Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 33 страниц)

– Таксыр³⁹39
  Таксыр – ваше святейшество.


[Закрыть], хазрет! – хором заговорили Корабай и Отарбай. -Мы пришли к вам с жалобой. Хотим изложить свою мольбу от имени жителей махаллы.

По их общему уговору, теперь получалось, будто это они сами пришли к имаму, чтобы испросить его мнение, а муэдзина Самурата, слепого кари, халфе Шарифжана – всех их просто привели с собой.

Разговор начал Отарбай. Он стоял над низкорослым имамом, согнувшись, приблизив сверху к нему свое лицо, тряся над ним длинной, несуразно торчащей бородой. Проговорил густым басом:

– Уа, хазрет! Люди махаллы послали меня к вам. Вон, глядите, за забором стоят еще человек десять. Как истинные последователи Мухаммеда мы пришли узнать ваше мнение. Будут ли, наконец, сказаны слова спасения, слова заботы о ближнем, слова наставников против этой напасти, свалившейся на голову мусульман, против этой проклятой холеры? Что вы нам скажете, хазрет, какие меры принять людям?

Тотчас подхватил Корабай, продолжил своим глухим голосом:

– Сказано ведь: если корабль попадет в шторм, мореплавателям грозит погибель, то они спасаются не только молитвами, но и жертвоприношениями. Что вам известно об этом?

Опять заговорил Отарбай, потрясая своей черной бородой:

– Ваш покойный дед Акишан был настоящим святым. Как известно, в подобных обстоятельствах он советовал пойти на безжалостное жертвоприношение. Когда на город напали сыпной тиф и оспа, он высказался именно так. Вот, и пришли мы к вам за советом. Святой хазрет, подскажите народу какой-нибудь выход!

Отарбай и Корабай, оба рослые, крепкие, так нависли над старым имамом с обеих сторон, что он был вынужден отступить к стене. Он не ведал, что они говорили заранее заученные слова, сам впервые слышал о подобных вещах и не решился открыто ответить.

– Баракалле, баракалле! – тем не менее, выкликнул он слова одобрения. – Жертвоприношение при тяжелых обстоятельствах, ради всех мусульман, перед нашим пророком Мухаммедом Мустафой, будет принято Всевышним и возблагодарено. В бедственные времена опустошенные души, бедные чада господни во имя своего спасения могут принять харакатилдур⁴⁰40
  Харакатилдур – принимать меры спасения.


[Закрыть]. Аллах акбар! Да исполнятся ваши благие намерения, правоверные!

Сказав все это, имам воздел руки к небу и провел ладонями по лицу.

Отарбай и Корабай оторопели от туманных слов имама, даже и не сообразив, что сказать в ответ. Хазрет повернулся и пошел, все еще поглаживая лицо, оставив невежественных торговцев стоять у стены мечети, слушать, как он стучит своим длинным посохом и шуршит маленькими кебисами по камешкам, рассыпанным во дворе.

Когда хазрет удалился за ограду, к оставшимся подскочили те самые «человек десять», о которых торговцы говорили имаму. Теперь они всей толпой окружили муэдзина Самурата, слепого кари, халфе Шарибжана и Самата. Один из них нетерпеливым, грубым голосом спросил:

– Ну и что? Какой же совет он дал?

Халфе Самат, высокорослый ишан с длинной черной бородой, не висящей на груди, но торчащей, как палка, далеко вперед от подбородка, немедленно пояснил слова хазрета, четко выговаривая слова, чтобы все его хорошо поняли:

– Слушайте же, да примите с благословением! Вы пришли за советом, вы его получили. У стены сего храма веры вы называли имя святого хазрета Акишана, отошедшего на небеса, и получили благословение на все свои деяния, – именем Аллаха, из уст величайшего Садыр-Акзама, от самого уважаемого учителя веры в наше городе. С этого времени ни одна живая душа не посмеет порицать вас за деяния, совершенные по совету вашего наставника, высочайшего хазрета факиха. Что сказал хазрет, то все верно. И кончено! Теперь все в ваших руках.

Остальные служители Аллаха, стоявшие здесь вкруг, лишь молча кивнули головами. Похоже, что двое торговцев, больших любителей вершить суды собственными руками, теперь получили полное одобрение замышленного ими дела. Корабай, известный к тому же своей тупостью, сказал недовольным голосом:

– Говорите открыто. Я что-то не совсем уяснил сказанное!

Муэдзин Самурат, привыкший говорить с торговцами, не понимающими языка мулл, истолковал сказанное хазретом, только теперь уже более просто, терпеливо выговаривая казахские слова:

– Он сказал: чтобы избежать напасти, люди должны пойти на любую жертву. Каким бы драгоценным ни было жертвоприношение, они должны решиться на это. И заслужат за сей поступок только милость Божью. Разве не об этом поведал хазрет? Кари, скажите и вы!

Слепой кари тотчас согласился с муэдзином, заговорив на удивление бойко:

– Хазрет принял решение, благословил. Теперь идите, приступайте к исполнению святого дела!

...В последние дни Сармолла пребывал в самом хорошем, спокойном расположении духа. Подбадривая себя, он порой вслух произносил несколько слов на фарси, от которых у него еще больше поднималось настроение:

– Хоб, хоб аст, бисияр хоб аст!⁴¹41
  Хоб, хоб аст, бисияр хоб аст! – Хорошо, хорошо получается. Прекрасно!


[Закрыть]

Все, что он хотел сказать – сказал, все, что замыслил – сделал. Его отпихнули в сторону, а он навлек на своих обидчиков людскую немилость, пусть и понесут они заслуженное наказание – не только слепой кари, муэдзин Самурат, халфе Шариф-жан, но и сам ишан, старый хазрет...

Именно это и грело душу Сармоллы больше всего: даже хаз-рет в последние недели остается без всякого заработка.

– Так им и надо, – еще раз вслух произнес Сармолла. – Пусть так и будет дальше. Хоб, хоб аст!

Раз вечером, сотворив намаз, он собирался испить чаю в кругу семьи, но прежде хотел совершить одно необходимое дело. Надевая в прихожей легкий, тонкий чапан и натягивая на ноги кебисы, он позвал своих дочерей:

– Эй, доченьки! Бибисара, Асма! Скажите матери, пусть ставит самовар. А я пока схожу к брадобрею.

Две худенькие, высокие девушки, пятнадцатилетняя Асма и семнадцатилетняя Бибисара, отозвались немедленно, бегом кидаясь из дальней комнаты к отцу.

– Самовар сейчас разожжем, только возвращайтесь скорее! – крикнула Асма, а Бибисара с лампой в руках посветила отцу на лестнице, когда он спускался с верхнего этажа. Девушки с почтением проводили его, зная, что он скоро вернется домой.

Они возвратились к матери, поставили самовар. На кухню принесли круглый стол. Однако самовар давно уже закипел, но отец все не шел. Подбрасывая уголь, чтобы вода не остыла, они еще долго ждали отца. Чем дольше ждали, тем больше удивлялись, прислушиваясь к каждому звуку, делились свои догадками:

– Видимо, пошел в мечеть. – говорила Бибисара.

– Или брадобрей оставил на ужин у себя. – предполагала Асма.

– А может статься, кто-то умер, и его позвали на жаназа. -вслух размышляла их мать.

Так, сидя на кухне, они перебрали все возможные причины, обстоятельства, которые могли задержать хозяина в столь поздний час. Кончился керосин в лампе, настала полночь. Пора бы и спать... Но время шло, отец не возвращался, и девушки вдруг начали плакать. Мать сидела с мрачным, серым лицом, ничего не говоря, лишь тихо охая от каких-то своих тревожных дум.

Давно перевалило за полночь. Мать и дочери не спали, они тихо лежали с потухшей лампой, чувствуя большую беду. Под утро они уже знали: с Сармоллой случилось несчастье.

В комнате стало медленно светлеть, где-то вдали послышались первые крики петухов. Не вернулся, не пришел отец! Словно исчез во мраке.

То, что на самом деле произошло с Сармоллой, которого так ждали, держа горячим самовар, две дочери и жена, было настолько страшным, что даже не могло прийти им на ум.

Цирюльня стояла за главной мечетью, в четырех кварталах от дома Сармоллы. Он вышел засветло и спокойно, никого не встретив по дороге, дошел до дома брадобрея. Памятуя о том, что к вечернему чаю уже поставлен самовар, жена и дочери ждут его, Сармолла не стал по обыкновению долго болтать с брадобреем. Тот побрил ему голову, Сармолла попросил еще и бороду подправить, расчесать. Борода его была красивая, ухоженная, он всегда стриг ее на мусульманский манер, как это предписано в священном писании книги «Мухтасар». Поблагодарив хозяина дома, он вышел на улицу.

Похоже, он все же надолго задержался у брадобрея, поскольку в городе уже стояла непроглядная безлунная тьма. Он шел по неосвещенным улицам, и боковые переулки зияли полной чернотой. Вот и улица, что вела прямо к его дому. Сар-молла шел вдоль хорошо знакомого забора мечети, огибая ее с восточной стороны. Стоило миновать лишь один перекресток, и он увидит огни своего домика под серой крышей. Вот и дерево, большое, развесистое, стоящее сразу за перекрестком, под этим деревом он проходил, наверное, тысячи раз.

Внезапно, как раз из густой тени этого дерева, выскочили двое и сразу набросились на него.

– Уай, братья, кто вы? Постойте! – только и успел воскликнуть Сармолла, как град ударов посыпался на него со всех сторон.

Закрывая обеими руками голову, краем глаза он увидел, как с угла ограды мечети к нему бросились еще трое с короткими дубинками в руках. Пятеро взяли его вкруг и били, били, куда попало, выкрикивая арабские слова, будто бы это были какие-то молящиеся суфии:

– Астапыралла!

– Субханалла!

– Ла илаха илля-ллах!

У Сармоллы и попытки не было оказывать сопротивление. Несколько тяжелых ударов сразу свалили его с ног. Тут на голову лежащего человека с силой обрушился шокпар, следом – тяжелая дубинка. Вдруг в темноте он увидел чью-то руку с занесенным кинжалом...

Больше глаза его ничего не видели, лишь услышал он имя Аллаха, которое постоянно выкрикивали нападавшие. Один ударил его кинжалом в грудь, другой полоснул лезвием по горлу. Из-под бороды, только что аккуратно побритой и расчесанной, хлынула кровь.

Страшную весть о смерти Сармоллы принес народу, собравшемуся в мечети на утренний намаз, не кто иной, как Корабай. Объявили же об этом уже после намаза, обратившись с речами с минбера последовательно трое: муэдзин Самурат, слепой кари, халфе Самат. Они будто рассказывали некую легенду, хотя событие произошло всего несколько часов назад.

Суть этой новоявленной легенды трактовалась следующим образом. Сармолла был благородным человеком, почти святым, прекрасным духовным учителем мусульман. Убили же его сами люди, простые горожане, но весьма верные мусульмане. Они поступили так, чтобы избавить народ от страшной напасти, от холеры, потому что для этого надо было принести в жертву какого-то хорошего человека. По законам шариата, человек, умерший такой смертью, – суть то же самое, что и шахид⁴²42
  Шахид – человек, принявший смерть за веру.


[Закрыть]. Убийц не считают виновниками, не называют грешниками – просто одного хорошего человека убили другие хорошие люди.

Ведь есть такой древний обычай. Если корабль попадет в страшный шторм, окажется в море среди огромных волн, над людьми нависнет смертельная опасность, то ради спасения всех они жертвуют одним очень хорошим человеком, выбрасывая его за борт.

Об этом написано в сочинениях мудрецов прошлых времен. Вот и погибель Сармоллы следует принимать именно таким образом, в виде жертвы, пусть все его родные, близкие, друзья, все его ученики воспримут ее так и только так. Иначе нельзя будет похоронить покойника как шахида, отпустить ему все грехи, и он не сможет предстать перед всемогущим Аллахом в облике праведника...

Наряду с этой скороспелой легендой появилась и быстро стала расползаться по махаллам еще одна идея. Раз Сармолла пролил свою кровь ради мусульман, если он признается истинным шахидом, то и хоронить его надо в окровавленной одежде, с немытой раной на теле. Пусть он отправится на суд Божий в том самом виде, в котором и принес свою жертву.

Некоторые слухи исходили от якобы очевидцев страшного происшествия. Убийство свершилось с именем пророка на устах, прямо под стенами главной мечети. Убийцы были с чалмами на головах, с таспихами в руках, с тахлилой⁴³43
  Тахлила – молитва.


[Закрыть] на устах. Это не простое преступление, оно имеет под собой глубокие религиозные причины, – совершенно иное, чем обыкновенное душегубство.

Шахидом, по писанию, становится не только тот, кто убьет врага мусульман, но и тот, кто сам будет принесен в жертву. Убей врага, стань шахидом, попади в рай! Пусть тебя обойдут

стороной месть и наказание, проклятие и гнев. На том свете ты обнимешь райскую деву, будешь пить родниковую воду, станешь достойным обитателем всех семи райских кущ... Теперь же шахидом стал и Сармолла, и в этом ему, шокпаром и кинжалом, помогли правоверные мусульмане.

Все эти обстоятельства и пытались растолковать муллы, собравшиеся вокруг дома убиенного. Следствием убийства вполне мог стать некий возмущенный пожар душ – горе сородичей, гнев соседей, мирных жителей махаллы. Эти-то, уже явно вспыхнувшие угли и старались засыпать песком ханжеских слов муллы с четками в руках, пригасить уже горячие огоньки своими благопристойными чалмами. Халфе, кари, другие вероучители с самого утра, уже в который раз разъясняли глубинную суть происшествия жене, дочерям Сармоллы, наивным и кротким женщинам, сходящим с ума от горя.

Они окружили жилище покойного, сидели у ворот двора, у двери маленького домика, заглядывали даже в загон, где стоял худющий сивый конь Сармоллы. Им непременно хотелось заглушить голоса плачущих женщин, и они намеренно громко повторяли:

– Сармолла – настоящий шахид, душа его уже в раю.

– Не плачьте, бедные создания! Подобная смерть требует особой сдержанности в плачах, спокойствия. Не противьтесь воле Аллаха.

– Только любимый Аллахом раб удостаивается такой чести.

– Нет более почетной смерти, чем эта.

– А вот если будете плакать, стенать и печалиться, то наш герой примет в загробном мире самые страшные мучения.

Порой муллы замолкали ненадолго, но стоило плачущей жене Сармоллы или его дочерям, Бибисаре, Асме, выйти за чем-то из дома, как они поднимались на ноги и то по-книжному, то по-казахски продолжали талдычить свои речи. Прибыл сюда, с самыми благими намерениями, и старый хазрет. Он прошел, стуча своим посохом, в дом и высказал домочадцам свои утешения, не забыв и о некоторых наставлениях.

Так, жаназа надо провести как можно скорее, покойного не нужно обмывать, не следует даже менять его одежду, да и саван, к счастью, не потребуется...

Муллы стремились как можно скорее проводить покойного, для чего не жалели сил, были готовы по-всякому угодить и пособить предстоящим похоронам.

Веская причина столь скорых похорон нашлась в самих законах ислама. Слепой кари первым провозгласил эту истину:

– Сегодня пятница. Покойника следует предать земле именно в пятничный день.

Эти слова подхватили и остальные служители мечети, повторяя их и в доме, и во дворе, и на улице, не переставая твердить:

– По законам ислама надо похоронить быстро.

Меж тем разговоры мулл продолжались, уже чаще с поправкой на особенный день смерти Сармоллы:

– Смерть посетила его в ночь с четверга на пятницу, что есть доказательство праведности этого шахида.

– Умереть так и в такое время пожелал бы любой правоверный.

– Наш благочестивый дамулла предстанет перед судом Аллаха безгрешным праведником, как сказано в «Лаухаль-Махфуз».

– Молитесь, мусульмане, о том, чтобы на всех нас пала милость нашего уважаемого Сармоллы, погибшего как шахид.

– О смерти в пятницу мечтает каждый истинный мусульманин.

Муллы собрались у дома Сармоллы, словно грифы-падальщики, слетевшиеся на мертвечину, они и похожи были на этих белоголовых грифов – в своих белых чалмах.

У такой спешки были, конечно, свои причины.

Первыми о смерти Сармоллы узнали его ученики, придя к нему в дом на ежедневные занятия. Это были дети и подростки не старше пятнадцати лет, в основном из самых простых семей, дети таких бедняков, как лодочник Есбай, рыбак Ермек, ремесленник Токбай. Двое младших сыновей Дамежан также учились у Сармоллы нынешней зимой, а теперь на их месте сидели дети ее соседей. Они-то и принесли домой весть о смерти учителя, рассказали родителям, не прекращая плакать:

– Убили сегодня Сармоллу, перерезали горло.

Весть разнеслась по всем окрестным домам на берегу реки, где жили главным образом лодочники-перевозчики, работающие и на отдыхе, уже весьма пожилые. Все сразу вспомнили слова, сказанными покойным на недавней хутпе...

Произнеся проповедь один раз, Сармолла больше не выступал ни с какими речами, да и вообще не показывался на людях, никуда не ходил – лишь занимался с учениками у себя дома. Все, однако, хорошо понимали, что его поступок многого стоит: он будто бы раскрыл глаза на колдовские чары вероучителей, на глубокие тайны всех их древних книг, написанных на чужом языке. Его речь была словно молния, обрушенная с небес на мулл, будто в наказание за все их мелкие грешки.

И Сармолла победил! Городской люд поверил ему, тотчас отвернувшись от имама, мулл, перестав приглашать их на жа-наза и хатым. Сейчас, после гибели Сармоллы, обо всем этом говорили не какие-то отдельные люди, семьи, но и жители целых улиц, в конечном итоге – вся махалла. Простой народ ни на йоту не сомневался в истинных причинах убийства.

Будучи невольными свидетелями разговора взрослых, ученики Сармоллы ходили по слободке все вместе, оглашая улицы плачем по убиенному учителю. На перекрестке им встретились пожилые лодочники Сеил и Есбай, идущие с реки. Один нес на плече багор, другой – лопату.

– Бросьте этот пустой плач! – сказал Сеил, обернувшись на ходу. – В таких делах есть только одно средство. Найдите Ме-трея и Симона. Идите прямиком к ним и скажите: убили человека, нашего муллу, помогите найти убийц.

Метрей и Симон, о которых говорил Сеил, были глазами и ушами пристава, «охотниками», как их величали казахи, попросту говоря – полицейскими городского округа по эту сторону реки. С длинными желтыми саблями, висевшими на заплечных ремнях, молчаливые, с угрюмыми лицами, они изо дня в день обходили улицы головного жатака, и найти их было никак не трудно.

Так, вняв совету Сеила, пробежав несколько кварталов, ученики Сармоллы и наткнулись на них в одном переулке, обступили «охотников» и наперебой рассказали о том жутком событии, что произошло ночью с их учителем.

Услышав эту весть, полицейские пришли в дом Сармоллы, внимательно осмотрели труп, затем доложили о происшествии в конторе пристава.

Пристав Смирнов, «забедейши», служивший в чине подполковника, был человеком среднего роста, худощавым, носил остроконечную бородку и большие усы. На своем месте он прослыл деловым, расторопным служакой. Разумеется, он не мог оставить без последствий убийство и немедленно доложил начальству о том, что в слободке сегодня пролилась кровь... Это было редкое, особо тяжкое преступление для здешних мест. За семь лет службы на своем участке ему еще ни разу не приходилось заниматься убийством, а уж тем более о насильственной смерти магометанского священника он и вообще никогда не слыхивал.

Подполковник не очень-то разбирался в религиозной иерархии мусульман, понимая лишь то, что убитый мулла был служителем мечети. Считая по-православному, служителем может быть и дьякон, и поп, и протопоп. Убийство людей такого сана представлялось ему деянием, совершенно немыслимым. Быстро вызвав следователя и врача, он тотчас послал их в дом Сармоллы.

В этом-то и были истинные причины спешки, с которой вероучители намеревались похоронить Сармоллу. Вся их беготня и суета, этот гам, издали сливавшийся в сплошное воронье карканье, начались именно после того, как в доме появились полицейские, затем – следователь и врач.

Они попросили всех выйти из комнаты и тщательно осмотрели тело. Составив акт, снова натянули на труп одежды в пятнах засохшей крови.

Едва увидев служителей порядка, Шарифжан и Самат кинулись в мечеть и, поторопив хазрета, спешно возвели Сармоллу в шахиды. Слепой кари, присутствовавший при обряде, тут же вернулся в дом Сармоллы и возвестил о явлении нового мученика, а также о том, что его следует похоронить немедленно, в пятницу. Хоронить в пятницу – это требование религии. По решению мусульманского общества, нет наказания убийцам. Это была воля народа, его отдали в жертву за всех людей, поэтому никто не имеет права участвовать в обряде похорон, кроме мусульман, близких покойному шахиду.

На жаназа пригласили влиятельных баев, известных торговцев головной махаллы, таких как войлочник Сейсеке, мясник Касен, лавочники Жакып, Отарбай. Был приглашен также и Оразбай. Во имя шариата, вся эта толпа быстро снесла Сар-моллу на мусульманское кладбище...

Вскоре начались события, которых никто не мог ожидать. Какие-то люди подстерегли халфе Шарифжана, когда он вечером возвращался с намаза ястау. В сумерках с его головы сбили чалму, сломали два зуба, в кровь разбили лицо. Вскоре кто-то бросил несколько камней в окна халфе Самата, насмерть перепугав его домочадцев. На следующую ночь над махаллой поднялся к небу столб огня: это горела крыша дома муэдзина Са-мурата, та самая, что он построил недавно – и краска не успела засохнуть. Все знали, на какие деньги справлена эта зеленая крыша.

Тем временем «охотники» Метрей и Симон, по приказу пристава, принялись с утра до вечера допрашивать халфе Шариф-жана, слепого кари, муэдзина Самурата, вновь и вновь брали дознания с торговцев Отарбая, Корабая.

Вести о том, что в контору пристава таскают служителей религии и городских баев, быстро разлетелись не только по эту сторону, но и дошли до Большого Семипалатинска, Затона, Жо-ламана, Ожерке, вышли и за пределы города, достигли степи, ближайших аулов...

По вызову пристава, как сторонние свидетели, в конторе слободки побывали самые простые горожане, такие, как Сеил, Ербол. Множество и других жителей города самого разного состояния также перебывали в эти дни у чиновника, заведующего управлением слободки.

Вдруг случилось неслыханное: служителя мечети, вероучителя, к тому же недавнего погорельца, муэдзина Самурата – посадили в каталажку. Прослышав о том, перепуганный слепой кари в тот же вечер оседлал коня, помчался к хазрету, халфе и поднял их с постели, также смертельно напугав.

Договорились о том, что ради ислама, ради истины они все вместе должны как-то противостоять приставу, властям. Сообщили об этом и крупнейшим баям города, заставив всю ночь скакать по темным улицам халфе Шарифжана и Самата.

Прошло несколько дней. От имамов всех семи мечетей Семипалатинска, именитых баев в различные конторы пришли приговоры. Бумаги были составлены точно, грамотно, поскольку к этому делу привлекли своих, давно купленных, самых расторопных адвокатов и толмачей.

Целую неделю после смерти Сармоллы в городе стояла суматоха, на улицах не смолкали разговоры, из дома в дом ходили самые невообразимые сплетни. В конечном итоге, зло, совершенное один раз, злом и закончилось.

Неожиданно в контору к «забедейши» приехали главный полицмейстер и городской голова. Люди слышали, что во время их недолгого визита в здании управы стоял громкий грозный крик. В тот же день пристав закрыл начатое дело и отпустил муэдзина Самурата. Имам, халфе и городские торговцы также обрели душевный покой...

Кто знает, сколько аккуйрыка⁴⁴44
  Аккуйрык – сотенная купюра того времени, как ее называли казахи.


[Закрыть] вручили чиновникам, от полицмейстера до пристава Смирнова, следователя Зенкова? Сколько его получили имамы с той стороны, посодействовавшие своими приговорами?

Пристав и следователь не сомневались в том, кто совершил это убийство и почему, но, тем не менее, убийц отпустили с миром. Было произнесено множество оправдательных аргументов.

Коль уж магометанская вера не запрещена, а такое деяние разрешено их шариатом, то и запретить его никак нельзя. Сие есть деяние простого люда, совершенное им в столь опасное для него время, ради спасения от эпидемии холеры. Глупое деяние невежественного люда, во имя избавления от напасти. В российских законах не предусмотрено наказание за подобное деяние. Это даже и не преступление вовсе, а постулат исламской религии.

– А потому, нет и виновных! – вынесли свое решение власть предержащие.

Так и осталась смерть Сармоллы безо всяких последствий, протесты его защитников постепенно затихли, да и само преступление забылось и кануло в небытие.

Утихомирились и таинственные мстители, методично и молча наказывающие мулл за Сармоллу, будто обрушивая на них невидимую десницу народного гнева. От последней их дерзкой выходки пострадал слепой кари.

Как-то раз, вернувшись с той стороны в дом Кумаша, Абай услышал от его домочадцев такую новость. После ночного намаза, именно в тот час ночи, когда убили Сармоллу, слепой кари возвращался домой. Возле его собственных ворот на него напали какие-то молчаливые люди. Дав ему несколько пинков и зуботычин, бросили его в арбу и принялись возить по спящим улицам, время от времени без единого слова избивая кулаками и пиная ногами.

Похоже, эти люди понимали, что уши слепого более чутки к человеческому голосу, чем у зрячего, потому и мучили его молча, пинали и били до полусмерти. Наконец, привезли в чью-то конюшню, связали ему руки его же чалмой, на голову напялили феску, что носил он под чалмой, и бросили кари лицом в кучу навоза. Дверь подперли снаружи поленом и удалились, столь же молча и бесшумно, как терзали и мучили.

Поняв, что его, наконец, оставили в покое, слепой кари, шаря вокруг себя, не переставая охать и стонать, попытался встать и найти выход, но на этом приключения его не закончились. В довершение всего лошадь, стоявшая в конюшне, так лягнула его копытом прямо в лоб, что он надолго потерял сознание...

Лето близилось к концу, шла последняя неделя августа. Ночи стали прохладными, днем дул нескончаемый ветер, часто лил дождь... Все вокруг говорило о близкой осени – и пасмурное небо, и внезапные заморозки, пронизывающие до костей, и переливы золотого и красного в листве густого леса Полковничьего острова.

Изменилась и жизнь городских базаров: по эту сторону пригнали со степи на продажу лошадей, коров, верблюдов, овец, большой семипалатинский базар был завален горами арбузов и дынь. Их везли на многочисленных подводах и арбах с бахчей Белагаша, что стоял на опушке соснового бора, из станиц Актас, Глухов, Степной, располагавшихся ниже по Иртышу, а также с верхних поселений – Ожерке, Секленке. Крестьянские обозы как с пшеницей, так и уже смолотой мукой заполонили городские базары по обоим берегам реки.

Воды Иртыша помутнели от обложных дождей, что несли со степи длинные кочевья черных туч. Если дождь на время уходил куда-то в пойменные дали, то на город нападал густой туман, а затем его разгоняла еще более злая напасть – неистовый ветер, который хозяйничал на улицах, а пыльные улицы Семипалатинска после дождей превратились в медленные грязевые потоки... Мало кто теперь ходил по городу без особой нужды – по этой болотистой грязи, под этим серым небом, порой два-три дня державшим свой ровный свинцовый цвет.

И отступила, наконец, холера. Явное ослабление эпидемии было замечено спустя две недели после смерти Сармол-лы, когда и разговоры вокруг убийства почти прекратились. Однако муллы сами подняли эту тему вновь. Абай понимал отступление болезни как вполне естественное явление, но слухи, исходящие от мулл, были совершенно иными. В медресе, мечетях, при больших скоплениях народа, говорилось примерно следующее.

«Мы не ошиблись: Сармолла был самым благочестивым, праведным человеком в нашем городе. Принеся в жертву именно его, люди поступили, как этого требует шариат. Пожертвовав одним достойным человеком, они спасли от верной смерти матерей-отцов, детей, всех жителей города. Кровью Сармоллы преодолена страшная напасть, обрушившаяся на голову людей. И народ поступил правильно. Великая благодарность нашим имамам.»

Удивительно, что и в конторе пристава на последних страницах дела по дознанию по поводу убийства Сармоллы были приведены подобные слова как показания последних из допрошенных мулл: «Приверженцы магометанской веры принесли в жертву Сармоллу. Теперь все видят, что это оказалось верным средством против холеры».

Мало того, кроме показаний служителей мечети, в протоколе были записаны явные слова представителей закона: «В течение двух недель прекратилась эпидемия холеры в районах Семипалатинска по обеим сторонам реки. Жертвенная смерть Сармоллы оказалась благотворной не только для магометан, но и для русского населения, также и для чиновников, сидящих в присутственных местах администрации города...»

Думая о смерти Сармоллы, слыша от людей все эти вести, Абай чуть ли не задыхался от гнева и возмущения. Как-то он увидел группу вероучителей, стоящих возле мечети – хазрета и мулл, которые считались духовными наставниками мусульман. Ему показалось, что перед ним куча слепых белых червей, они копошились в темноте и вони, в дерьме – гнилостные души, враги всего живого, рабы желудка, собственной алчной глотки.

Увидев их вблизи, теперь зная их черное нутро, Абай брезгливо отпрянул, отвернулся и пошел по улице прочь. Сам себе он казался беспомощным, жизнь представлялась безысходной. Пусть в степи творятся всякие зверства, они по-своему жестоки, но здесь, в городе, темнота и невежество, чудовищное насилие приобретали уже совсем немыслимые, самые изощренные формы.

Абаю казалось, что он стоит перед глухой каменной стеной, в этой стене двери чугунные, черные, наглухо закрытые, а сам он настолько обессилен и изможден, что не может сдвинуть с места засовы.

Горестные размышления обо всем этом не могли пройти бесследно: как-то вечером, испросив у Кумаша лампу, Абай уединился за круглым столом в одной из нижних просторных комнат и взялся за перо.

Он работал несколько ночей подряд, а днями ходил в глубоких размышлениях. Тяжелые думы плыли сквозь его омраченную душу, как серые облака осени. Словно обложной дождь, пролились они на бумагу, превратились в столь же невеселые стихи:

Мулла, – хоть сам две трети не поймет, -

Коран толкует сутки напролет.

Пускай копною у него чалма,

Он, как стервятник, только падаль жрет⁴⁵45
  Перевод Я. Смелякова.


[Закрыть].

Так он говорил с имамами, халфе, хазретами, их же беспощадным языком, нещадно их изобличал... Когда еще несколько других строк излилось на бумагу, Абай приободрился, даже успокоился.

Муэдзины, ишаны, хазреты, муллы

повести за собою хотят – но куда?

Вся их мудрость – чалма на пустой голове,

вся их сила – четки в руках.

Ничего, кроме этой святой пустоты

или святости ложной, пустой...

Только хищников грубый, жестокий оскал.

Только сытые лица глупцов⁴⁶46
  Перевод А. Кима.


[Закрыть].

Подошли к концу дни оразы⁴⁷47
  Ораза – мусульманский пост воздержания.


[Закрыть], когда все взрослые мусульмане постились. У городских ребятишек об эту пору была одна веселая забота. Как только наступали вечерние сумерки, у многих домов можно было видеть детей, поющих под окнами жарапа-зан – песню, которую принято распевать во время такого поста. Такое теперь происходило по всему городу, чуть ли не под каждым окном, до самого отхода жителей ко сну.

Раз под окном за спиной Абая, сидевшего в одиночестве над своими бумагами, послышался частый топот ног. Вслед за тем зазвучал жарапазан, мелодично исполняемый в три детских голоса. Первые же слова песни, никогда ранее не слыханные в городе, заставили Абая встрепенуться. Он с немым удивлением оборотился к окну, замер, слушая жарапазан, что пели дети.