Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 33 страниц)

3

Аркат – небольшая, но весьма своеобразная гора. Вершина-то у нее одна, но высоких, отвесных скал, нависающих над бездонными ущельями, на ее склонах предостаточно. Остроконечные пики многочисленных скал столь же красивы, сколь и недоступны. Сама вершина Арката, острием вонзаясь в небо, уходит затем в глубокое ущелье гладкой, отвесной стеной, будто специально отесанная. Выглядит она, как некая огромная повозка, поэтому и нарекли ее – Куйметас⁷⁶76
  Куйметас – камень-повозка.


[Закрыть].

На восточном склоне Куйметаса раскинулась Копа – так называют местность, покрытую сквозным молодым лесом, поросшую тополями, и осинами, и березами, что спускаются с горы, окружая просторный луг, полный чистых родников и ручьев.

Сейчас на урочище Копа поставлены многочисленные юрты: видно, что это не очаги отдельных семей, не аульные дома, а явно гостевые, для тех, кто редко появляется в здешних краях. Всего этих новых юрт тут не менее пятидесяти: где-то они стоят скученно, образуя отдельные составные шатры среди древесных стволов, где-то – рядами, вытянувшись в цепочки, насколько позволяет лес. Даже издали заметно, что здесь происходит многолюдный сход...

На небольшой каменистой россыпи, чуть поодаль от кучки гостевых юрт, прилепленных друг к дружке, сидели несколько кокенцев. Среди них выделялись Бостан, Кулжатай и Енсебай: они говорили больше остальных и вообще были в довольно приподнятом настроении.

В центре внимания оказался Бостан: он сидел, устроив на коленях свою правую руку, чтобы все смогли ее хорошенько рассмотреть. Рука была кривой, короткой, кончики пальцев отсыхали. Дело в том, что в ночь столкновения на Тущиколе Бо-стан получил серьезное увечье, и теперь его рука стала короче. Вторым пострадавшим в той схватке был Кулжатай: чей-то шок-пар снес ему передние зубы. Впрочем, оба батыра не выглядели опечаленными – Бостан все поигрывал своей сухой рукой, а Кулжатай часто смеялся, и тогда за черной бородой и густыми усами обнаруживались неприглядные провалы на месте выбитых зубов.

Оба пострадавших бойца собирались решительно выступить на сходе как понесшие ущерб от дерзкого набега и потребовать «мзду за потерю голов» – возмещение за перенесенные страдания и напасти. Они уже основательно обсудили свои дела, хотя пока что и не выступили с этим на сходе.

Дело было в том, что они с нетерпением ожидали некоего особого человека, который, как говорили, должен прибыть именно сегодня, и только он способен высказать окончательное решение по их вопросу. С чем он придет, как скажет? Бостан и Кулжатай для того и сели на видное место на каменной россыпи, чтобы не проглядеть, когда этот человек приедет.

Время шло, а его все не было. От нечего делать кокенцы вели разговоры о всякой всячине. Енсебай, посмотрев на Кул-жатая, указал в сторону скал Куйметаса и просто, будучи его ровесником, обратился к нему:

– Вот ты все твердишь, Кулжатай, что отличаешься большой храбростью. А залез бы ты на вершину Куйметаса? Говорят, что на нее еще не забиралась ни единая живая душа. Может, отважишься да попытаешь удачи?

– Уж не думаешь ли ты, что я второй Боран? – засмеялся в ответ Кулжатай.

– Боран? – с удивлением спросил Енсебай. – Кто это такой -Боран, и при чем тут он?

Бостан также ничего не слышал о человеке по имени Боран, он посмотрел на Кулжатая, явно ожидая послушать историю, и не ошибся: Кулжатай, осклабившись беззубым ртом, принялся рассказывать.

– У тобыктинцев и лжецы особые, нежели у других родов! – произнес он довольно оригинальный зачин, глянув в сторону скал Куйметаса. – Рассказывают, что есть некий человек по имени Боран, выходец из рода Мамай, лжец, каких свет не видывал. Как-то он и говорит: «Решил на ранней зорьке взойти на вершину Куйметаса, на самый Аркат, и обозреть окружающий мир. Вот, взобрался, гляжу вокруг, а весь мир, как на ладони -нет ни одного затаенного уголка. Даже город Семей увидел, что в ста пятидесяти верстах отсюда, – будто оказался под моими ногами...»

Тут все слушатели и сам Кулжатай громко расхохотались. Он продолжал свой рассказ, подрагивая от смеха массивными, богатырскими плечами:

– «Семей, значит, под моими ногами, – говорит Боран далее, – сижу и смотрю: а городской-то бай, войлочник Сейсеке с медным кумганом⁷⁷77
  Кумган – чайник для омовения.


[Закрыть] в руке, шаркает по своему двору в сторону уборной!» Е, оказывается, с вершины Арката Боран сумел увидеть Семипалатинск, расположенный в ста пятидесяти верстах отсюда, да и не только город, но и городского бая, даже кумган в его руке! А ведь позже и стихотвореньице появилось с насмешкой на того самого Борана.

Кулжатай помедлил, наслаждаясь вниманием своих слушателей, затем с улыбкой прочитал забавное четверостишие:

На верху Куйметаса Боран побывал -Из казахов никто так отменно не врал. Вслед за ним до вершины до той ледяной Лишь орел поднебесный едва долетал.

Бостан и Енсебай от души посмеялись и над рассказом Кул-жатая, и над стишками.

– А что, давайте и мы, – сказал Енсебай, все еще желая подколоть своего лучшего друга, – сочиним что-нибудь подобное! Если из Тобыкты в гору пошел Боран, то прямо отсюда, из этого крыкуйли пусть пойдет на гору и наш Кулжатай. Останется легендой на устах будущих поколений! Время терпит, давай, полезай, Куке, на вершину!

– Где твои мозги, недотепа? – беззлобно огрызнулся на сверстника Кулжатай, затем легонько поворотил разговор в другую сторону. – Чем взбираться на вершину Куйметаса, сбивая ноги, лучше повострить языки на тобыктинских забияках. Это и есть теперь наша единственная цель, вроде как вершина и высота, разве не так?

– Точно так, джигиты! – подхватил Бостан, вскакивая со своего места. – Смотрите-ка на эту кучку верховых! Похоже, среди них тот самый человек, которого мы ждем. И время ему подошло приехать, и похож больно... Едут к центру этого крыкуйли, пойдемте и мы туда.

Посередине временного лагеря стояло с десяток больших юрт. Здесь расположился уездный глава Семипалатинска Маковецкий, в соседних юртах – два крестьянских начальника из степных волостей, приехавшие вместе с ним. Уездный толмач Самалбек, конторские служащие и еще пять-шесть стражников также жили в центре аула. Выше по склону стояли юрты для пятнадцати-шестнадцати человек из волостей Семипалатинского уезда, ниже, уже на лугу – для тех, кто прибыл из четырех тобыктинских волостей, отдельно от них – для людей волости Кокен, таких как Бостан и Енсебай.

В сходе на Аркате участвовали все казахские волости Семипалатинского уезда, поэтому он и назывался чрезвычайным. Он действительно был созван в самых чрезвычайных обстоятельствах уездным главой Маковецким и позже стал широко известен многими своими решениями.

Обычно на таких чрезвычайных съездах рассматривалось множество дел. Этот же был созван ради рассмотрения одного-единственного, но весьма большого дела. То был земельный спор между родами Тобыкты и Кокена. Прежде всего, состоялась проверка по поводу набега, совершенного весной этого года, столкновения и большой межродовой распри. По согласованию с «жандаралом», губернатором, Маковецкий обеспечил участие в съезде представителей всех шестнадцати волостей Семипалатинского уезда.

Сразу после начала расследования от Тобыкты во главе с Оразбаем сюда прибыло около пятидесяти человек, а с каждым из них – еще и сопровождающие свои люди. По десять, по двадцать человек приехало с Азимбаем, Саменом, Жанатаем...

В споре между Тобыкты и людьми Кокена одна сторона выступала в качестве истца, другая – ответчика. Предварительное решение должны были вынести представители третьих, незаинтересованных сторон, окончательное, с учетом предложений и выводов первого слушания, – сам уездный глава.

В качестве незаинтересованных сторон выступили посланники пяти волостей, расположенных ниже по течению Иртыша, – из родов Басентиин, Найман, Бура. Были здесь и люди казахской волости Белагаш, что раскинулась в сосновом бору за Иртышом. Со степной стороны Иртыша также собрались посланники шести-семи волостей. Разумеется, представители, «люди», как их называли, не были простыми людьми – все волости прислали своих биев, избранных согласно действующим законам, и собраны на чрезвычайный съезд они были указами уездного главы и крестьянских начальников.

Если считать, что от каждого аульного правления посылалось по одному бию, то от каждой волости было примерно по десять-пятнадцать человек. В целом, от всех шестнадцати волостей, прибыло около двухсот пятидесяти человек. Всех этих биев разместили в небольших юртах по двое, по трое. Именно эти бии и должны были расследовать спор между родами То-быкты и Кокена и вынести свое окончательное решение...

Дело было только в одном – за кого будет большинство биев? Этим были озабочены не только должностные лица, но и все участники съезда, об этом и шел среди них беспрерывный разговор. Велись даже тщательные подсчеты – за кого выступит больше биев, за Тобыкты или Кокен? Вот о чем все судачили, и никто еще не мог назвать точные цифры, поскольку до окончательных выводов было еще далеко.

Тобыкты считали воинственным родом, средой, где в изобилии плодились насильники, разбойники, прохвосты и барымта-чи. Всему населению степи, особенно бедному, трудовому люду, земледельцам, ремесленникам Кокена, жителям Семейтау, Бе-лагаша, лесного края, – было известно, на что способны иные тобыктинцы, и они крепко ненавидели их. Порицая Тобыкты, эти мирные жители степей приводили стихи тобыктинца же – Абая, который как-то раз, в минуту отчаянья, разразился следующей эпиграммой:

Гордиться нечем роду Тобыкты, Кругом одни смутьяны и плуты⁷⁸78
  Перевод А. Кима.


[Закрыть].

Слова эти были тем более весомы, что произнес их человек из самого рода Тобыкты, причем весьма достойный его представитель, и они, эти слова, стали довольно сильным упреком против тех, кто пытался замолвить словечко за тобыктинцев.

На первый взгляд, сторонников у Тобыкты было мало: не более, чем пятьдесят-шестьдесят биев, а остальные, трижды превосходящие их численностью, должны были встать на сторону Кокена. Но разве допустят тобыктинцы такое? Абай не раз говорил, что бии не стоят на одном месте, рыщут повсюду, высматривают свою выгоду, облокачиваясь «то на круп коня, то на горб верблюда».

Был у всей этой кухни один секрет. В любой волости соперничали, по крайней мере, два самых богатых бая, следовательно, и бии этих волостей смотрели в разные стороны, поддерживая своего покровителя-богатея. И сейчас, в начале чрезвычайного съезда, еще нельзя было понять, кто из биев в какую сторону потянется.

Чтобы переманить их, никто не жалел и не выбирал средств. Из уст в уста передавалось великое множество сплетен и кривотолков, ежедневно за войлочными стенами жилищ, где расположились бии, происходили горячие словесные схватки, а под покровом темноты совершались сделки, которые можно было назвать не иначе, как бойкой торговлей честью и совестью.

Здесь говорили языком денег и тех хорошо известных сущностей, что играли в степи ту же самую роль, что и деньги. Можно было сказать «конь» или «верблюд», и даже более туманно, рассуждая о «конском жирном крупе», о «верблюжьем горбе»...

Человек, которого с таким нетерпением ждали Бостан и другие изувеченные кокенцы, должен был вот-вот появиться на съезде. Он являлся свидетелем пострадавшей стороны, и от него ждали особо важного, окончательного слова. Именно оно, это слово, и должно было повлиять на решения многих биев, которые еще не раскрыли свои карты, намереваясь сначала выслушать означенное свидетельство. Выступления этого человека требовали уездный глава Маковецкий и оба крестьянских начальника. Имя этого свидетеля было указано в каждом из многочисленных приговоров, поступивших от массы людей края Кокен. Писали они примерно следующее: «Он лучше всех знает, с самого начала и до мелочей, всю долгую историю земельного спора родов Кокена и Тобыкты, и мы выбираем его в свидетели, чтобы рассудить, наконец, кто прав, мы или те, кто с Оразбаем...»

Для кокенцев было особенно важным то обстоятельство, что свидетель происходил из Тобыкты. Получалось, что люди Кокена либо слишком верили ему, либо полагались на справедливость вообще.

Тобыктинцы по этому вопросу разделились: как быть, если враг выставляет в свидетели твоего же человека? Одни, такие как Оразбай, были против, но заявить об этом на съезде не решались. Другие, наоборот – радовались его согласию дать показания. Все-таки свой человек, и вряд ли он уронит честь то-быктинцев, бросит своих людей на землю под ноги врагов. А вот если он все же попытается поставить тобыктинцев на колени, то выявит себя, наконец, истинным чужаком перед сородичами. Сам подставит под пулю свой широкий лоб.

– Узнаем теперь его до конца, проверим! – говорили тобык-тинские аткаминеры, втайне радуясь, что положение складывается именно так.

Вот и получалось, что этот человек будто бы стоял среди острых копий, нацеленных на него со всех сторон. Трудно представить, что он выйдет из-под удара целым и невредимым, не позволив нанести себе ни душевной, ни телесной раны.

Наконец долгожданный свидетель прибыл. С пятью-шестью товарищами он спешился в доме толмача Самалбека, и целая толпа ожидающих возбужденно загалдела:

– Приехал! Приехал!

Этим человеком, вынужденным принять нелегкое решение, появиться перед глазами массы людей, тобыктинцем, который должен был выступить на стороне Кокена, был не кто иной, как Абай.

Самалбека, киргиза по происхождению, семипалатинского мелкого чиновника, из тех, кого называли каратаяками, Абай особо ценил за кротость характера, говоря, что на должности, которая может любого сбить с пути, он ведет себя с редкостным достоинством. Абай желал избежать поначалу встреч с людьми обеих враждующих сторон, потому и остановился у Самалбека, где смог бы скрыться от бесконечных расспросов. Для начала он хотел узнать, кому и зачем будет нужен, как в целом сложатся обстоятельства на сходе.

Встретив и разместив Абая, Самалбек в своих речах проявил сдержанность – не только по природной скрытности, но и потому, что многого не знал, например, того, почему и уездный глава, и крестьянские начальники так легко согласились на выступление Абая, чем они руководствовались? По его мнению, Абай сам хорошо знает, как ему поступить.

– Мне известно одно, – сказал Самалбек. – Обе стороны желают видеть вас свидетелем. Я бы посоветовал вам выступить в обычной вашей правдивой манере, на что, думаю, и рассчитывают все на этом сходе.

Показания Абай должен был дать назавтра. Ближе к обеду он вышел из дома Самалбека, на каждом шагу встречая людей, желавших переговорить с ним наедине. По-прежнему, избегая больших собраний, он беседовал с людьми с глазу на глаз, посвятив этим встречам весь сегодняшний день до самой полуночи.

С той и другой стороны встреч потребовали влиятельные баи, он принял по одному от тех и других. Затем пришли обездоленные в результате стычки – кто потерял близкого, кормильца, сам впоследствии обнищал. Были такие, как Бостан, Кулжатай, Енсебай – кокенцы, получившие увечья, ставшие ущербными во время набега Тобыкты. Но и среди сотни нападавших тобыктин-цев, снаряженных на битву разными аулами, нашлось не менее десятка увечных – люди с поломанными ребрами, руками, с тяжелыми ранениями головы и лица, инвалиды, потерявшие глаз.

Пришла одинокая мать, старик, теряющий рассудок, несколько женщин с детьми... Эти последние осиротели, были вынуждены просить милостыни, поскольку их дети, мужья и отцы были теми тринадцатью тобыктинцами, что до сих пор так и не вернулись из кокенского плена.

Абай не отдохнул с дороги, даже не перекусил. До самой полуночи он сидел возле дома Самалбека, слушая тех и других, бедных людей, чья жизнь коренным образом изменилась в результате этой весенней стычки.

На следующее утро сход выслушал двух свидетелей, ближе к обеду открылось большое собрание под руководством уездного главы, с участием всех волостных правителей. Туда и пригласили Абая, послав за ним вестового в дом Самалбека.

Слух о том, что сейчас будет выступать «тот самый свидетель», мгновенно облетел весь лагерь. С родника, со стороны тугая, из дальних домов на склоне Арката к восьмиканатной юрте потянулись люди, озабоченные, как вчера утром Бостан со своими товарищами, и Абай шел от дома Самалбека в окружении толпы, которая двигалась по зеленой траве Копы вместе с ним.

Несколько сот человек окружили большую восьмистворчатую юрту, куда вошел Абай, иные пытались проникнуть внутрь следом за ним, кое-кому это удалось, пока атшабары не преградили вход.

Таких, ворвавшихся на собрание после Абая, было все же предостаточно: они переговаривались друг с другом, возбужденно галдели, казалось, и самому Абаю уже не останется места: во всяком случае, приветствий, которые он произнес, здороваясь с разношерстно одетыми чиновниками и казахскими акимами, никто не услышал.

Едва люди угомонились, как из середины послышалось объявление:

– По причине тесноты в юрте, предстоящее собрание будет проводиться снаружи, под навесом. Пусть все выйдут, как вошли!

С этими словами уездный глава направился к двери, волостные потянулись за ним. Пока все снова выходили и устраивались на лугу, прошел еще час.

Сидеть под палящим солнцем уездный глава не пожелал, и открытие собрания продолжало откладываться, пока между юртами не натянули большой холст, расстелив под ним ковры. Принесли сюда и стол, стулья. Площадка, отряженная таким образом для начальства и биев, стала сразу заполняться людьми, ищущими тени. Те, кому не хватило места сесть, теснились сзади, стоя на ногах. Люди стояли и между юрт, и выглядывали изнутри них, расположившись в дверных проемах. Толпа слушателей была значительна, в несколько раз превышала собравшихся на заседание биев.

Наконец пришло время для свидетельских показаний Абая. Глядя на множество лиц, со всех сторон повернутых к нему, он ощутил знакомый трепет: не раз приходилось ему выступать перед людьми, которые ждали, полагаясь, что он оправдает их надежды.

Теперь же он, смолоду немало говоривший на многих сходах, почувствовал особое беспокойство. Не сама масса посторонних людей, огромное стечение зевак волновало его, а то, что он должен был сказать. Легко быть свидетелем, но нелегко рассудить. Прежние сходы были не менее многолюдны, ничуть не легче этого, он не раз рубил самые запутанные узлы, всегда был строг, справедлив, внимателен, чтобы не опорочить свое имя. Но никогда прежде Абай так не волновался!

Он подходил к сегодняшнему выступлению не так, как ко всем предыдущим. Не Оразбаю, вперившему в него свой единственный глаз, он будет сейчас говорить, не биям, выставившим свои двести пятьдесят блестящих на солнце медных знаков, привыкшим торговать честью и совестью, он собрался открыть свою душу. Повидавший немало на своем жизненном веку, Абай больше всего боялся оказаться в долгу перед прошлым и будущим, чувствовал себя ответственным перед самой эпохой, а вовсе не перед чиновниками, готовыми сейчас зане-

сти на бумагу его слова. Ему казалось, что он будет откровенно говорить со своим сыном, со всем его поколением...

Самое странное, что он еще толком и не знал, какие именно скажет слова, но был уверен, что они придут вовремя, что сама совесть подскажет ему их. Вот и подошел его черед. Абай встал, снял с головы тымак. Его смуглое лицо стало бледным, спокойным. Заложив руки с тымаком за спину, он заговорил:

– Братья! Вы привлекли меня свидетелем по этому недоброму делу, что заставило собраться в одном месте весь люд одного дуана. Я и пришел дать свои свидетельские показания, как вы того потребовали. Я не могу рубить с плеча, тем более, что здесь собралось немало самых почтенных людей. Замечу лишь, для некоторых должностных лиц, сидящих тут, что человека красит вовсе не место, не должность. Человек находит свое счастье только в согласье с другими людьми. И я желаю, чтобы каждый человек нашел свою верную дорогу, свой счастливый жизненный путь. Справедливость – единственное снадобье от душевных ран. Справедливость, правда, – даже если она горькая. Лекарство всегда горькое, но я верю, что это лекарство вылечит вас от любого недуга. Вы, я понимаю, и сами думали обо всем этом, я же, насколько мне хватает ума-разума, стараюсь быть откровенным и говорить то, что представляется справедливым моей душе. Скажу прямо: это дается не легко!

Абай остановился, переводя дух. По толпе прошел ропот: все видели, что перед ними человек искренний и открытый.

– Люди все разные, – продолжал он. – Есть среди людей злоба и коварство. Иные размышляют только об этом. Говорят в народе: «трудно выкопать колодец иглой». Мне же думается, что копать колодец иглой легче, чем изгонять коварство, жестокость из душ некоторых чванливых гордецов. Именно эта мысль и есть главное в моем сегодняшнем свидетельстве!

Не все собравшиеся поняли, о чем так настойчиво хотел сказать Абай, но всем и каждому было ясно, что акын говорит очень важные, сокровенные слова. Он не стал углубляться в частности, в обстоятельства схода, но, оказавшись выше повседневности, напомнил о самой чистоте человеческой души, будто выдвигая на всеобщее обозрение новую ценность.

Среди бедно одетых жатаков рода Уак, жадно внимающих Абаю, сидел и Дармен. Он слышал одобрительные возгласы, цоканье языков вокруг, чем казахи привыкли выражать свое восхищение.

– О, Аллах, айналайын! – слышалось отовсюду.

– Да сбудутся твои мысли, пусть тебе сопутствует удача!

– Кто вспомнит о справедливости, как не ты!

Слыша все эти суждения, Дармен невольно загляделся на Абая, словно глазами незнакомого, постороннего человека. По его назиданиям и стихам, уму и душевным порывам Дармен прекрасно представлял себе этого человека. Тем более ему было удивительно сознавать, что вышел он из той же самой среды, что породила Кунанбая, где выросли и продолжают произрастать люди, подобные этому общему предку.

Много раз думал Дармен об одном: сможет Абай отринуть образы своих предков, если их честь на самом деле будет задета? Искренне преклоняясь перед старшим другом, он уже давно мечтал увидеть своими глазами этот миг. И вот, похоже, он настал! Как раз сейчас Абай и подошел к той узкой двери, каменному порогу предела своих испытаний.

«Как поступишь, Абай-ага, как преодолеешь этот порог?» – думал Дармен, весь напрягшись, подавшись вперед, внимательно прислушиваясь...

Во время своей речи Абай не слышал ни единого звука со стороны биев, к которым обращался, зато за спиной явно различал возгласы одобрения, слышал, как в многочисленной толпе кто-то восхищенно цокает языком.

Это были лишь вступительные слова, теперь Абай сообщил, что переходит непосредственно к свидетельским показаниям. Тут Оразбай и его родственники, сидящие рядом с ним, близкие ему не только по крови, но и по духу, оцепенели, потупившись в неприязненном ожидании.

– Не стоит спрашивать меня об обстоятельствах набега то-быктинцев на людей Кокена этой весной, – сказал Абай. – Никто не будет отрицать, что набег был. Как же такое произошло? Почему люди Кокена решились дать отпор тобыктинцам? Давайте вместе поразмыслим над этим...

Сказав так, Абай перешел с нынешних дел на события давнего прошлого:

– Я сам – сын рода Тобыкты, и должен, по праву, его защищать. Что я и сделаю, по собственному разумению, никому и ни за что не продаваясь. Именно защищая тобыктинцев, я и буду говорить откровенно о разбойных деяниях, о высокомерии, о насилии с их стороны. Я говорю это не со стремлением очернить тобыктинцев, а напротив – с намерением обелить их. Здесь я говорю о невинном их большинстве и о низости малой кучки тобыктинцев, подстрекавших кроткое большинство на преступное деяние. Я хочу оправдать моих сородичей в глазах кокенцев, размежевав их от злодеев и смутьянов, которые тоже суть – тобыктинцы!

Сказав эту тяжкую правду во весь голос, Абай почувствовал такое облегчение, что даже воздух полуденной жары показался ему прохладным. В то же время он видел, как заколыхались в разных местах лица тобыктинцев, как яро блеснул на него издали злобный глаз Оразбая.

– Астагыпыралла! – проворчал кто-то.

– Из ума выжил! – добавил другой сердитый голос.

– Предатель, изгой! – послышались ругательные возгласы в заволновавшейся толпе.

Абай лишь нервно повел плечами и продолжал во весь голос говорить о том, как на протяжении пятидесяти-шестидесяти лет тобыктинцы, начиная с правления Кунанбая, бесцеремонно занимали, силой отнимали стойбища и поселения рода Уак. Земли Жымба, Аркалык, Кушикбай, захваченные его отцом, бесспорно, принадлежат роду Уак. Перечисляя земли Акжал, Торекудук, Каракудук, Обалы, Когалы, из-за которых разгорелся кровавый спор, Абай даже точно назвал, какому аулу, какому роду кокенцев они принадлежат. Тобыктинцы насильно заняли все эти земли, бесцеремонно расселялись на них, и теперь, когда число людей Кокена выросло, и они потребовали вернуть свои законные владения, призвав с этой целью землемера, то-быктинцы пытаются подавить Кокен силой.

Обо всех этих обстоятельствах Абай поведал подробно и ясно, едва сдерживая досаду и гнев. Теперь многие тобыктин-цы молчали, опустив глаза, поскольку Абай привел неопровержимые факты.

Затем он перевел разговор на весенний набег, дерзкую выходку, совершенную нынешними Кунанбаями. Они заставили рыдать не только кокенцев, но и самих тобыктинцев. Абай рассказал о тех людях, кто пострадал в огне, который разжег Ораз-бай, обо всех увечных, убитых, плененных, об их обездоленных родственниках.

Голос его задрожал, глаза покраснели от напряжения, дыханье прерывалось. Он говорил с трудом, с яростной, мучительной борьбой в голосе, но сама мысль об этих людях как раз и заставила его преодолеть свою слабость, твердо и уверенно продолжать обличительную речь:

– Все вы видели, что я пришел на это собрание не в назначенный час, а позже. Задержало меня вот что: я хотел узнать побольше о пострадавших в том проклятом набеге, о людях, получивших увечья, о домочадцах тех, кто не вернулся. Приехав сюда вчера, я весь день и всю ночь слушал жалобы, своими глазами видел горькие слезы многих и со стороны Тобыкты, и со стороны Кокена. До сих пор тринадцать тобыктинцев сидят в кокенском плену, закованные по рукам и ногам. Некогда здоровые, достойные азаматы Бостан, Кулжатай, Енсебай и другие кокенцы стали в ту проклятую ночь убогими калеками. Они также приходили ко мне, чтобы поведать о своем тяжком положении. Одному из них сломали руку, другому выбили зубы, третьему переломали ребра. И ведь нет среди них ни одного бая, богача. Все они живут только своим трудом на земле, ремеслом. Как же им жить-то дальше? Сердце мое заходится, когда думаю об этом! У каждого из них дома плачут дети-малютки, старики-старухи, беспомощные больные, полагающиеся только на них. Только у этих трех джигитов на иждивении я могу насчитать двадцать четыре души, теперь обездоленные!

Голос Абая дрожал и звенел, сердце его учащенно билось, когда он стал поименно называть всех отцов, матерей тех джигитов со стороны Кокена, которые пострадали во время набега.

Далее он вспомнил тех тринадцать тобыктинцев, которые попали в плен. Все они были из пастухов и прислуги: пятеро – конюхами, шестеро – пастухами, двое – малаи, причем один служил у Оразбая, другой – у Азимбая. Трое из плененных пастухов работали на волостного Жанатая, еще несколько безответных, сирых бедняков влачили свое жалкое существование у порога таких баев, как Жиренше, Абыралы. Отцы и матери, малые детишки считают их убитыми, до сих пор плачут по ним, не находя себе места. Сегодня домочадцы всех этих людей вынуждены голодать, испытывать всякие унижения и незаслуженные обиды. Оказывается, семьи некоторых из них, как это узнал Абай сегодня ночью, вынуждены просить милостыню.

Он не только назвал всех этих людей, перечислил имена их отцов, жен, сообщил место расположения их аулов, но и с особой просьбой обратился к толмачу Самалбеку, чтобы тот записал в официальную бумагу все эти подробные сведения о них.

Далее Абай попросил записать более десятка имен тех людей, кто был изувечен, остался без руки, без ноги, с тяжелыми ранами головы, потерявших глаз. Однако, заметил он, те, кто затеял эту бузу – Оразбай, Азимбай, Жиренше, волостные Са-мен, Жанатай, ходят себе, как ни в чем не бывало!

Теперь слова, сказанные Абаем, истинные слова защиты безответных, несчастных людей, никогда прежде столь весомо не звучавшие с высокого общественного тора, стали более чем свидетельством – это было самое настоящее обвинение, причем столь прямое и жесткое, что почувствовали все, в том числе и дерзкий волостной из семьи Жокен рода Тобыкты. Этот молодой, своенравный аткаминер вдруг вскочил с места, зашумел, принявшись честить Абая на чем свет стоит:

– С чего это Абай разоряется тут за каких-то сирых и голодных, коих и числом не много в долине, да и следов их нет в песке? Старается, вроде как тот, кого назвали красильщиком, – тут же начал красить себе бороду, обольстившись новым прозвищем!

Довольный, как ему казалось, удачным словцом, волостной сел на место, стиснув зубы, всем своим видом показывая, насколько же он возмущен.

Тут из толпы послышался громкий голос Дармена:

– Оно и видно, Абай-ага, что здесь мало людей, почитающих вас! Как в наставлениях ваших: «Не будь сыном своего отца, а будь сыном своего народа!» Только сейчас я понял эти слова. Хотя, оказывается, не в наставлениях сила, а в правде, и вы ее произносите, словно хан, без сомнения и страха принимающий решение. О, мудрый мой ага, я готов жизнь отдать ради вас!

Дармен выпалил все это в сильном возбуждении, в его голосе звучали и трепетная радость, и гордость за учителя. Белки его больших глаз покраснели от слез, блестя на солнце так, что Абай видел издали эти лучистые искры... Сидевший рядом ко-кенец Кулжатай одобрительно похлопал Дармена по колену за эти слова, за его отвагу – произнести их прилюдно.

– Хорошо сказано! – воскликнул он, оглядываясь по сторонам, где сидели Бостан и Енсебай, – ты настоящий джигит, не в пример другим тобыктинцам. О таких, как Абай, и говорят: сын своего народа! Он ведь не побоялся обвинить не только дальних предков, но и собственного отца Кунанбая. Все во имя истины, что есть самое ценное на свете!

Бостан и Енсебай закивали ему в знак одобрения, последний подтвердил:

– Впервые вижу такого человека, как Абай-ага, он заслуживает всеобщего уважения! Удачи вам, почтеннейший!

Абай тем временем продолжал. Сейчас, когда он подробно поведал о безысходном положении людей, пострадавших от напастей, оставалось только сделать окончательные выводы. Он начал с вопроса:

– Теперь поразмыслите: так ли нуждались в землях, за которые они пошли на ночной набег, за которые пострадали, изувечились все эти простые люди – конюхи, пастухи, скотники, прислуга? Разве у них есть скот, который может пасть с голоду без земель Кокена? Разве они не могли найти куска землицы, чтобы поставить свои ветхие шалаши и лачуги? Зачем им нужны были Жымба, Акжал, Каракудук?!