Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 33 страниц)

2

Словно новую историю – дастан, что привез в Акшокы Дар-мен, его рассказ о мести Оразбаю привел Абая, Баймагамбета и Мука в самые противоречивые чувства. Этот дастан поведал Дармену Базаралы, в чей аул он ездил по делам. Молодой джигит рассказывал его с выражением удовлетворения на лице – о событиях, происшедших у тогалаков.

Рассказав суть истории, Дармен передал слово в слово то, что поведал ему напоследок Базаралы:

– Я был на седьмом небе от радости, когда стоял на вершине холма – и услышал, как в пятьсот глоток люди из рода Сак-Тогалак кричат: «Ради чести! Ради нашего джигита! Ради Абая! Ради Абая!» В жизни не любовался более приятной картиной. Пыль только поднялась до неба, когда войско понеслось на аул одноглазого зверя! Сумел-таки обрушить народ свой соил на его голову, на корню изничтожить подлую тварь! Мне стало так весело на душе, так радостно, что я даже забыл все прошлые свои беды. И болезнь, что мучила меня, как рукой сняло, и я почувствовал себя так, словно взлетел на вершину горы без единого взмаха крыльев! Не думаю, что когда-нибудь увижу лучший день, нежели этот. И если мне суждено скоро умереть, то нет у меня теперь больше никаких сожалений – вот последнее мое послание другу Абаю!

Баймагамбет и Мука принялись восторгаться старым батыром Базаралы, видя в его словах высочайший полет души этого человека... Дармен также чувствовал себя окрыленным, он смотрел в лицо Абая искрящимися глазами, чувствуя себя тем, кто принес для него радостную, даже исцеляющую – весть.

Но ничего не сказал Абай в ответ – лишь спокойно выслушал своего ученика. На его серьезном лице отражалось глубокое раздумье.

Позже, на закате солнца, оставив своих друзей-домочадцев, он вышел из юрты и, неторопливо ступая, медленно поднялся на вершину ближайшего холма. Этот высокий желтый холм назывался Ортен: отсюда просматривалось, раскрывшись по всей широте, небольшое осеннее пастбище.

Солнце повисло над землей на длину аркана. С вершины холма были хорошо видны горы, долины, не только давно знакомые Абаю своими очертаниями издали, но также исхоженные им вдоль и поперек за всю его жизнь. По левую сторону, на востоке, высились серые горы Орда, Токымтыккан, Бокай: их вершины окутывала сизая дымка. За ними, в бескрайней дали, затянувшись голубой завесой, слившись в единое целое, земля и небо тонули в густой, сплошной лазури. В плывущем мареве, где уже не было видно горизонта, будто парила над землей вершина Арката. Камень Байжана едва намечался своими извилистыми отрогами.

Прямо перед глазами, во всю ширь раскинувшегося юга, лежала всхолмленная степь, представ перед закатным солнцем вереницами своих серо-зеленых бескрайних долин, тянувшихся до самых предгорий Чингиза, а там уже возрастали огромные горы, с детства известные Абаю, милые душе долины, ущелья, овраги, высокие пригорки с зимовьями, стойбищами многочисленных родов. Там выделялись отдельные вершины – далекий пик Борли, ближний Кан, скалы Караши, горы Туйе-оркеш, Токпамбет, чьи названия ласкали слух. Далее за ними – величественная гора Карашокы, где обитали его сородичи, ближе – Кыдыр, со своими слоенными плоскими скалами, разбросанными по склонам... Далеко на востоке поднимались две вершины Шуная, несколько ниже – великолепная гора Догалан со стесанным отвесным краем. А еще ниже, начинаясь у подошвы Туйеоркеша и Караула, расстилается светлая безграничная степь.

Над ровной синей степью, покоившейся в безмолвной тиши, горы Шунай, Догалан и Орда показались Абаю тремя громадными кораблями, а степь сама – бескрайним морем в час полной тишины. Отдельные зеленые холмы взгорья представлялись маленькими корабликами, плывущими по этому морю.

В старых сказках говорилось о таинственных миражах, которые порой видел в степи одинокий путник. То был неподвижный, дремлющий в мертвом безмолвии, бездушный и бескрайний мир. Его наполняли видения – звери и люди, словно застывшие в камне, руины древних городов, остовы кораблей на дне моря. Таким удивительным, загадочным миражом и казался сейчас Абаю мир, которым он любовался на закате.

Прохладный вечерний ветер подул со стороны Чингиза, охладил лоб и плечи, словно огладив его всего своим нежным дуновением, и приятная истома разлилась по телу. Абай распахнул ворот, расстегнул рубашку по всей длине, открыл чапан и подставил грудь степной свежести.

– Надо же, какой добрый ветерок! – пробормотал он и улыбнулся, будто приветствуя это тихое природное явление.

И вот уже кажется ему, что это и не ветерок вовсе, а чистая родниковая вода, что ласкает его лицо, шею и руки, нежно струится вокруг, будто он сам купается в горной реке.

Долго стоял Абай, окидывая взглядом простор своей родины, все ее изгибы и закоулки, живущие и здесь, перед глазами, и глубоко в его душе.

Все ниже клонилось солнце, все больше менялся мир. Высокая вершина Караула, возвышенности Колькайнара теперь стали гораздо резче очертаниями в пологих лучах заката. Их привычный серый окрас сменился оранжевым и золотистым, скалы заблистали во всей своей новой красе.

А вот цепи холмов Кыдыра, особенно северные склоны Шу-ная, уже скрытые тенью, кажутся миром иным, символом холода и заката, последних часов самой жизни, словно отражают в себе прошлое, мрачную пору ушедших лет... Эти вершины на западе будто знают нечто, неведомое светлым скалам Караула и Колькайнара, что купаются в живительных солнечных лучах.

То были горы недоверия, подозрения. Горы печали и горести. Но вот и светлые вершины стали потихоньку обволакиваться тенью, все больше стало тьмы, все меньше – света, будто лицо мира покрывалось морщинами старости, тенью смерти. Все это было, как борьба удачи и несчастья, как жизнь сама. Вечер брал верх, что естественно. Все гуще становились ночные тени, все призрачней – свет.

Все выглядело так, как сам Абай сказал когда-то: «Наступят сумерки моей души печальной.» Лишь тоненькая кромка легкой позолоты лежала теперь по краю далекой горной гряды. Громадная тень гор поглотила и мелкие холмы предгорий. Все окрасилось в единый цвет, окружающий мир стал враждебным и диким. Даже легкий прохладный ветерок превратился в знобящий, колючий поток холода.

И в этот миг Абай посмотрел окрест каким-то новым взглядом: он увидел перед собой не степь, а саму свою жизнь. Эти горные цепи, тянувшиеся за горизонт, дальние ущелья со скалами наподобие верблюжьих горбов, река Караул, река Балпан – все это казалось ему страницами книги, на коих был записан его долгий, извилистый жизненный путь.

Все здесь открывало какие-то воспоминания – печали и тяжкие переживания, мытарства, коварные деяния врагов, толкаясь, теснясь, долгой вереницей проходили люди, которых уже нет ни в памяти, ни в жизни, вспыхивали, словно освещенные молнией, картины жизни...

Родная земля, оказывается, самый откровенный, искренний и полнокровный собеседник: она ясно и красноречиво поведала ему о давних, уже почти забытых вехах его жизни. Странная мысль пришла ему в голову. Вспомнив только что виденные им здесь волшебные корабли древних эпох на поверхности дивного моря, он подумал: а что, если здесь, в недрах этих гор, и в самом деле скрыта некая волшебная сила, непонятная нынешним созданиям, удивительная тайна? Ведь увидел же я историю своей жизни! А если и вся история человечества записана, словно тайными знаками, в этих скалах и ущельях, каменных глыбах и водопадах? И скрывают эти горы свою тайну потому лишь, что мир, задыхающийся под тяжкой злобой дня сегодняшней эпохи, не в состоянии пока ее понять? Но придет время, и проснется великая сила, дремлющая здесь, застыв в оцепенении, словно города из древних сказок.

О, увидеть бы тот мир, ту эпоху! Даже если и не суждено будет жить там, глянуть бы, как в щелочку одним глазом: отсюда -туда. Неужто такое невозможно? Может быть, хоть как-нибудь – чудесным путем искусства, поэзии.

Что еще может дойти до того времени из этой поры? Безусловно, эти горы, застывшая лава, дойдут до той поры неизменными, и будут так же радовать взоры грядущих людей. Ну а человек?

Абай помрачнел, подумав об этом, и мурашки пробежали по его спине. Другие люди заполнят этот безмолвный мир, ни одного из ныне живущих не останется в нем через каких-нибудь сто лет.

Исчезнет весь его народ, существующий сейчас, во времена, полные всяких бед стихийных и людских напастей. Не живет этот немногочисленный кочевой народ, а мучается. Он темен, невежествен, и правят им черные, чудовищные силы тяжелой мглы. Нет будущего у такого мрака, он должен остаться в прошлом. А что же – в будущем будет как-то иначе?

Умереть бы сейчас, лечь бы где-нибудь в этих горах и раствориться в них, – и только ради того, чтобы потом, очнувшись, хотя бы на мгновение увидеть будущее, чтобы убедиться, что все его мечты и старания сделать мир лучше были не зря...

«А если и вправду умереть? – вдруг подумал он трезво, с леденящим холодком в душе. – Кажется, жизненный путь уже на исходе. Может быть, уже достаточно жить?»

Такая мысль пришла к нему впервые за всю его жизнь. Но желал он себе не просто смерти человеческой, а ее как избавления себя от этого постоянного зрелища – неизбывных страданий вокруг, ужасов, которые измучили людей, он хотел отделить себя от этой жизни, и саму эту жизнь – отделить от себя, отлететь от нее!

Думая обо всем этом, Абай вернулся к вопросу, который только что задал самому себе.

Природа, безусловно, вечна, мироздание вместе со всеми этими горами, носящими величавые названия – Чингиз, Шунай, Караул, Балпан, Акадыр, Орда – перейдет в грядущую эпоху. А что передадут туда, в далекое будущее, люди, живущие ныне среди этих гор? Какие свойства унаследует народ – самые благородные или самые темные?

Задав себе этот вопрос, Абай чуть улыбнулся, что значило: он знает ответ. «Нет у меня другой мечты», – сказал Базаралы, и это были слова, исходящие из самой глубины его души. Теперь же Дармен принес весть: по кличу благородного Базаралы поднялся народ и смел коварного злодея, словно неистовый снежный буран.

Отцы и деды Абая – Кунанбай, Оскенбай, Иргизбай – они ли доподлинно родные ему? Народ его породил, вот истинный отец его. Народ и вскормил – вот истинная мать. Разве не сможет этот народ посеять семена, что станут в будущем плодами благих деяний?

С такими мыслями, надеждами, Абай сошел с вершины холма и в сумерках вернулся в аул.

Неторопливо шагая по дороге, он все еще был во власти собственных размышлений. Он словно завел разговор с неким мудрецом из будущего, которое столь волновало его. Чем дольше он думал об этом, тем пуще волновался...

Возможно, все, что ни скажет Абай, будет для того мудреца сплошной загадкой. Чтобы понять гостя столетней давности, тому понадобятся немалые усилия. Поймет ли он, что гость из прошлого сражался с толпой невежд, бегал по темной степи с крошечным светочем в руке. Легко ли будет тому, дальнему человеку, чей взор наполнен горним светом, различить этот мизерный огонь в запредельном прошлом Арки?

– Восприми, узнай, найди меня и вспомни! – шептали губы Абая, когда он подходил к дому, и это было все, что осталось от размышлений на холме, ибо в душу его уже стучались стихи.

– Зажги лампу! – коротко попросил он Айгерим, торопливо войдя в дом.

Горячая волна накрыла его с головой, слова слетались, взбудоражив душу. Абай открыл шкапчик у изголовья кровати, дверца, украшенная костью, тонко скрипнула, матово поблескивая перламутром в мягко мерцавшем пламени. Абай быстро присел за свой круглый стол, и рука его побежала над листом бумаги, отбрасывая тень на его белое поле.

Стихи были новые, неожиданные, будто и впрямь навеянные беседой с грядущим мудрецом. Так родилось впоследствии известное стихотворение поэта, который был сейчас в полном расцвете своего мастерства.

Меня по шороху моей души

В своей душе узнаешь ты, грядущий...

Я тайны суть. Ты не вини меня, Что жил я здесь, во многом по-другому.

Я в одиночку отвечал на гомон

Толпы, готовой

Испепелить поэта стрелами огня...'

В этих стихах Абай впервые сказал о своей смерти: «Когда умру, в сырую землю лягу...» Но в строках, идя рядом со смертью, тут же клокотала и жизнь, звучало благое слово о посмертной тайне, послание в далекое будущее души поэта. Нет, то были не слова старца, заглянувшего в могилу, а мысль мудреца, искренне верящего в бессмертие.

Закончив стихотворение, Абай взял домбру и заиграл что-то веселое, сразу наполнив очаг теплым домовым духом уюта. Айгерим тотчас подала знак Злихе, и та принесла большой самовар, давно уже пыхтевший у печи: служанка все это время поддерживала в его топке огонь ветками таволги.

К чаепитию успел Кишкене мулла, только что возвратившийся из города. Мулла передал письмо от Магаша и Какитая: они, в свою очередь, передавали в нем привет от Павлова.

Молодые друзья Абая настоятельно приглашали его в город, приводя существенные тому причины. Оказывается, среди ка-расакалов и аксакалов Семипалатинска уже давно идут разговоры о том, что на этом сходе примут участие достойные люди самых многочисленных родов города и степи – Аргын, Караке-сек.

Начнется все с двоих – Бегеша из дальних верхних кере-ев и Ракыша из кереев низины. Эти «почитаемые», «рассудительные», «мудрые» казахи, соревнующиеся друг с другом в расторопности, деловитости, пригласят на совет нескольких известных людей из семей Матай и Сыбан рода Найман, в частности, Жумахана, близкого к хадже Серикбаю. Также причастен к этому таинственному делу некий человек от соседей Тобыкты, ближних Сыбанов, по имени Кабылан; от населения Кызылмо-ла, родов Матай, Бура – Казангап и Кангужа; от уаков с Коке-

¹ Перевод А. Кима. на, Семейтау – Серке; от населения Белагаша – расторопный краснобай, аткаминер Айтказы. Все эти люди и будут держать совет, встречаясь с городским баем Сейсеке из рода Каракесек – сватом Оразбая...

Тем временем пригласили и близких Абая, тех, кто тогда был в городе. Местом встречи избрали дом хаджи Билеубая, расположенный по эту сторону – большой, двухэтажный, с железной крышей. В четырех гостевых комнатах наверху велели от порога до тора расстелить дастарханы, вокруг них положить длинные корпе, пуховые подушки. В комнатах поставили глубокие чаши – тайжузгены, в каждой по ведру кумыса, который беспрестанно взбалтывали и подносили многочисленным гостям. Специальные крашеные желтые чашки то и дело передавались по кругу, опустошались и наполнялись вновь, а перед гостями поставили блюда, полные жирных кусков баранины, сваренных с сарбугой⁸²82
  Сарбуга – лекарственная трава.


[Закрыть].

Магаш и Какитай не поняли причины такого значительного схода, пока об этом не сообщили особо – уже после того, как все досыта наелись мяса, затем плова, вдоволь напились кумыса и вишневого сока.

Гостей попросили встать и перейти в самую большую комнату, куда вмещалось до тридцати-сорока человек. Магаша усадили на тор, объявив присутствующим, что он сын Абая, затем, усадив рядом Какитая, сказали:

– Его младший брат.

Затем на тор пригласили Шубара и Азимбая, которые с готовностью заняли места, показывая тем самым, что им хорошо известны обстоятельства этого схода. Подле них проворно уселись известные шешены родов Уак и Керей – Серке и Бегеш. Обращаясь к Магашу, они по очереди начали разговор, и вскоре Магаш и Какитай поняли, в чем суть собрания: здесь затрагивалось прошлогоднее несчастье, происшедшее с Абаем, произносились слова, которые нельзя было услышать в широком кругу. Первым заговорил Бегеш:

– Мы хотим поговорить о тяжелом происшествии, кое случилось с нашим уважаемым, дорогим Абаем-ага. Вы приходитесь детьми Абаю, нам – младшими братьями. Мы хотим поведать о своем решении только вам и через вас послать Абаю свой салем.

Бегеш на мгновенье прервался и окинул присутствующих внимательным взором.

– Посмотрите вокруг, поглядите на нас! – сказал он, обводя ладонью вокруг. – Кто мы есть? Здесь сидят самые достойные люди старшего рода Аргын, лучшие представители каракесе-ков. Есть среди них сыновья рода Керей из разных мест, джигиты рода Найман из низин, со степи. Вот рядом с вами сидит Серке. Кто они, вместе с Билеубай-хаджи, пригласившим нас за свой дастархан? Глаза ваши видят: они и есть настоящие казахи. Здесь присутствуют люди четырех славных родов Среднего жуза! А кто есть Абай? Тобыктинец. Но вместе с тем, он стал первым человеком, кто истинно возвысился над многими достойными в Среднем жузе...

– Он, как верблюд с колокольчиком, ведущий караван, он словно благодатный весенний дождь! – подхватил Серке. -Язык соловья, ноги скакуна! Караван находит покой, достигнув стойбища, спор находит решение перед судьей. Золото не станет медью, даже если вскипит на огне. Дорогой шелк не станет бязью, даже если навернешь его портянкой на ноги. Мы не желаем, чтобы кто-либо унижал достоинство Абая!

Сказав так, Серке умолк, с важным видом оглядывая гостей. В разговор вступил Айтказы:

– Я скажу за многочисленных людей степи, низин. Путь того, кто проникнут заботой о других, никогда не бывает легким. Но тяжесть, навалившаяся на плечи Абая, – дорогая тяжесть. Однако, как говорится, если не расплавишь свинец, то и не зальешь его в форму. Так и человек, наш Абай – он мучается в тяжких трудах, не ради себя, а ради людей. С заботой о людях он и бросился в огонь!

Вслед за Айтказы высказались по одному представителю от каждого рода, семьи, сказав примерно то же самое, что и он. Выслушав всех, снова заговорил Бегеш, он вещал для всех, но взоры свои обратил на Магаша.

– Магаш, голубчик! Ты хоть и молод, и, как говорится: молодость – пламя, старость – зола, но есть такие джигиты, что безошибочно находят мудрое решение в самой жестокой борьбе истин. Мы, хоть и старики, и весь Восток прошли до самого Самарканда, но знаем, что у молодой души найдутся слова, которые могут вразумить и старых людей. Вот и связываем с тобой большие надежды... Стыдно нам теперь смотреть в глаза друг другу, после того что случилось с Абаем, да и как же в глаза Старшего, Младшего жузов теперь заглянем? Решили мы наказать виновника, поставить его на колени перед Абаем. Пусть великодушно примет он наше послание! Ждем от него одобрения намерений наших. А вы, уважаемые Магаш, Каки-тай, Шубар, Азимбай, поспособствуйте тому, чтобы он дал нам свое благословление. Вот для чего и собран сегодняшний сход. Сейчас ли дадите нам ответ, или же завтра, выберите из нас одного-двух человек и скажите!

Магаш, к которому обращались все говорящие, не дал четкого ответа. Он сказал, что эти красивые слова, произнесенные замечательным шешеном, адресованы Абаю, а сам он не тот сын, что мог бы властвовать над отцом.

Не дали вразумительного ответа и другие – ни Какитай, ни Шубар с Азимбаем, хотя, как было видно, во время речей они оба подавались вперед, словно бы желая что-то сказать, но, увидев, что все взоры обращены на Магаша, прикусили языки.

Магаш, строго глянув на Шубара, который все-таки порывался что-то вставить, так сказал в завершение:

– Мы слышали ваши слова. Ответ человека, кому они были адресованы, мы почтем за долг донести до участников сегодняшнего схода.

Обратно все четверо внуков Кунанбая возвращались вместе, сидя в одной повозке. Шубар, желая показать Магашу, что он одобряет его решение, проговорил:

– Ох уж и сладкоречивы эти степные люди, какие слова звучали из их уст! Какой пестрый язык...

– И вправду, слова их словно узоры ковра! – поддакнул Азим-бай. – Истинных соловьев нам пришлось выслушать.

– Тоже мне, нашли ораторов! Истинно говорят: иной бий, когда более ничего не умеет, стихами вас умаслит.

Какитай звонко расхохотался, но Магаш, вроде только что пошутивший, не смеялся. Он был зол на Шубара и Азимбая, которые привели их на этот сход в полном неведении. Повернувшись к Шубару, он прочитал две строчки из знаменитого стихотворения Абая:

Не стану, как старые бии,

Пустые пословицы сыпать, Не стану, как ваши акыны, Песней лгать за дары.

– Что же, Шубар, забыл ты эти слова? – язвительно сказал Магаш в завершение. – Ты, как я посмотрю, сам и акын, и краснобай, и никогда не ошибешься!

– Е, когда это я ошибался, Магаш, о чем ты говоришь? -взвился Шубар, будто бы даже испугавшись чего-то.

– Уа, перестань! – ответствовал Магаш. – Повели нас на этот сход, ничего не сказали, о чем там будет речь. Неужто можно утолить печаль моего отца пустопорожней болтовней?

Сказав так, Магаш отвернулся и умолк.

Именно после этого схода Магаш и Какитай написали письмо Абаю, и тот незамедлительно приехал в город, еще раз выслушал Магаша и Какитая по этому поводу, но ответа не дал. Магаш так и остался в неведении: никаких разговоров об этом больше не было.

Будучи в городе, Абай с радостью принял Федора Ивановича Павлова, который уже давно скучал по нему и с нетерпением ожидал встречи.

После прошлогоднего происшествия с Абаем в Кошбике они ни разу не виделись. Обо всем зная из третьих уст, Павлов сильно переживал за него: неужели Абай так и останется в одиночестве, в окружении врагов, не надломится ли он, придавленный своей глубокой печалью?

Недавно он узнал подробности этой тяжелой истории от Магаша и Какитая, которых пригласил к себе. Именно он и попросил их приписать одну строчку в письме: «Было бы хорошо, если Вы приехали бы в город».

После первых торопливых расспросов, в равной доле смешивающих искреннее дружеское участие и обыкновенную учтивость, Павлов глубоко всмотрелся в лицо Абая, разглядев сетку морщин вокруг его глаз, седину на висках, и серьезно, с необычайной теплотой спросил:

– Как вы себя чувствуете, Ибрагим Кунанбаевич? Пусть не впустую прозвучат эти обычные слова: как ваше здоровье, как жизнь вообще?

Красивые синие глаза Павлова выражали крайнюю заинтересованность, озабоченность. Абай ответил, не удержавшись от присущих его творческой натуре особенных словесных фигур:

– Вы говорите – жизнь! – отозвался он, думая и решаясь: раскрыть ли, поведать ли этому доброму другу тайну, что не знала ни одна живая душа? Решился... – Федор Иванович! По моему разумению, жизнь – это не только полосатая змея, что сворачивается днем и ночью. Жизнь, да и мир вообще – змея, которая может и наброситься, ужалить. Это и есть ее сущность! Вот каковы они – эта жизнь, и этот мир.

Сказано было с насмешкой, но по существу. Эти витиеватые слова на самом деле отображали долгие раздумья, которые ему было сложно передать на русском языке, но Павлов прекрасно понял и сравнение, и мысль, заложенную внутри сравнения. Он даже расхохотался от радости, весь покраснев, кивая головой и хлопая себя по коленкам. «Какой в сущности, философ! – подумал он про себя. – Дар, настоящий Божий дар у Ибрагима...»

– Жизнь – коварное существо, Ибрагим Кунанбаевич. Но разве можно сравнить жизнь и мир? И нельзя применить это сравнение к обществу в целом, несправедливо утверждать, что такое положение вещей будет вечно.

– В этом вы правы, безусловно, – сказал Абай переменившись в лице. – Однако вы спросили о моей жизни. Попросили поведать о моих жизненных испытаниях, разве я не на это ответил?

– Безнадежность – вряд ли это путь акына.

– Зачем писать акыну, хотите вы сказать, если вокруг такое несчастье? Для кого он пишет, хотите вы знать?

– Независимо от вашей воли, думаете ли вы о ком-то или забываете, но талант сам рождает ваши творения. Раз так, то вам и следует только лишь писать! Даже в обычных словах, которыми вы ответили мне на приветствие, сокрыт глубокий поэтический дар.

– Но кто же все-таки нуждается в этих словах?

– Я, пожалуй, так скажу. Вы не для нынешних малочисленных почитателей пишете, а для будущих, которым несть числа!

Тут Абай подумал, что и в его собеседнике, возможно, сокрыт незаурядный поэтический дар. Пораженный его доводами, находчивостью, Абай невольно отступил в споре и задумался.

Произнеся слово «малочисленные», Павлов, пожалуй, несколько ошибся, и тут же сам осознал это. По своему роду деятельности Павлов часто общался с мастеровыми, грузчиками, людьми самого простого, черного труда. Спустившись со стороны аула Жоламан, побывал на заводе по обработке шерсти, что вблизи пристани. Затем вспомнил многочисленные поселения – Байгели-Шагала, Карашолак, Кенжебай, Коптаракты, Жалпак. Он часто бывал на кожевенном заводе, пимокатном, на шер-стобитке и мойке по эту сторону реки. Он хорошо знал жителей жатаков Ожерке и Секленки, всю казахскую бедноту ниже пристани, лодочников, дровосеков, сенокосов, различную прислугу. Павлов знал о быте и жизни городских казахов лучше кого бы то ни было из русских. Слушая его, Абай удивился, отметив, что тот поименно назвал многих из этих людей. И весь его рассказ имел прямое отношение к предыдущей беседе: он был связан именно с поэтическим даром Абая.

Павлов немало ходил по окраинам города и его окрестностям, интересуясь жизнью людей во всех ее проявлениях – их бытом, работой, а также культурой – во что люди одеваются, что едят, о чем они говорят и, наконец, – какие песни поют...

Свои истинные краеведческие намерения Павлов скрывал, чтобы не озадачить людей, не привыкших к отвлеченным, праздным для них разговорам, да и самого себя чтобы не выставить бездельником. Он прихватывал ружье и какую-то старую собаку, с куцыми ушами, выдавая ее за охотничью, и уходил в малолюдные степные просторы. Когда выпадало значительное свободное время – в субботние и воскресные дни – он брал с собой Сеита и Абена, а если отправлялся вверх-вниз по реке, то его неизменным спутником был лодочник Сеил.

И вот тогда, в компании этих большей частью музыкальных и певучих людей, выяснялось, что песни Абая были для жителей города и окрестностей как хлеб насущный: искусство акына было широко распространено в этой среде.

Павлов давно занимался такими хождениями в народ, и страстное желание поведать самому Абаю о его повсеместном успехе возникло еще в прошлом году, а после случая в Кош-бике он еще сильнее возжелал рассказать Абаю, как выросла любовь к нему здешних людей. Теперь русский друг поведал об этом акыну. Павлов хотел, чтобы эти слова поддержали и воодушевили Абая.

Ценность свидетельства оказалась тем более высока, что Павлов был не обычный читатель Абая, а русский, то есть – читатель посторонний, беспристрастный. Именно это обстоятельство и добавляло веса заявлению Павлова. Хорошо понимая это, он долго хранил свидетельство в себе, и принес его как некое радостное дружеское сообщение, и Абай высоко оценил это, и вправду слушая своего друга с радостью, с огромным удовлетворением, долго не перебивал и тихо улыбался, покручивая ус.

Еще одна подробность в рассказе Павлова обрадовала Абая: оказывается, когда Павлов ходил по людям вместе с Сеитом, то их встречали с особым уважением и радушием. Люди битком набивались в дом, где они останавливались, днем и ночью без устали слушали песни и стихи в исполнении Сеита. Павлов повидал немало джигитов и девушек, подростков, даже детей, страстно желавших запомнить, назубок заучить стихи и песни Абая.

Вместе с тем, у Павлова нашлось и несколько критических замечаний... Дело в том, что в городе немало казахской молодежи, учащейся в русских школах, интернатах по ту и по эту стороны реки. Летом вся молодежная орда разъезжалась по родным аулам, способствуя тому, что культуры города и степи смешивались, обогащаясь взаимно. Вот и сказал Павлов Абаю, который признался, что охладел к сути самой жизни, что негоже бросать всю эту молодежь, когда именно он, Абай, своими стихами, песнями просто обязан принять участие в их воспитании!

Абай выслушал друга с удивлением и радостью: дело в том, что те же самые мысли давно уже приходили в его голову.

Беседа их длилась целый день. В самом ее начале Павлов поделился с Абаем своими мыслями о будущем, и теперь Абай вновь перевел разговор на эту тему:

– Что же нас ждет в ближайшем будущем, Федор Иванович? Вы говорите, что будущее прекрасно, но когда же наступит эта благодатная пора? И главное: есть ли признаки ее наступления в дне сегодняшнем?

Именно последний вопрос был наиболее важен для Абая, составляя основную часть его смутных, загадочных мыслей, сомнений и видений.

На этот раз Павлов заговорил намного увереннее:

– Во-первых, Ибрагим Кунанбаевич, прекрасное будущее, о котором давно говорят ученые мужи, точно наступит, безусловно, оно придет. Во-вторых, если прошлые поколения лишь мечтали о светлом будущем, то у нас есть надежда собственными глазами увидеть его. Не сомневайтесь! Истинно светлые, радостные дни, бесспорно, придут, и вы убедитесь в этом воочию, – закончил Павлов, блестя глазами.

– Ну хорошо, – терпеливо спрашивал его Абай. – Когда примерно это произойдет? Чисто, так сказать, исходя из временного срока...

– Ну. – протянул Павлов. – В этом отношении, конечно, сложно мерить годами. Вы вот, лучше, послушайте, что сказал об этом Александр Сергеевич.

И Павлов прочитал на память стихотворение – послание Пушкина в Сибирь. В стихах этих, который Абай также давно знал, как раз и говорилось о том, что Федор Иванович имел в виду, говоря «во-вторых» – именно о надеждах на светлое будущее, кои питали люди, жившие семьдесят-восемьдесят лет назад. Затем Павлов припомнил Белинского, жившего в пятидесятые годы, который был уверен, что через сто лет наши потомки попадут в счастливое, прекрасное время.

– С тех пор, как были сказаны эти слова, прошло уже целых пятьдесят лет, – продолжал Павлов. – А ныне, уже на изломе веков, общество прекрасно понимает, что светлое будущее не за горами. Иные даже пытаются, – Павлов понизил голос и наклонился к Абаю, – своими руками приблизить его. Если взглянуть глазами человеческого общества в целом, то эпоха благоденствия, прекрасное время не так уж и далеко!

– Но как же мы узнаем, что прекрасная эпоха уже началась? – не унимался Абай. – Что будет самой первой, главной новостью той эпохи, ее признаком, который станет видным всем?

Павлов глядел не мигая, словно думая: сказать или нет? Наконец, решился, еще больше понизив голос, чтобы дать почувствовать собеседнику самую секретную сторону своего откровения:

– Русский царь лишится короны. Со всеми последствиями. Соответственно: будут разрушены все ступени чиновничьих служб, изгнаны министры, генерал-губернаторы, уездные главы, даже ваши волостные правители лишатся власти. Вся прежняя жизнь подвергнется разрушению, безвозвратно уйдет в небытие.

Абай смотрел на друга с недоверием, вместе с тем, ему вдруг стало легко на душе, будто бы слова Павлова бросили какой-то огненный отблеск, внезапно обратившийся в настоящий вихрь новой жизненной силы... А Павлов меж тем продолжал:

– Вы не подумайте, что я сумасшедший. Это говорю не только я, провинциальный мечтатель Павлов. Об этом и пишется, и говорится немало. Ученые мужи видят такой ход событий, как столбовую дорогу, по которой движется страна. Поверьте, наконец, этому!