Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц)

– Так точно, ваше благородие господин поручик! – пристав щелкнул каблуками и взял стойку смирно. Затем, пропустив офицера, пошел по мосткам на паром, придерживая длинную саблю.

Абиш поехал, бешено погоняя черного иноходца, вдоль Иртыша, выбирая ровные прямые улицы. Вскоре был в уездной управе, уверенно зашел в приемную начальника Маковецкого, у которого уже побывал утром с прошением Макен. Новый начальник Семипалатинского уезда, человек образованный, благовоспитанный и доброжелательный, был намного приятнее бывшего начальника Казанцева. В делах Маковецкий показал себя опытным чиновником. Высокий ростом, приятной наружности, он в свои тридцать с небольшим лет делал неплохую карьеру, и среди местного населения пользовался уважением.

Молодой блестящий поручик Оскенбаев, получивший русское воспитание и образование в Петербурге, весьма понравился Маковецкому, и он с благосклонным вниманием отнесся к заявлениям, которые принес этот явно положительный, умный офицер-казах. К тому же Маковецкий сам считал, что все раздоры и распри в степи, могущие привести к нежелательной смуте, должны разбираться не по средневековым законам дикой степи, а по образцовым законам империи. И в этой связи Маковецкий смотрел на поручика Оскенбаева как на человека, действующего не ради личных корыстных целей, а желающего уберечь беззащитную казахскую молодежь от дикости, косности и жестокости старых законов степи. И причем, подавая прошения от имени не знающих русский язык степняков и прибегая к рассмотрению их дела в окружном суде, Оскенбаев действует строго в рамках существующего имперского права.

Таковы были представления Маковецкого после утреннего визита поручика Оскенбаева. И вдруг, всего через несколько часов, начальник увидел перед собой словно бы другого человека. Уже ничего не было от утреннего вежливого спокойствия в обращении, сдержанной учтивости манер, – когда Абиш быстро, решительными шагами вошел в кабинет, Маковецкий удивленно посмотрел на него и даже привстал навстречу.

Не присаживаясь, стоя перед начальником уезда, Абиш быстро рассказал о случившемся. Признался и в допущенном им превышении власти, на что он вынужден был пойти в целях немедленной защиты девушки, чье прошение подавал утром. Учтиво попросил извинить его за то, что он, не имея на то полномочий, в приказном тоне давал распоряжения городовому.

Быстро оценив обстановку, Маковецкий вызвал пристава третьего участка Старчака и в сопровождении пяти конных городовых отправил его к паромной переправе. Им было приказано задержать и доставить оттуда в уездное управление виновников кровавого дела, а также и привести пострадавших, Макен и Дармена.

А там за это время произошли значительные события. После того как Абиш уехал, на пароме Корабай и несколько его торговцев-друзей подняли настоящий бунт. Они требовали от паромщика-татарина, чтобы он немедленно отплывал на левый берег.

– Я тебе отплыву! – пригрозил Семиз-Сары и положил руку на эфес сабли. – Всем стоять на месте!

Тогда Даир, подойдя, нераненой рукою полез за пазуху и достал несколько «красненьких». В другое время Семиз-Сары от денег не отказался бы, но сейчас, поставленный офицером на караул, он не решился. Вспомнил отчаянного, дерзкого и властного поручика – и не решился нарушить его приказ. С таким лучше не шутить. И расстроенный городовой закричал с излишней свирепостью в голосе:

– Молчать! Отойти всем назад!

Разозленный Даир, спрятав назад деньги, направился к возку, на котором лежали связанные Макен и Дармен. Возле них сидел страшно избитый, с окровавленным лицом, с разбитым затылком, полуживой жатак Абди, решивший сопровождать плененного друга, Дармена. Он пошел вместе с ним в плен, но сам не сдался, – сидел рядом с другом, сжимая в руке обнаженный кинжал. И когда разъяренный Даир подобрался к телеге и, замахнувшись здоровой рукой, стал стегать камчой связанных пленников, стараясь попасть по голове Дармена, Абди тяжело переместился в возке и, выставив кинжал, острием в грудь Даира, пригрозил – клокочущим от крови голосом:

– Попробуй тронь еще... Зарежу... Не дам их бить. Пусть я умру, но клянусь, вы не будете мучить этих детей, пока я живой. А твою поганую кровь пущу, сволочь, не задумаюсь, подойди только!

Даир плюнул и отошел назад, к ватаге торговцев во главе с Корабаем – и присоединился к нему, стремившемуся возбудить шум и ропот в толпе пассажиров парома. Подступая к Рыжему-толстому, Корабай крикнул:

– Отпускай паром! Е, нам плыть надо!

– Не держи стольких людей! У всех дела!

– Жаловаться будем начандыку вашему!

Кричавшие стали окружать городового и стоявшего рядом с ним паромщика. Семиз-Сары снова положил руку на саблю.

Тут произошло нечто неожиданное: на паром прорвались, громко топая ногами по сходням, человек десять здоровенных казахов. Одеты они были по-городскому, но бедновато, как простолюдины. С ходу, выстраиваясь в ряд, они оттеснили назад подступившую к паромщику дружину Даира и Корабая. Городовой с растерянным видом застыл за их спинами. Со стороны пришедших раздался грозный крик:

– Где Корабай?

– Кровопийца Корабай!

Услышав их голоса, Дармен обрадовался и воскликнул, обращаясь к Макен и Абди:

– Нам повезло! Это же джигиты из Затона! Грузчики, друзья Абена! Наверное, он их послал!

Пленники не знали, что недавно Алмагамбет, посланный Айшой, нашел затонского крючника и борца Сеита, которому и рассказал о кровавом избиении и разгроме очага Абена. Быстро собрав с десяток других силачей-крючников, Сеит прибежал к дому Абена и воочию увидел, какое злодейство было учинено над очагом его друга. Разгневанные, грузчики кинулись в сторону паромной переправы.

Когда Сеит узнал, что все участники погрома находятся в паромной лодке, он взревел от яростного нетерпения:

– Корабай! Где кровопийца Корабай?

Никогда не отступавший в драках, Корабай, массивный, с огромной головою человек, известный торговец в городе, раздвинул толпу, выступил вперед и встал перед Сеитом.

– Я что, отца твоего убил? А ты пришел требовать кун за него? Ну вот я, Корабай! Чего дальше? – рявкнул здоровенный торговец.

Тут Сеит изловчился – и мгновенно схватил за густую черную бороду Корабая, дернул из стороны в сторону и торжествующе воскликнул:

– Получай, если ты Корабай! – и огромным кулаком, словно молотом, начал крушить его по голове. Напрасно тот пытался вырвать свою бороду из рук дюжего крючника. Мигом широкое лицо торговца превратилось в кровавую кашу, на этом же месте торговец лишился передних зубов, которые с шумом выплюнул изо рта.

На пароме началась большая, шумная драка. На стороне врагов выступил знаменитый забияка и драчун Дондагул, про него ходила слава, что он и вор отменный, и ходит в разбой. Это про него говорили обыватели: «Вор столь силен, что перебросил большой тюк чая через забор товарного склада», «Разбойник матерый – таскает только по-крупному». Но также был Дон-дагул известным городским борцом-палваном. Корабай силен и опасен прежде всего тем, что собирает вокруг себя подобное отребье, как этот Дондагул, кормит их и поит.

После первого неудачного нападения Корабая и Даира на дом Абена, нашли и добавили к ватаге преследователей силача Дондагула. Он и возглавлял тех, что смяли сопротивление беглецов и их друзей. Мощными ударами быстро свалил тогда Абена, затем Абди. Но успел получить от Абена ощутимый удар по голове железным шкворнем. Теперь на пароме этот Донда-гул полеживал на желтой арбе, приходя в себя после того удара. Когда началась большая драка на пароме, ему не терпелось вмешаться, но сильно болела и кружилась голова от сотрясения, не ворочалась распухшая шея, и Дондагул сидел на арбе и молча страдал, глядя, как дерутся другие. Однако увидев, как обошлись с Корабаем, Дондагул не выдержал и, схватив свою верную дубину, сполз с арбы и, перебравшись еще через одну повозку, хотел броситься в схватку. Однако сил своих не рассчитал, сотрясение в голове сказалось, и Дондагул сверзился на четвереньки.

Но в следующее мгновенье он со страшным ревом стал медленно подниматься на ноги. И понимая, что от этого быка Дондагула можно дождаться немало беды, два опытных бойца, Сеит и мускулистый Жайнак, одновременно подскочили к нему с двух сторон и замахнулись каждый своим оружием. У Сеита в руке был черный шокпар, прихваченный им в доме Абена, у Жайнака – березовый соил. Почти единым ударом прозвучали их боевые инструменты, опустившись на затылок и на предплечье Дондагула. Тот снова шмякнулся лицом в доски, вяло пополз вперед и успокоился, засунув голову под телегу меж колесами.

Когда к парому прибыла команда пристава Старчака, с конными городовыми, а с ними Абиш и Какитай, то уже почти все было кончено, и грузчики катали ногами по доскам настила Даира. По указанию Абиша полицейские развязали, освободили и увели на берег Макен и Дармена. Затем вытащили из толпы Ко-рабая и Даира, главарей и зачинщиков кровавого нападения, и под конвоем двух городовых отправили в уездную управу, к начальнику Маковецкому. Грузчики, успокоившись, как ни в чем не бывало, степенно и молчаливо отправились по домам. Паром, наконец, отчалил, увозя с собой на слободской берег ошеломленных, притихших и напуганных обывателей.

Когда паром пристал на другом берегу Иртыша, там его давно уже ждали, теряя терпение, Оразбай и большая группа его людей, жаждавшая расправы над нечестивой невестой-вдовой. Тут был одноглазый седобородый Оразбай, рядом были его сват, бай Сейсеке, и халфе Шарифжан с чалмой на голове. Кроме них, присутствовали еще около двадцати городских баев и богатых владетелей из степи, сидевших на конях или восседавших в будничных телегах. Они окружили толпой Дондагула и нескольких мелких торговцев, которые подробно рассказывали о случившихся на другом берегу событиях.

Узнав о том, что Даира и Корабая увел пристав, что пойманных ими беглецов освободил Абиш, Оразбай чуть не разлетелся на куски от злости, стал бегать по паромному настилу, припрыгивая и подседая, словно шаман-бахсы. Такова у него была привычка – выражать свой неуемный гнев в бегании по кругу. Страшная ругань изверглась из его уст, он стонал от злобы, говоря:

– Я думал, что у меня один страшный враг, Абай, – но подрос, оказывается, его волчонок! Пробился к власть имущим, силу свою почувствовал!

Бегая, припрыгивая по кругу, словно бесноватый, он в неуемной злобе до крови искусал свою руку. Вспомнил, в неистовстве позднего сожаления, как не придал должного значения предостережениям умных людей: «Смотри, Абай обучает сыновей русской грамоте. Хочет, чтобы они стали со временем торе! Обучил бы ты хоть одного из своих сыновей по-русски! Глядишь, может быть, и пригодится собственный торе...»

За такие советы, бывало, Оразбай уверенной рукой бил по зубам советчиков. А теперь он кусал эти руки. Хотя был далек от раскаяния – одно лишь бешеное озлобление, что его обошли.

Теперь Оразбай не знал, где искать беглецов, но, выискивая себе сподвижника, нацеливал свой единственный глаз на некоего городского человека. Это был толмач канцелярии Маковецкого – Самалбек Доспанов. Родом из киргизов, прижившихся среди тобыктинцев, этот образованный джигит был нужным человеком для Оразбая, в прошлом не раз посредничал в его делах, давал полезные советы, за что и получал от мырзы мясо на зимний согым и добрую сабу кумыса. Переправившись со всей оравой своих приверженцев на городской берег, Оразбай направился прямиком к Самалбеку. А в это время в канцелярии уездного начальника ожидали приема Абиш, Дармен, Макен и пристав Старчак. Маковецкий, занятый с чиновниками города, освободился через час. Первым делом он вызвал в кабинет пристава Старчака и выслушал его доклад. Пристав возложил всю вину за кровавые действия на торговца Корабая и степного бая Даира, которые, к тому же, нанесли словесное оскорбление служебному лицу при исполнении, обозвав его «шкурой», взяточником. На основании этого начальник уезда принял решение засадить на месяц в каталажку Даира и Корабая, а дело их передать на рассмотрение мирового судьи.

Отпустив Старчака, Маковецкий принял Абиша вместе с Дарменом и Макен. С большим вниманием и доброжелательно начальник уезда посмотрел на красивую ногайскую девушку и ее возлюбленного. Он спросил у Абиша, обращаясь к нему по-русски:

– Спросите, господин поручик, у Азимовой, не передумала ли она после всего, что увидела и перенесла? Не захочет ли забрать назад свое заявление?

Абиш в точности перевел вопросы начальника. И тут в кабинет вошел толмач Самалбек. Он только что заявился в управу с Оразбаем и целой толпой его приспешников. Оставив их всех в приемной, толмач вошел к Маковецкому в кабинет один. При его появлении Абиш, вежливо кивнув ему, сказал начальнику:

– Считаю, что теперь мне надо уступить место переводчика господину Доспанову. Пусть ответ девушки переводит он сам, это его служебная обязанность.

Маковецкий отметил про себя корректность молодого офицера, молча кивнул и перевел взгляд на Самалбека.

Тихим голосом, но спокойно и уверенно Макен ответила на вопросы сановника, доведенные ей толмачом:

– Таксыр, я давно нахожусь в печали, пролила немало слез. Услышала, что в городе есть справедливые начальники, которым могу рассказать про свое дело. Но если я за тем и приехала, то зачем мне сегодня забирать назад свое заявление, которое подала только вчера? Ничего добавить к тому, что в моем прошении, я не могу. Я по собственной воле хочу выйти замуж за этого джигита, его зовут Дармен. Теперь он мой жених. Прошу таксыра быть нашим защитником. Мы теперь хотим жить свободно, под русскими законами. Ищу справедливости от белого царя!

Так говорила Макен, с достоинством, сдерживая себя, и лишь иногда смолкала, справляясь с волнением, утирая слезы платочком. Абиш и Дармен с удивлением и восхищением смотрели на нее, молча переглядывались между собой.

Самалбек, свободно владевший русским языком, довольно точно перевел речь Макен. Когда он закончил переводить, Маковецкий вопросительно посмотрел на Абиша, как бы спрашивая его оценку. И Абиш одобрительно кивнул головой.

Маковецкий обратился к Абишу:

– Господин Оскенбаев, я хотел бы вам высказать следующее. Разумеется, заявление Азимовой не останется без внимания и разбора. Но до сих пор все подобные дела рассматривались по шариату, степными судами биев. Никогда такие дела не проходили по гражданским ведомствам. Я даже думаю, что Азимова – это первая казахская женщина, которая хочет обрести личную свободу на основании законов Российской империи и выйти за пределы законов степи. И может быть – это вообще первая женщина, которая борется за эмансипацию женщин Востока! А наше с вами участие в этом деле, господин поручик, я рассматриваю как естественное право благородных людей поддержать гуманность и справедливость! Но все же передайте друзьям, что моя администрация не вправе давать окончательное решение этому делу. Оно подведомственно судебным инстанциям. Только суд может произвести полное дознание и вынести окончательное решение.

Абиш просил – и Маковецкий обещал: немедленно, лично оповестить председателя окружного суда о возникшем исключительном деле. После этого разговора Абиш с Дарменом и Ма-кен покинули кабинет начальника уезда. После них, представленные начальнику толмачом Самалбеком, туда должны были войти Оразбай, халфе Шарифжан и бай Сейсеке.

Увидев проходившего Абдрахмана, в офицерском мундире, седобородый Оразбай так и впился в него ненавидящим оком, побледнел от злобы. Пропустив вперед Сейсеке и халфе Ша-рифжана, Оразбай приостановился и вызывающе уставился на офицера. Абиш хотел пройти мимо, не обращая на него внимания, но взбешенный Оразбай преградил ему путь и, одноглазо прожигая его взглядом, словно стрелой, прошипел:

– Не успел сын выбиться в люди, как отец запихивает его в свои грязные делишки! Ну ладно, посмотрим! Не спешите только радоваться! Еще как взвоете потом, когда сойдемся не на жизнь, а на смерть!

Тут Абиш вспомнил, сколько предательских ударов нанес этот злой хищник Абаю, сколько пакостей ему натворил, не считаясь с совестью и честью, – сегодняшнее кровавое избиение друзей отца было тому подтверждением. Неудержимый гнев вспыхнул в молодом сердце. Резко, с едкой насмешкой бросил в лицо Оразбаю, полуобернувшись к нему:

– Не я замутил сегодняшние ваши злые дела. Однако я пошел против них и буду биться до конца. Если где увижу волка, готового к прыжку, то пойду на него, не спрашивая отца. Стану бить хищника без всякой пощады, учтите это, аксакал! – сказав это, Абиш резко повернулся и зашагал дальше.

Оразбай остался стоять на месте, исподлобья глядя ему в спину.

Макен, Дармен и Абиш с друзьями остались в приемной, заняв ряд стульев вдоль стены. По другую сторону, напротив, расселись сообщники Оразбая и он сам. Обе стороны хранили гробовое молчание, нарушить которое было бы для обеих сторон опасно. Любое прозвучавшее неосторожное слово могло всколыхнуть злобу, бешеную ненависть – и вновь могла пролиться кровь.

Разговор же ояза Маковецкого с Оразбаем был совсем недолгим. Уездный голова начал со следующего:

– Это дело разберет суд, не я, – уклончиво молвил ояз. – Мне пришлось вмешаться, потому что в городе, которым правлю я, были допущены насилие и беспорядки. Я направляю к судье всех: и девушку, и тех, кто преследует ее. Там на суде все и разберется.

Встречавшийся с Маковецким за одним дастарханом в прошлом, на выборах последнего волостного в Тобыкты, старый Оразбай с вкрадчивым и доверительным видом просил передать начальнику:

– Слова благородного ояза разумны и убедительны – от первого и до последнего. Пусть дело передают в суд и решают законным образом. Во всем согласны с оязом. Но будет к нему одна просьба, на которую он должен откликнуться, никак не посчитав ее несправедливой, – сказав это, Оразбай страшно напрягся, лицо его стало серым, бледным. – Мы просим, чтобы на время судебного разбора наша жесир не оставалась вместе с дерзким джигитом, словно его жена. Коли так оно все и останется, – зачем тогда суд, ояз? Суду нечего будет присуждать. Разве весь этот шум-гам разгорелся не из-за того, что они незаконно, по-воровски стали жить, как муж и жена? Поэтому, ояз, ты должен приказать, что, как только они выйдут за порог твоей конторы, их разведут в разные стороны, и они больше не будут вместе – до самого суда. Держите их в тюрьме, в разных камерах.

Рассуждение Оразбая в первой его части показалось Маковецкому вполне справедливым. Вторая часть, насчет тюремных камер, была отвергнута оязом.

Оразбай буравил его своим единственным глазом.

– Е, ояз! Ведь ты посадил двух наших людей в каталажку. Если хочешь быть совсем справедливым, разъедини джигита и девушку! И пусть они тоже посидят в тюрьме, пока будет идти дознание! – настаивал бай.

Итак, Маковецкий принял во внимание требование степного законника о недопущении совместного проживания девицы с джигитом, не женатым на ней. А для заключения их в тюрьму – не было никакого законного основания. Такая мера была бы негуманной и больше соответствовала бы косной степной жестокости. Пообещав дело передать в окружной суд, ояз распрощался с Оразбаем и его приверженцами.

Через час-другой весь двор перед зданием окружного суда и прилегающая улица были забиты городскими казахами и верховыми из степи. Подошло время окончания работ в конторах городских ведомств, но у здания суда было настоящее столпотворение... Заранее приехали сюда Абай с верным Баймагам-бетом. Вместе с ними пришел и лодочник Сеил: «Посмотреть, что теперь будет». Он переправил Абая с жатакского берега в Большой город.

Увидев Абая среди собравшихся, кривой Оразбай не осмелился сразу же наброситься на него с руганью, решил сдержаться на людях, однако, оказавшись вскоре притиснутым совсем близко, не выдержал и в сердцах бросил ядовито:

– Что, Абай? Удалось запалить новый пожар? Омай, как же тебе это по душе! Ладно, жги теперь меня, сколько угодно, а там увидим!

Быстрый на острое слово Абай не задержался с ответом. Повысив голос настолько, чтобы его слова прозвучали громче, нежели ехидное шипение Оразбая, акын сказал:

– Пожар, говоришь? Смотря какой – не все пожары бывают на беду, есть пожары очень даже полезные. Ведь надо сжигать сгнивший чингил, сухие пеньки да прошлогодние мертвые камыши. Пусть сгорит все изжившее себя, чтобы выросла, как это говорят, «свежая новь». Или ты что, дожив до седых волос, не знаешь про такие пожары? Про какие только пакости не ведаешь, а о таких полезных вещах – нет. Жалко мне тебя, – что с твоим умом случилось?

Раздался хохот множества людей, окружавших Абая. Это были небогато одетые городские жатаки, люди с Затона, крючники во главе с Сеилом. Были и мелкие торговцы с базаров, ремесленники и обыватели, решившие поглазеть на небывалое дело.

Пожар-то как раз затевал разжечь степной бай и владетель несметных табунов Оразбай. Этим пожаром был спор степных богачей, совместно с городскими толстосумами, такими, как бай Сейсеке, бай Касен, Жакып, которые собрались выступить вместе против решения русских властей отослать в царский суд дело с передачей жесир Макен ее аменгеру Даиру. И протест этот пришло выразить множество семипалатинских торговцев, одетых в татарские одежды, подстриженных и припомаженных. Вместе с ними на разномастных пролетках приехали халфе, муллы, кари и перезрелые ученики медресе в вылинявших чалмах – уже немолодые шакирды. Вероучители и их свита пока еще не высовывались вперед, держались в тени, но в скором времени от них можно было ожидать каких-то фанатических действий. Ибо решение передать в русский суд женщину, нарушившую право аменгерства, явилось нарушением священного права шариата. Муллы и халфе готовились предать проклятию эту нечестивую жесир и призвать народ учинить над нею свой праведный суд согласно мусульманским законам...

Дело заинтересовало и образованных городских казахов, занимавших низшие уровни в коридорах власти. Мелкие чиновники, толмачи, конторские работники – все они собрались на верхнем этаже здания окружного суда, где были залы заседаний и разные канцелярии. Из раскрытых окон они наблюдали за толпами казахов-горожан и за верховыми степняками, сидевшими на своих конях.

Абай находился на втором этаже, в просторном зале заседаний. Вместе с ним были Какитай, Дармен и Данияр. Макен среди них не было. Идя навстречу просьбе Оразбая, уездный голова дал распоряжение отправить девушку в суд отдельно от ее спутников, сопровождаемую лишь толмачом Самалбеком. Пока председатель суда совещался с Маковецким, Макен держали в караульной комнате, где обычно находились подсудимые перед вызовом в зал заседаний.

Возьмет ли окружной суд на свое рассмотрение дело по заявлению девицы Азимовой? Или передаст его суду биев, как совершалось это до сих пор? Возьмет ли русский суд во внимание ходатайство посторонних заявителей, таких как Абай и Абиш? Или откажет им, не желая вмешиваться в дела кочевников, производящих суд по шариату? Вот что должно было решиться на переговорах между председателем суда и Маковецким. Эти переговоры и потом особое заседание суда затянулись до самого вечера. И уже довольно поздно, когда возбужденный шум толпы на улице заметно поутих, в зале заседаний в присутствии небольшого числа слушателей и самой девицы Азимовой было изложено решение суда, обозначенное как «предварительное». Зачитал его сам председатель окружного суда, пожилой, опрятный, лысоватый человек, с седыми висками, с подстриженной седой бородкой. Чтение было недолгим.

В качестве исключительной меры окружной суд решил принять на свое рассмотрение дело заявительницы Азимкызы Макен, ушедшей из своего рода, скрывшейся в городе и обратившейся с заявлением в суд Его Императорского Величества. Будет проведено надлежащее следствие, в продолжение которого девица Азимова Макен должна находиться в городе Семипалатинске. Она не будет передана ее преследователям, равно как и тем, кто ее выкрал. В интересах следствия и ради пресечения попыток повлиять на нее с обеих сторон, девица Азимова будет находиться под надзором полиции. В соответствии с этими особыми мерами, она будет проживать в доме толмача окружного суда, титулярного советника Алим-бека Сарманова.

Макен увели из зала заседаний, надолго разлучив ее с Дар-меном и всеми ее друзьями. Так закончился тяжелый для многих, необычный день. Он начался с кровопролития в доме грузчика Абена. Несчастная девушка, ставшая невольной причиной этих событий, была отделена от всех и осталась наедине со своими переживаниями.

В практике Семипалатинского окружного суда таких дел еще не рассматривалось, и никто не знал, чем оно может завершиться.

На другое утро по наущению Оразбая и Сейсеке муллы пришли в окружной суд с заявлением от семипалатинского мусульманского духовенства. «Спорные дела по поводу браков и разводов мусульманских женщин находятся в пределах законов шариата. Подобные дела должны решаться волей имамов мечети и других мусульманских руководителей!»

Муллы привели с собой целую толпу каких-то полуграмотных казахов, выдающих себя за толмачей, которые за пятерку или десятку готовы были хоть душу продать и наговорить, что угодно по указке плательщиков. Вот и звучало из их продажных уст: «Русский суд и глава уезда не должны вмешиваться в это дело», «Все должно решиться по законам предков», «До сих пор царский суд не вмешивался в дела о калыме, в свадебные обычаи».

Особенно усердствовали, представляя себя ярыми ревнителями религии и закона предков, богатеи города, такие казахи, как Сейсеке и Хасен. Они требовали суда шариата.

Сторонники же Абая просили, чтобы непременно был русский суд. Поручик Оскенбаев представил дополнительное заявление, в котором приводил те доводы за суд российский, какие высказал Маковецкому при устном изложении.

«Уходя от рабского подчинения средневековым законам дикой степи, время требует справедливости, обращая надежды степняков на законы Российской империи, учитывающие свободу отдельной личности и ее права. И отказ от возможности защитить казахскую женщину от векового произвола, когда она с надеждой обращается за этой помощью, может стать большой ошибкой административных органов Семипалатинска и его судебных инстанций», – так писал Абиш в своем втором, дополнительном, заявлении.

«Дело Азимовой не успело еще получить огласки и освещения в русских газетах, в частности, столичных. Ничего не знают о нем и в Министерстве юстиции, и в Министерстве внутренних дел, а также в правительственном Сенате. Было бы очень нежелательно для нашей администрации, если обнаружится, что она не поддержала вовремя первую казахскую женщину, которая решилась прибегнуть за помощью и спасением к законам Российской империи...» – так он завершил это заявление.

В этом заявлении недвусмысленно прозвучало предупреждение молодого поручика, что он может предать огласке в России нерешительные действия, а то и прямую трусость перед средневековыми косными законами степи представителей российской имперской власти. И это заявление больше всего подействовало на малодушных чиновников Семипалатинска.

К составлению этого документа, написанного рукою Абиша, был привлечен Федор Иванович Павлов. Так посоветовал Абай. Он сам поехал к своим русским друзьям, которые обосновались в слободе жатаков, и рассказал, как кроваво и жестоко действует степь, проживающая сегодняшнюю действительность по законам средневековья. Выслушав поэта, Федор Иванович решил лично принять участие в этом непростом деле – участие и советами, и живой помощью. Он попросил жену, Александру Яковлевну, оправиться вместе с ним в Затон, чтобы оказать медицинскую помощь семье носильщика грузов Абена, подвергшейся разбойному нападению. Александра Яковлевна без лишних вопросов собрала санитарную сумку и готова была отправиться вместе с мужем.

Через некоторое время четверо вышли из дома, Абай с Бай-магамбетом поехали в верхний жатак, чтобы с лошадьми переплыть Иртыш на пароме Сеила, а Павловы спустились вниз, к излучине, и там кратчайшим путем, на малой местной переправе, поплыли к Затону.

В доме Абена они увидели следы вчерашнего побоища, нашли раненых людей. Павлов оставил с ними Александру Яковлевну, а сам быстрее отправился пешком к центру города, чтобы по просьбе Абая найти Абиша.

В Затоне у Александры Яковлевны был хороший знакомый, фельдшер Дмитрий Артемович Девяткин, с которым она еще до эпидемии холеры работала вместе в семипалатинской городской больнице. Родившийся и выросший в Семипалатинске, среди казахов, он был их всеобщим любимцем за свой ровный, добродушный характер, к тому же готовность всегда помочь и, в особенности, свободная казахская речь располагали к нему местное население.

Приступив к перевязке раненых, Александра Яковлевна отправила соседку Абена, Марфу, за фельдшером Девяткиным. Марфа была женою слесаря Захара Ивановича, друга Павлова. Марфа поздно узнала о беде, случившейся в доме Айши, с которою издавна дружила, и теперь, отправленная за фельдшером, – несмотря на свой почтенный возраст, подобрала юбки и понеслась, как юная девочка.

Александра Яковлевна с помощью Девяткина обработала раны и перевязала всех раненых, привела в чувство самого Абена, у которого разбита была голова. Затем Девяткин, как местный фельдшер, составил общий акт об избиении налетчиками семьи Абена, чтобы приобщить этот документ к судебному разбирательству над арестованными уже Даиром и Корабаем.

Пока жена помогала раненым, Федор Иванович, находясь в доме Данияра, в присутствии Магрипы и Афтап правил прошение от имени Макен, написанное Абишем. Впоследствии это прошение, набело переписанное рукою Абиша, было передано председателю окружного суда через Маковецкого.

По совету Абая, в дополнение к заявлениям Абиша написали свои заявления в окружной суд лодочники-паромщики во главе с Сеилом, а также и большая группа затонских грузчиков, руководимая Сеитом и Абеном. Последним помог написать документ затонский житель Марков, ссыльный студент. С его помощью удалось привести в документе убедительные доказательства того, что некий бай из степи, Даир, а также его городские сообщники Корабай и Дондагул не только совершили среди бела дня вооруженное нападение, стоившее крови многих невинных жертв, – но имели намерение совершить самосуд и казнить беглецов. Заявление подписали грузчики из Затона и другие его жители, видевшие разбойный налет: рабочие кожевенного завода, пимокаты из шерстобитки. И документ вовремя поступил к закрытому заседанию суда.

Теперь исковых заявлений и разных свидетельств, поданных за Макен, собралось в канцелярии несравнимо больше, чем бумаг от Оразбая и мусульманского духовенства. К тому же свидетельства от заявительницы были для суда более убедительными, ибо содержали подлинные факты и медицинские документы о совершенном насилии. Заявления же имамов городских мечетей и городских богачей, ревнителей шариата и законов адата, юридической силы не имели.