал мальчик. – Даже самые сильные, самостоятельные мужчины, такие, как мой отец, не могут заработать денег на семью. Мать страшится, она так и говорит: если бы не твоя стипендия, то мы бы все голодали!

Этот чистый, кристально честный мальчик и мыслями, и душой был вместе с другими людьми, близко к сердцу принимал их тяготы и невзгоды. Впрочем, таковыми были все, оставшиеся с Абаем в комнате за круглым столом, в отличие от двух маленьких степных аристократов, что развалились на высокой кровати за стеной, чьи смешки и какое-то шутейное звериное ворчание доносилось до них, сидящих здесь, совершенно иных людей...

Аскар, Максут, Мурат и другие не были оторваны от своих родных очагов, они искренне проникались заботой о близких людях, прекрасно знали об их лишениях и невзгодах, глубоко понимали нужду аула.

– И впредь будьте такими, – твердо сказал Абай. – Все знайте о людях, внимайте им!

Ребята, в свою очередь, сами видели, с каким огромным желанием разговаривает с ними этот пожилой человек, со всей душой, внимательно слушает их. И они стали еще более откровенными, рассказывая о тяжестях и невзгодах, обрушившихся на город в последние дни. Рахим и Асан по очереди обстоятельно поведали Абаю об этом.

– И казахи, и татары, и русские – все говорят об одном: в этом году в городе стало совсем тяжело... – начал Рахим. – Осенью сюда приехало множество крестьян-переселенцев из внутренней России, которых отправляют в Жетысу, в Сибирь. В большинстве своем, это бедные семьи, не имеющие ни средств, ни пропитания. По дороге в Жетысу они услышали, что Семипалатинск большой город, и толпами подались к нам. А в Жетысу нынче тоже случилась засуха, как в нашей области. Люди и там остались без урожая. Не умирать же их детям с голоду! Вот эти крестьяне и заходят в каждый городской дом, пошли на поклон к баям, во все те места, где берут людей на работу. За гроши нанимаются!

Когда Рахим замолчал, тотчас подхватил Асан:

– Мне пришлось слышать, что здоровые мужики стали наниматься за черный хлеб, за разовую горячую похлебку. Что и надо баям. Дешевые рабочие руки. Оказывается, баи увольняют прежних рабочих, говоря «дорого просите», и вместо них берут этих бедных крестьян!

Теперь, осмелев, в разговор вступили Аскар, Максут и Шакет. Они стали говорить о том, что слышали от своих отцов. Аскар смущенно заметил:

– Заводы в Затоне – кожевенный и пивоваренный – увольняют прежних работников и также принимают тех, дармовых.

– Они же ведь уволили и моего отца, и Сеита-ага – тоже! – возмущено воскликнул Абенов Максут и далее, видимо, повторяя слова взрослых, сказал: – Подрядчики последовали примеру богатых байбатша!

Абай покачал головой. Эти, пусть и чужие слова, значили для него многое: оказывается, работодатели – подрядчик и управляющий в погоне за мизерными барышами не останавливались и перед тем, чтобы отказаться от услуг опытных местных грузчиков, хороших знатоков своего дела.

Вступил в разговор и Усен, который неожиданно и невозмутимо начал говорить басовитым голосом взрослого, – впрочем, он всегда старался так говорить, что свидетельствовало о его сложном недетском характере.

– Сейчас в город толпами идут не только крестьяне, – сказал он. – Идут и пешие жители слободки, бедных аулов с той стороны. Куда им теперь податься, раз нынче случился неурожай, и они остались без пропитания? Тоже задарма нанимаются к городским баям, только ради еды. А баям, вы знаете, Абай-ага, только этого и надо!

Его товарищи заулыбались, кто-то захихикал над «взрослым голосом» Усена...

Шакета и Мурата, выходцев из жатака по эту сторону, Абай сам спросил об их семьях и соседях. Слушая старших домашних, они тоже хорошо знали все новости. Внук Дамежан, Мурат, курносый мальчишка с большими черными глазами, часто слушал свою бабушку и, по-видимому, повторил ее слова:

– Городской не пойдет наниматься за хлеб и похлебку – из-за достоинства и гордости. Пусть даже дадут пятнадцать копеек в день, но он потребует: заплати за труд! А что делать голодному пришельцу, которому пойти некуда? Так и толпятся у ворот баев целыми днями всякие пешие люди из аулов Карашолак, Шопти-гак, Жоламан, обивают пороги, ищут себе работу. А городские теперь не могут подработать, в прошлый забой скота их уже не брали на бойню. Совсем тяжко приходится им!

– Е, вы только поглядите на него! – рассмеялся Усен. – Говорит, прямо, как взрослый джигит.

Остальные ребята также громко расхохотались, весело поглядывая друг на друга, иные, смущаясь Абая, прыскали в кулак, безуспешно пытались укротить свой смех. Мурат, конечно же, сразу обиделся, покраснел и выпалил с досадой:

– Чему смеетесь, разве это неправда?

Он смотрел на Абая широко раскрытыми, черными глазами, полными обиды, прося помощи. Абай понял этот проницательный взгляд и заступился за Мурата:

– Не смейтесь, он верно говорит. Ни от кого в городе я не смогу узнать про все это! Пусть Мурат рассказывает дальше.

Поведай-ка нам о своем отце – Жумаше, о соседях – Бидайбае, Жабайкане, о вдове Шарипе.

Мальчик добросовестно рассказал обо всех...

Из его последующих слов Абай узнал также и о том, что работодатели ведут себя нагло: владельцы бойни, торговцы шкурами, лавочники – все как один ругаются, издеваются, язвительно насмехаются над людьми, что приходят к ним в надежде получить работу.

«Будешь артачиться? Будешь просить повышения? Потребуешь завтра двадцать копеек в день? Раз так, то лежи себе дома, а мы другого наймем!» Так говорят с работниками Сейсеке, Билеубай-хаджи, Жакып и Хасен, тем самым и другим подают пример для подобных насмешек над людьми – джигитами, женщинами, даже крепкими мастеровыми. Сыновья и младшие братья этих баев повторяют их слова, болтают все, что приходит на ум. То же и подрядчики Отар-бай и Корабай – стоит жатаку достойно возразить, ему говорят: «Ах, он еще и обижается!» Выматерив, выгоняют его вон, что уж совсем непонятно: неужто им не нужны хорошие работники?

Все это поведал Мурат, полный взрослыми заботами. Потом заговорил младший сын Сеила – Шакет.

Лодочник Сеил, как всегда, зимой ходит без работы и вместе со своими двумя гребцами обивает пороги баев, но никто их так и не взял до сих пор, ни одного из троих. На днях Сеилу чуть повезло: подвизался колоть лед и ловить рыбу на Иртыше с бакенщиком Мешелом и еще одним русским рыбаком. Другое еще дело у него: летом запасся сухими ветками тугая на дрова и сеном, теперь излишек возит на ручных санках, стараясь продать.

По рассказам отца, Шакет хорошо знал о тяготах и невзгодах, что терпят люди и в долине, и в степи из-за нынешних крепких морозов.

– Отец говорит, что такой ужасной зимы ему не приходилось видеть лет тридцать! Один раз он отморозил пальцы на ногах.

В другой раз пришел с обмороженным подбородком и совсем белой левой щекой. Теперь все его лицо какое-то пестрое, в темных пятнах. Говорит: «В первый раз за всю жизнь так обморозил лицо! В самые лютые морозы не случалось со мной такого. Нынешняя зима – страшная!»

Когда закончил Шакет, в разговор снова вступил юный джигит Рахим. По выводам, прозвучавшим из его уст, Абай догадался, что он передает слова Абена, который, в свою очередь, услышал их, наверное, от Павлова:

– Если есть в городе угроза голода, если все это происходит по вине переселенцев, то почему они-то покинули свои дома? Почему тронулись из родных мест черным, как сель, потоком, будто единое племя? Похоже, и в России нынешний год выдался тяжелым. Ходят слухи о грядущем голоде. Говорят, что голодные безземельные крестьяне могут стать возмутителями спокойствия, и сам белый царь боится их. Вот и стали переселять крестьян из срединной России в наши края, где много земли, но мало людей!

Слова, произнесенные юношей Рахимом, дали Абаю повод для размышления, а вопрос, им затронутый, Абай и сам был бы не прочь поставить. В самом деле, разве правильно связывать тяжелую жизнь города только с появлением переселенцев, с нынешним неурожаем?

Рахим показал себя смышленым молодым джигитом. Он думал о других людях, а это главное... Абай слушал его с огромным вниманием, одобрительно кивая головой.

– Верно говоришь, Рахимжан, со знанием дела!..

Абай хотел было добавить еще несколько добрых слов, но тут вдруг объявился Жалел. Оказывается, двое гимназистов Кунанбаевых, которые посмеивались и скабрезничали за стеной, ненароком замолчав, услышали сказанное Рахимом. Жалел, хохоча, соскочил с постели и быстро вошел в комнату. Теперь он стоял, отвернув полы длинного мундира, засунув руки в карманы штанов, и глядел на Рахима свысока, как в переносном, так и в буквальном смысле. Его косые глазки, заплывшие мясистыми веками, так и сверлили сидящего на стуле Рахима. На чисто русском языке он с упреком стал выговаривать ему:

– Неужели ты думаешь, что царь, государство так уж и боятся крестьян, которые только вчера были рабами? Они что, первый день терпят скотское существование, эти крестьяне? Разве первый раз они видят такой голод? Если не знаешь, не разбираешься толком, то не болтай чушь, а лучше попридержи свой язык!

Рахим стал было возражать, говоря по-казахски, но Жалел махнул в его сторону рукой:

– Довольно, и слушать тебя не желаю!

Абая возмутило такое поведение, и он сказал строго и вместе тем ласково:

– Нет, Жалел, ты неправ. Причины переселения крестьян -сложный и обширный вопрос, а вот о том, что государство может опасаться народных волнений, Рахим правильно говорит. И почему бы царю не беспокоиться, если его народ испытывает неимоверные тяготы, вынужден голодать? Голубчик Жалел, оказывается, это ты поверхностно понимаешь все обстоятельства!

Увидев, что Абай от него отвернулся, Жалел вышел из комнаты, так и не найдя, что сказать, лишь мрачно, с холодной неприязнью глянул на него...

Вечером, уложив ребят спать, Абай, Дармен и Баймагамбет перешли в другую комнату и сами стали готовиться ко сну. Абай не хотел в эту ночь оставаться один, и друзья понимали это, расположившись тут же на полу. Дармен и Баймагамбет раздевались, устраивали свои постели. Абай лежал навзничь, на высокой деревянной кровати, он заговорил, как бы сам с собой:

– Давно уже стал замечать. Что-то мне не нравится этот Жалел, сын Какитая. Стоило ли давать ему образование? Что, разве нет у него других детей, более способных к русской грамоте?

Дармен весь вечер говорил мало, все больше наблюдал за детьми. Он видел, что и Абай занят тем же самым. Юный Жалел ему явно был не по душе. Дармен хорошо знал ответ на вопрос Абая и охотно заговорил об этом:

– Абай-ага, если этот сын никудышный, то откуда другим быть лучше? Ну, вот, есть у него сын по имени Дархан. Какитай показывает его Магашу еще в колыбели и спрашивает: «Как ты думаешь, хорошим он человеком вырастет?» А Магаш возьми да и пошути: «Разве у хорошего человека может быть такой толстый лоб? На целый палец толще, чем бывает у хороших!» Затем Магаш приводит высказывание одного русского писателя, тот говорил про своего героя что-то вроде того: «Лоб его совести покрыт медным щитом». Медный лоб, то есть... После чего Какитай убоялся, наверное, да и отдал учиться не Дарха-на, а этого самого Жалела. Хоть у него точно такой же медный лоб, поди...

Абай слушал Дармена с улыбкой, затем заметил:

– В шутке Магаша, как видим, была доля правды. Жалел и Дархан – потомки Кунанбая, и у них, должно быть, общие не только лбы. Боюсь, выйдет из этого самого Жалела настоящий злодей, а в лучшем случае – просто никудышный человек. Бывает, что учеба, познания перерождают характер. Было бы чудом, если бы так случилось с Жалелом. В противном случае, завязнет в этой своей меднолобой напасти – станет мырзой в степном ауле, чванливым и наглым! – закончил Абай, тем самым дав ответ на свой собственный вопрос.

Дармен и Баймагамбет, не любившие Жалела за его высокомерие, надменность, неумеренные приступы внезапного буйства и особенно – за его поганый язык, полный отборной и пошлой матерщины, дружно рассмеялись.