Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 33 страниц)

Лишения и беды страшной зимы не миновали и Байтуяка, двоюродного младшего брата Алтыбая. После его гибели именно Байтуяк должен был остаться кормильцем и защитником семьи старшего брата. В Акшокы на краю большого овечьего загона были устроены три-четыре тесные, черные землянки. В какой-то из них ютилась семья Алтыбая – старая мать, жена, трое детей. День и ночь стоял в ней плач по утраченному хозяину и отцу. В соседней землянке лежал больной Байтуяк, двадцатилетний, недавно женатый джигит. Он заболел в ту же окаянную зиму джута, когда погиб его старший брат, и его также довел до беды байский скот. С начала зимы пас овец у Дильды, в январе заболел, оставшись в буранной степи один с отарой овец.

Еще раньше, как-то раз вернувшись со степи сильно озябшим, Байтуяк пришел к Дильде пожаловаться, что у него для зимы одежонка худая, сапоги дырявые – в дыры снег набивается. Однако в тот день Дильда, вся изведенная тревогой о Мага-ше, который был на излечении в городе, с раздражением отмахнулась от пастуха, сварливо выговорив ему: «Осенью отдала твоей матери овечьи шкуры, сами виноваты, что не сшили себе ничего. И не лезьте со своими заботами, мне и своих тревог о Магаше хватает! Вон отсюда, с глаз моих долой!»

К тому времени о Магаше, который уже давно лечился в городе, пришло известие, что он возвращается домой. Близкие и родственники не могли радоваться его возвращению, находясь в мучительном состоянии ожидания. Ибо стало известно, что Магаш, похоже, «болен той же болезнью, что и Абиш». Дильда не могла прийти в себя от горя, причитала день и ночь, обливаясь слезами. Ей ни до чего остального не стало дела. И обычно-то не очень прилежная в хозяйственных делах, теперь она вовсе не прислушивалась к разговорам людей, которые еще с начала зимы толковали, что «будет джут, зима лютеет», «пасти скот не легче, чем отбиваться от врага», «мужчинам, джигитам сейчас крепко достается».

Дильда была черства, себялюбива, сохранив до старости привычки избалованной дочери богатого бая. Она, как говорят, свои беды делала достоянием других и вовсе не относилась к тем хозяйкам аулов, которые заботятся о своих слугах, пастухах и бедных «соседях». Не знала она, кто чем дышит, чем живет, что ест-пьет, есть ли у человека конь... Кто ходит голодным, на кого свалилась беда, болезнь – этим она не интересовалась. И когда Байтуяк посетовал перед ней: «Тулуп старый, чекмень рваный, мерзну в степи, особенно в морозы и вьюгу», – она и внимания не обратила на его слова. Он говорил ей: «Байбише, я мерзну так, что терпежу нету! Слезаю с коня и начинаю бегать, чтобы согреться! А в дырявые сапоги набивается снег, тает, и ноги мои пухнут от сырости!» – а она прогнала его прочь.

Так ничего хорошего и не добился от Дильды молодой Бай-туяк, каждый раз уходил от нее со слезами обиды на глазах. Приходилось ему, как и прежде, мерзнуть в бураны и лютые морозы.

В благодатных долинах меж холмами предгорий Акшокы не бывает таких свирепых буранов, что разметывают по степи овечьи отары. Зато устойчиво и цепко держались здесь ветры, называемые «акжорга». Это ежедневные, налетающие и стихающие – и вновь возникающие небольшие резкие метели, холодные мелкие вьюги, поднимающие невысокую поземку, бросающую колючий снег человеку прямо в лицо или сыплющую его за ворот. В год джута ветер «акжорга» так же, как и всегда, не перерастал в буран, не переходил в несусветную вьюгу, но дул с отвратительным постоянством каждый божий день. И эти холодные порывы акжорга наносили в овраги и степные низины толстые снежные завалы.

Однажды в феврале, пешком пригнав к вечеру отару в аул, отощавший Байтуяк еле добрел до своей землянки. Едва перебравшись через порог, он тут же рухнул на пол у двери. Его сотрясало от сильной дрожи, из глаз лились слезы. Старенькая мать его сморщенными ладонями стала отирать слезы с его впалых шершавых щек, ласковыми словами стараясь утешить сына. Еле шевеля распухшими губами, он только и сказал:

– Кончено! Добили они меня. Я тоже умираю, апа... А они -пусть настигнет их божья кара! Проклинаю их за то, что они морили меня голодом и продержали на холоде без теплой одежды всю зиму!

Он лег, отвернувшись лицом к стене, и свернулся калачиком.

А в соседней землянке в это время стоял плач по гибели Алтыбая. Измученный, больной Байтуяк не нашел в себе силы пойти утешить родню.

С того дня он не вставал с постели. Его бил постоянный озноб. Через месяц он начал задыхаться в мучительном кашле. У него открылась быстротечная чахотка. Воспалилось горло, он не мог глотать пищу. Молодое поджарое тело его совсем высохло, еще живой, он выглядел как труп. Своим последним отчаянием в этой жизни он делился со своей матерью и кроткой, несчастной женой Тулымды.

Он ушел из жизни в начале апреля, лежа в темном углу сырой землянки. Зима еще никак не уходила, в апреле выпал обильный снег. А у пастухов Акшокы кончились уже дрова. Юный джигит Байтуяк умер, так и не почувствовав на себе тепла жизни.

К этому времени и болезнь Магаша, усилившись, стала брать верх над ним. Черная, страшная весть расползлась от дома и дошла до всех родственников: «Совсем ослабел мырза. Душа едва держится в теле. Болезнь одолевает».

После десятого числа апреля зима, наконец, стала отступать. Снег начал быстро сходить с земли. Уходила страшная зима Великого бедствия, неслыханно долгого, жестокого джута, неистовствовавшего по всей степи. Продлись еще немного, и этот джут мог уничтожить весь кочевой народ степи, обрекая его на всеобщий голод и мор... С пятнадцатого по двадцатое апреля прошло бурное таяние снега, и земля в Акшокы и на Корыке полностью очистилась от него. Дороги установились, с гор и отдаленных аулов стали прибывать родичи, чтобы успеть попрощаться с умирающим Магашем.

Прибывшие люди не помещались в домах зимника. Озабоченные этим, Абай, его родные и друзья быстро привезли юрты и поставили их на окраине зимовья Магаша. Сам Абай тоже перекочевал с очагом Айгерим. Поставили рядом юрты и старшие братья Магаша, Акылбай и Какитай. По просьбе Абая прибыли и поставили свой дом молодоженов, отау, Дармен и Макен. Но и они в своей юрте для молодых принимали прибывающих гостей.

Эти гости прибывали не для праздников и увеселений. Они собирались накануне трагического события. Смерть молодого мырзы ожидалась со дня на день. Гостевые юрты, свадебный отау, белые юрты богатых родственников – все эти очаги уже назавтра могут обрести траурное обличье. Но жилища эти были поставлены, в нарушение традиции, раньше времени. Ведь человек еще не умер.

Однако веские причины для этого были. Когда сошли снега, установились дороги – многие аулы могли вздохнуть с облегчением и двинуться хоть куда-нибудь с проклятых мест, где настигала их костлявая рука голодной и холодной смерти. Люди, в домах которых не сохранилось никаких запасов пищи, не осталось ни одной головы скотины, пешком направились по дорогам, заходя в аулы, в которых дело обстояло не так плачевно, как у них. Люди-изгои шли со своим детьми, стариками, приближались к порогам зажиточных и богатых домов с одной целью: получить любую работу, за один лишь прокорм, хотя бы тем самым спасти свои семьи от голодной смерти.

Потерявшие в эту зиму мужей вдовы приводили своих детей, изголодавших, высохших до костей, в дома близких родственников, которые могли еще хоть чем-то поделиться с ними. Словно птицы, уносившие в клювах своих птенцов от погибели, эти матери старались спасти своих детей. Еле передвигавшие ноги старухи и старики просили подаяние у порогов домов, где еще шел дым из тундуков.

Бросив свои опустевшие загоны для скота, оставив невзрачные покосившиеся подворья, полуразрушенные дома, вконец обездоленный люд жуткими вереницами нищих бродяг брел по дорогам, одни навстречу другим – вдоль Чингиза, мимо склонов Кыдыра, по направлению Караул-Балпан, Чи, Корыкты.

Те кочевники, у кого остались еще какие-то силы для дальнейшей жизни, стали приходить в себя и, услышав, что «в городе нет голода», пешком потянулись туда. Истощенные, полумертвые люди, бредущие по дорогам, представляли собою жуткую картину, казались образом самой степи, которая была безжалостна к кочевнику, обрекая его на несчастия, лишения, безнадежность и погибель.

Ползли по всему краю темные, страшные слухи о покинутых аулах, где остались брошенные дети-сироты. Их горестный плач звучал несколько суток, днями и ночами, и у тех, кто слышал эти скорбные звуки обреченных на смерть детей, – страшный плач этот уже никогда не стихал в ушах.

А степь с каждым днем наполнялась все большим числом опухших от голода женщин, старух, безумных от голода стариков – все они по одиночке выбирались из своих смертных углов на большие дороги.

Но даже угроза голодной смерти не могла заставить кочевников есть палую скотину. Раздутые трупы животных, погибших в джут, валялись всюду в оврагах, придорожных канавах, вдоль заборов в аулах, возле мазаров, у переполненных ям скотомогильников. Порой возле богатых когда-то аулов можно было увидеть целые горы наваленных друг на друга палых овец. Эти жуткие курганы уже разлагались на солнце и, слипшись мокрой шерстью, мертвые животные истекали смертной сочащейся гнилью. Валялись дохлые коровы, со страшно раздутым брюхом, судорожно вытянув прямые, как дубины, закоченевшие ноги, бессмысленно выпучив белесые, тускло поблескивающие глаза. Запах тлена, гниющей плоти отравил воздух степи.

Над истерзанными зимовьями с оглашенным карканьем летали тучи черных ворон, кружились в огромном количестве стервятники. Эти летающие падальщики набрасывались копошащимися кучами на трупы животных и устраивали себе чудовищный пир. Все в избытке получали свою долю, – черные вороны, желто-белые пустельги, огромные сарычи – и жирели от обилия пищи, разбросанной вокруг аулов. И только голодные толпы людей ничего не получали, проходя скорбным шествием через них. Зажиточные кочевники, сохранившие немало скота, делиться с голодающими не хотели, чтобы самим не умереть с голоду, и проявить милосердие не торопились.

Были такие баи, которые кричали на попрошаек, стариков и старух, истощенных женщин и плачущих, высохших детишек, показывая им на горы овечьих трупов у скотомогильников, – зачем просите, мол, разве не видите, что сами без ничего остались. Не отставали от своих мужей и суровые, сварливые байбише, часто срывая на несчастных и беспомощных попрошайках всю досаду, зло и вымещая свою беду.

Наступил май, и жизнь в степи вступила в совсем иные берега. В некогда богатейших аулах, имевших тысячные табуны лошадей, где шумела здоровая, бодрая жизнь, нынче воцарилось уныние, звучали жалобные речи. «Наступили последние дни, пришел страшный, жестокий, роковой год» – такие слова стали звучать в обиходе. «В таком-то ауле жители весною вышли встречать своих лошадей с отгонных пастбищ – и нашли вместо трехсот голов всего семнадцать тощих кобыл да трех жеребцов».

В мае повсюду говорили только о неприятном, бедственном: о людских смертях, о падеже скота, о потере главного достояния кочевника – лошадей. «Такой-то аул в Кыдыре вернул с зимнего отгона лишь двадцать три лошади из табуна в четыреста голов». «На Чингизе три аула вернули из тысячного табуна всего двадцать семь коней». «Из всех лошадей, отогнанных с Чи во владения рода Уак, вернулось только пятьдесят голов».

Обычно пять-шесть табунщиков, ходивших за большим табуном, не были работниками одного богатого бая – походные станы нередко создавались объединением небольших косяков разных хозяев. Вот эти-то табунщики отгонного выпаса претерпели во время джута потерю всего своего скота. Отогнавшие коней на ту сторону Чингизского хребта, в низинную часть земель рода Тобыкты, в сторону родов Уак, Керей – к весне вернулись пешими. Некоторые лишь принесли на себе седла, конскую упряжь, другие вынуждены были все это продать, впридачу еще и зимнюю пастушескую одежду из домотканой шерсти, – чтобы вернуться домой живыми.

Также немало было обмороженных, тяжело заболевших, покалеченных людей из байских пастухов, они пострадали, оберегая, как зеницу ока, байский скот. Много молодых, отважных джигитов, умелых, крепких табунщиков, свалились в болезни, как Байтуяк, и так и не поднялись с постелей.

И в эти трагические для всего народа дни должна была произойти еще одна кончина, которую ожидали уже давно, с которою уже заранее примирились.

В юрте, где только что приступили к утреннему чаю, рядом с Абаем, кроме Айгерим, находились двое маленьких детишек Магаша. Также сидела вместе со всеми десятилетняя Рахиля, осиротевшая дочь Абиша. Были тут родственники и друзья Ма-гаша, которые совершали бдение возле постели умирающего. Сам Абай безысходно присутствовал здесь. У него, как и у всех, уже никаких надежд на лучшее не оставалось. Дом наполнился тревожным ожиданием: «Сегодня? Завтра?»

Бесконечная скорбь, яд отчаяния, невыносимая боль переполняли душу Абая, отнимая у него все силы жизни. Даже садясь за чай, он не мог справиться с этой болью, разрывающей ему грудь, и горький, обжигающий ком подкатывал к горлу...

Дней десять назад, собрав остатки всех своих сил, Магаш в последний раз поговорил с отцом. Было понятно, что сын уже не собою занят, но бесконечно жалеет своего несчастного отца. Абай был растерян, подавлен, жалок, сильно похудел и постарел. Оказавшись наедине с отцом, Магаш взял его большую руку в свои тонкие, с сухой шелестящей кожей, прохладные ладони. Нежно погладил эту родную отцовскую руку. И тихим шепотом, слабея от подступивших слез, кротко произнес:

– Помните, ага. я вернулся из Алматы, похоронив Абиша.-сказав это, с утомленным видом закрыл глаза, помолчал. Затем продолжил: – Передавал вам соболезнования от акына Жамбы-ла из Старшего жуза.

– Помню, мой Магаш! Это неграмотный человек, но он из тех казахов, чья душа щедра, и кто одарен на слово. Айналайын, но почему ты вспомнил его?

– Жамбыл говорил про вас: «Он всегда утешал плачущих, страдающих, как старший брат, как родной отец. А люди из народа переживают его горе вместе с ним. Они всегда возле него. Он может смириться с потерей достойного, близкого человека и жить дальше. Но невозможно ему жить, оторвавшись от народа. Пусть живет он думами и заботами о простых людях!» – Эти слова дались Магашу нелегко, он прерывался, задыхаясь и кашляя.

Учтивый сын Магаш, прощаясь с отцом, свои мысли и пожелания передал отцу через слова Жамбыла. И о своей смерти он высказался словами Жамбыла. Понимая глубоко сына, Абай лишь молча кивнул головой. Умирая, Магаш передавал старого отца в руки любящего его и любимого им народа. Нагнув свою тяжелую, большую голову, Абай поцеловал сына в его воспаленные, влажные от слез глаза. Надолго замер в поцелуе. Затем выпрямился и тихо молвил: «Шырагым, я буду хранить в душе все, сказанное тобой!»

С того дня Магаш ушел в сумеречное полубессознательное состояние. Настали его последние часы...

Вдруг резко откинулась резная дверь в юрте, на пороге показалась служанка Айгерим, Злиха. Остановившись в дверях, она молчала, не в силах справиться со своим волнением. Глаза ее были полны слез. Наконец произнесла срывающимся голосом:

– Абай-ага!.. Магашу плохо... Вас просит!

Понимая, что происходит нечто ужасное, закричали, заплакали дети. И Абай, словно ребенок, в испуге быстро вскочил с места и стал накидывать на себя чапан, который все соскальзывал с его вздрагивающих плеч. Вмиг потеряв все силы, он никак не мог ослабевшими руками натянуть на ноги кожаные кебисы. Казалось, что он вот-вот упадет на землю.

Подбежала плачущая Айгерим, удержала его, помогла надеть кебисы, натянула на плечи мужа чапан. Вид Абая, вмиг постаревшего, с серым бескровным лицом, был страшен и жалок. Расширившиеся от ужаса глаза стали неподвижны, огромны. Они обморочно закатывались вверх. Айгерим никогда не видела у мужа такого лица. Она испугалась, зашептала: «О, Кудай! Сбереги. сохрани! Как бы не припадок.» Но Абай пошел к выходу из дома. Айгерим последовала за ним, сама вся белая, не сознавая себя.

Когда Абай вошел в комнату, где лежал Магаш, то мужчины и женщины, которые сидели полукругом около умирающего, тотчас расступились, давая Абаю подойти. Тяжело дыша, Абай приблизился и грузно опустился на пол, возле изголовья смертного одра. Недавно столь испугавшие Айгерим расширенные глаза Абая были неподвижны, взгляд их был безумен. И вдруг из этих широко открытых глаз полились частые, дробные, как зерна пшеницы, горячие слезы.

Почувствовав, что пришел отец, Магаш открыл глаза и взглянул на него, взглядом этим и слабым движением век подавая еле уловимый знак. Несчастный отец понял его и близко склонился к нему. Слегка пошевелив пальцами правой руки, лежавшей на груди, он, едва двигая губами, внятно прошептал свои последние слова:

– Отец... Вот она какая... жизнь! – только и успел он сказать.

Тут же Магаш испустил дух.

Находившиеся в доме, в передних комнатах, и все, столпившиеся во дворе, перед входной дверью, люди зимовья издали разом вопли скорби и горестные стенания: «О, баурым!», «Мой Магаш!», «Магатай, мой родненький!», «опора моя», «брат мой», «агеке»... Казалось, будто скорбно зазвучала сама земля его родины: «Мой Магаш.» – голосами бородатых матерых мужчин, сморщенных старух, плачущих детей оплакивала она свою утрату.

Но в то время, когда люди вокруг исходили в громком плаче, сам Абай впал в странное оцепенение. Он сидел, глядя в пространство перед собой, не плакал, не рыдал, не голосил. Из его уст не прозвучало ни единого слова. Лишь из широко раскрытых, не моргающих глаз беспрестанно лились крупные слезы.

Теперь он был во всем послушен: позволил себя вести, взятый родными под руки, садился там, куда его приводили, – но по-прежнему не произносил ни слова.

Народу, съехавшегося на похороны Магаша, было очень много. Плачи, скорбные стенания и причитания не стихали семь дней.

Прибывшие в эти дни родные, сородичи, дальние родственники, чтобы скорбеть по утрате, разделились на два родственных потока: собственно Кунанбаевых и – представителей всего Иргизбая. Всех, приходивших в траурных одеяниях, с белыми посохами в руках, с молитвами, со словами соболезнования на устах, – людей из других родов встречали стар и млад от Иргизбая.

Первые три дня в ряду родственников, встречающих траурных гостей, стоял и Абай. Его с двух сторон поддерживали Какитай и Дармен. Явить положенные скорбь и плачи пожелали и Такежан с Азимбаем, пришли с подобающими случаю словами утешения: «пусть земля будет пухом», «на все воля Аллаха!» Опершись обеими руками на поставленные перед собой толстые, с очищенною корою палки, низко опустив головы, они замерли рядом с Абаем. Поближе к нему встал и Шубар. В траурной комнате дома вместе с безутешной Дильдой находились старшие женщины рода Кунанбаев: байбише Такежана – Каражан, вдова Оспана Зейнеп, здесь же сидела жена Исхака, Манике, толстуха с холодным, неприступным лицом. Приехала и Нурганым, вдова хаджи Кунанбая, тоже очень полная, с огрубевшими крупными чертами лица.

Согласно древнему степному обычаю, прибывший на похороны родственник еще издали кричал: «Ойбай! Баурым!» – соскакивал с коня, бежал к траурному дому и падал ниц перед ним...

К нему навстречу из широкого ряда встречающих на трауре выбегали быстрые молодые джигиты, подхватывали прибывшего под руки и вели, в первую очередь, к самым близким родственникам покойного. Выразив им соболезнование, обнявшись и поцеловавшись, прибывшего человека отводили дальше, к большой юрте, где в траурных одеждах сидели и голосили женщины.

В этом скорбном доме находятся прислужницы, которые выбегают навстречу пришедшим и подводят их под руки к старшим женщинам, с которыми траурный гость, обнявшись, должен плакать вместе. На похоронах Магаша особенно много было дальних родственников, просто близких людей, желавших отдать ему последний поклон. И в ауле Магаша, поставленном за окраиной зимника, было возведено много гостевых юрт. Привезенные из разных мест родственниками, из Акшокы, Корыка, войлочные дома эти давали кров и пищу всем прибывшим на похороны. Человек по двадцать-тридцать принимали в каждом таком доме.

Но в связи с похоронами Магаша – совпавшими с трагичными днями Великой беды, проявилась одна особенность. Обычно на похороны и тризну знатного покойника приезжают родственники и друзья со своими юртами, скотом на забой, обслуживающими людьми. А тут – не счесть было совсем бедных людей, в изодранных шубах, рваных чапанах, в истоптанных сапогах-саптама, худых, темноликих, морщинистых, неприглядных от недавно пережитых дней голода и мучений. Таких было раз в пятнадцать больше, чем богатых родственников. И всех надо было принять, разместить, накормить. В большинстве это были бедные люди из нижней степи, жатаки и ремесленники, издавна почитавшие Абая, многим обязанные ему, любившие его, искренне соболезнующие несчастному отцу, потерявшему уже двух своих сыновей. Немало было здесь и переживших страшный джут: потерявших опору в жизни, обреченных на вечное горе людей – мужчин и женщин, скотников, пастухов, прислуги, лишившейся хозяев, потерявшей работу и свой единственный способ пропитания. Все они когда-нибудь да встречались с Абаем, слышали его стихи и песни, любили их. Эти люди с плачем и скорбными возгласами приходили пешком в траурный аул. Не обращая внимания на других родственников, которых могли и не знать, бедные люди бросались обнимать одного только Абая и рыдали вместе с ним, склонив головы.

Хотя это были похороны, с освященными в веках традициями гостеприимства, – верные своей натуре Азимбай и Шубар и некоторые иже с ними проявляли свое недовольство в связи с тем, что на жаназу и тризну собралось слишком много нищего, бродячего народа.

«Пришли, будто бы почитать молитвы, а у самих в уме – как бы побольше набить брюхо едой! Да получить кое-какое подношение! Так они прямо и сгорают от сочувствия, как же!»

Но Абай, не проливавший слез в кругу родных, плакал навзрыд вместе с этими бедняками, которые пришли пешком, чтобы искренне разделить с ним его горе и утрату. Истинно, их скорбь выглядела по-другому, их безыскусные плачи звучали честнее и трогательней, чем многоречивые соболезнования всей знати родов Иргизбай, Кунанбай. Но это заметили лишь сам Абай и его верный ученик Дармен.

Перед Абаем в эти дни пролилось много слез народных. Очевидно, что это было проявление искреннего сочувствия простых людей к его еще одной отцовской утрате. Но трагической подоплекою нескончаемых стенаний у этих сломленных бедою степняков были и их собственные беды, гибель семьи от голода, разорение, скорбный путь нищеты в дальнейшем. Несчастный народ оплакивал вместе с Абаем их общую беду. Эти люди могли посетовать, излить в плачах жалобы только перед Абаем, единственно близким для них человеком – из всех значительных людей степи. И Абаю в эти дни горя открылась великая правда, имевшая неоценимое значение для него.

Это огромное число людей, пришедших на похороны, явилось не для того, чтобы выразить соболезнование знатным родичам покойного из Иргизбая, из рода Кунанбая, которые стояли в траурном ряду родственников, опираясь на белые палки, изображая невыносимую скорбь... Нет, народ пришел ради него, Абая, и вместе с ним проливал и свои кровавые слезы потерь и невосполнимых утрат.

Но именно простые люди прекрасно знали и ценили высокие достоинства Магаша. Несмотря на то что он прожил совсем короткую жизнь в своем степном мире и не успел явить людям всех сокровищ своей души, и сделал для них не так уж много, – народ успел поверить в него и связывал с ним свои лучшие упования. Его уход был для многих еще одной утраченной надеждой, разрушенной мечтой.

Невыносимую скорбь и тоску утраты испытывал Дармен -скорбь по другу Магашу, а также тревогу по Абаю. За долгую безнадежную болезнь Магаша Дармен, казалось, давно привык

к горькой мысли, что друг вскоре уйдет, но когда это случилось, справиться с горем никак было невозможно... Вместе с Мага-шем для Дармена ушла навсегда из этого мира огромная часть того доброго, чистого, светлого, к чему тянулась его собственная молодая душа. И она осталась стоять в оцепенении перед зияющей бездной смертной пустоты. Великое одиночество печали почувствовал Дармен, и он стал сторониться других людей. Только с одной юной женой Макен он мог поговорить, открыть ей душу, – и то в часы бессонные, ночные.

– Жаным, что происходит в этом мире? Что это за превратный мир? Зачем он непременно сталкивает нас со смертью? Неужели это и есть единственный исход жизни? Еще вчера цвела она, а сегодня увяла, и нет ее. Исчез с глаз, улетучился целый мир, необъятный, красивый.

Жалко Магаша. Жалко Абая. О, Абай! Он сегодня находится один – между смертью и жизнью. Между мертвыми и живыми. Хорошо, что в эти дни приходят к нему простые люди, которых он всегда любил беспредельно. Их слезы сочувствия учитель воспринимает как свои собственные – слезы великой печали, неизбывного горя, неутихающей боли.

Они как бы говорят: «Пришли горевать, плакать вместе с тобой. Ничего другого у нас больше нет».

И однажды среди тех, кто подходил к нему со слезами на глазах, со словами сочувствия на устах, явился простодушный бедняк по имени Даулеткельды. Ничем особенным он не выделялся среди остальных, так же, как и другие, обнимал Абая и причитал привычными словами: «Ойбай, дорогой брат мой! Ойбай, несчастный Абай-ага! Душа болью исходит за вас! Как же оставлять вас одного в объятиях такого горя!»

И вот, в ту самую минуту, когда Даулеткельды, обняв Абая, выражал ему братское сочувствие, Абай вдруг резко выпрямился и отстранился на шаг. Ему вдруг померещилось, что причитают не по смерти Магаша, а по кончине его самого – Абая. Остановившимися глазами он смотрел на Даулеткельды и бормотал: «И то правда. Оно и верно. Да, я умру, я должен умереть... Это и на самом деле – моя кончина...» Мгновенно лицо его стало совершенно неузнаваемым. В глазах высохли слезы, в них загорелся странный огонь. Абай ясно представил свою смерть, самого себя, читающего молитву на собственных похоронах. И с этого мгновенья он стал смотреть на окружающую жизнь, на людей глазами человека, давно ушедшего из бренного мира. Он считал себя – человеком умершим. Обо всем этом решил хранить перед людьми полное молчание.

Невидимая перемена произошла мгновенно. Перед ним замаячил его собственный бестелесный призрак, бормоча его назойливые мысли, бессвязные обрывки мыслей: «Скорбящие люди. стенания, плачи. люди плачут. Жизнь уходит. проходит. Люди плачут, их заставляет плакать моя жизнь, которая ушла.»

Смерть Магаша подавила Абая, он принял ее как свою собственную. Дармен с прозорливостью любящего сердца, обострившейся после смерти друга и брата, первым почувствовал опасную перемену в Абае. Его душевное состояние, распадающееся сознание не ускользнуло от внимания ученика, друга, младшего брата – Дармена. Своими тревогами он поделился с Какитаем, Баймагамбетом: Абай в большой беде.

Дух его в плену горя и скорби, окончательно сломивших хребет его воли. Порой он будто теряет память, ничего не осознает вокруг себя, затем постепенно приходит в разум. О своем самочувствии ничего никому не говорит. После семидневных поминок, с наступлением обычной для этого времени погоды, аулы двинулись в кочевку на летние джайлау в сторону Чингиза. Из Акшокы люди откочевали в среду многочисленных родичей, тобыктинцев, расположившихся в этом году в горных долинах Чингиза и в урочищах Чи. На новом месте в аул Абая потянулись, как и в первые дни траура, многочисленные соболезнующие, богомольцы и плакальщики.

Но Абай не выходил ни к кому. Он прислушивался лишь к Дармену, Айгерим, Баймагамбету, оборачивался только на их голоса. Они одевали его, подводили к дастархану, выводили на воздух. Сейчас Абай почти перестал есть, еда его совсем не привлекала. Если выводили из юрты и вели куда-то, он покорно шел с провожатыми, словно малый ребенок. Он казался человеком, потерявшим разум. Трое близких людей – три самых близких для него существа, день и ночь находились рядом, заботились о нем – и все их помыслы, разговоры между собой были только о тревожном, пугающем состоянии его здоровья. Но Абай никаких забот о себе не замечал.

На тридцатый день траура по Магашу верный Баймагамбет наедине с Айгерим и Дарменом поделился одним своим наблюдением над Абаем. Это произошло вскоре после похорон Магаша. Тогда, после десяти дней, люди аула пошли на мазар, к могиле Магаша, прежде чем отправиться в многодневную кочевку на джайлау. Абай остался внутри ограды мазара, посадив возле себя малых сирот Магаша и детей Баймагамбета, – всех остальных, женщин и мужчин, Абай попросил удалиться. Посидев молча внутри мазара довольно значительное время, он подал знак Баймагамбету – «забирай детей и сам уходи». Бай-магамбет вывел детишек за ограду, усадил их в повозку и стал ждать. Абай два часа просидел у свежей могилы сына, казалось, он вовсе и не собирался уходить. Позже, уже к вечеру, он все же вышел из мазара, и Баймагамбет не узнал его. Перед ним был слабый старик с поседевшей бородой, с серым бескровным лицом, – краше в могилу кладут. И Баймагамбет только сейчас вспомнил, как Абай произнес тогда слова, предвещавшие его собственную скорую кончину...

Впервые услышав этот жутковатый, тяжелый рассказ Бай-магамбета, Дармен также поделился и своим: рассказал, как скрыл от Абая сокрушительную для него весть. Этой весною ушли из жизни самые старые, верные друзья Абая, спутники всей его жизни – Ербол и Базаралы. Оба сгорели от тифа – сначала Ербол, затем Базаралы. Когда совсем тяжко стало Ерболу, Базаралы приехал к нему и ухаживал за ним десять дней. В час кончины Ербола друг прощался с ним, положив его голову себе на колени.

При тяжких обстоятельствах всеобщей беды, джута, мора людей и гибели скота по всему краю, смерть и похороны Ербо-ла проходили в присутствии совсем небольшого числа самых близких людей и родных. Находясь возле Ербола, Базаралы почувствовал, что тоже заболевает. Жар быстро охватывал его тело, лишая сил, но Базаралы достойно проводил друга в последний путь, с начала и до конца руководил похоронами.

Вернувшись домой, Базаралы свалился в постель. Через три дня он сгорел от страшного тифозного жара. О его болезни не успели сообщить даже в соседние аулы. Батыр умер в одиночестве.

Эти две смерти произошли в то время, когда безнадежно больной Магаш был привезен из города и лежал дома на смертном одре. Абаю тогда об этих смертях Дармен решил не сообщать, – и без того ага был еле жив от горя. И только спустя двенадцать дней после кончины Магаша два младших друга Абая-ага, два его ученика, Дармен и Какитай явились к нему и без посторонних, наедине поведали ему обо всем.