Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 24 (всего у книги 33 страниц)

Абай, в принципе, не видел причин не верить ему. Спросил только:

– Но когда? Можно ли предположить хотя бы, что это прекрасное время наступит в жизни наших детей, или нет?

– Как раз в это и стоит верить! – воскликнул Павлов.

Такие весьма обнадеживающие слова Абай счел за подарок, полученный от сегодняшней встречи. Суть подарка была в том, что слова Павлова станут теперь путеводной нитью для его будущих размышлений, а это немало.

Разговор этот проходил за обильным столом: Абай с утра распорядился принести водки, приготовить куырдак⁸³83
  Куырдак – жареное мясо с печенью, с ливером.


[Закрыть], так любимый его гостем. Водки Абай не пил уже давно, и весь этот долгий разговор прошел еще веселее, в сопровождении неоднократно повторявшихся легких возлияний.

В завершении Абай взял домбру и спел Павлову несколько песен, которые написал в последний год, прочитал также и стихи, не положенные на музыку, переводы из Лермонтова, а также Байрона, Гете, с переводов на русский самого Лермонтова.

Было уже довольно поздно, когда Абай проводил Павлова со двора, дав ему коляску. На прощанье Абай обещал чаще видеться с Павловым на этот раз, подольше побыть в городе. Еще он намеревался, также по совету Павлова, ближе познакомиться с горожанами из различных кругов, с теми, кому так полюбились его песни... Второе, о чем настоятельно попросил Павлов, да Абай и сам горячо желал этого, – теснее сойтись с казахской молодежью, обучающейся в разных школах и медресе города.

Так закончилась первая встреча с желанным другом. Отдохнув душой, Абай теперь должен был сделать то, зачем, собственно, и приехал в город. Какитай еще раз подробно рассказал ему о беседе в доме хаджи Билеубая. Абай принял к сведению этот долгий разговор, не уставая радоваться тому, как вел себя Магаш и что он ответил людям.

Тут Какитай повторил Абаю язвительные слова, что сказал Магаш на прощанье Шубару и Азимбаю. Определенно, сын и тут оказался на высоте! Рассудительный, со своим твердым характером, честолюбивых, благородных основ человек, Магаш прекрасно понимал общество, в котором теперь ему приходилось жить, и особенно радовало отца, что сын исповедовал именно те нравственные основы, о которых Абай писал в своих назиданиях. Последнее было утешением нынешнему состоянию его души.

Однако ответ, который был обещан его сыном, так и не прозвучал: Абай оставил пока без внимания разглагольствования влиятельных казахов на сходке Среднего жуза. Бегеш и Серке послали своего человека, который пришел за ответом к Магашу и Какитаю, на что Магаш опять высказался коротко:

– Нам неизвестен ответ. Но Абай-ага сам приехал в город. Если Бегеш и Серке так горят желанием, то пусть обращаются прямо к нему самому!

Таким заявлением Магаш снимал ответственность с себя и

Какитая, что было вполне разумно.

Через день после этого случая к Абаю нагрянули гости, объявив с порога, что пришли с единственной целью: поприветствовать его. Первыми вошли Бегеш и Серке, за ними – еще несколько человек. Сразу было видно, что это были специально отобранные люди, представляющие, как было сказано на сходе, «четыре славных рода Среднего жуза». Бегеш был из рода Керей, Серке – из Уака, другие двое: Камбар – из Наймана и Сыбана, Кали – из Каракесека. Был среди гостей и Айтказы, то-быктинец, который жил в Белагаше, что в сосновом бору. Ясно, зачем его привели: он был сородичем и состоял с Абаем в дружеских отношениях.

Первым заговорил Бегеш. Не изменяя своей привычной для разговора манере, ничуть не стесняясь, что перед ним самый признанный знаток казахского языка, он принялся разливать целые потоки пустопорожнего красноречия. Для начала подольстился, по его представлению, вполне умело, как бы между прочим отметив многие достоинства Абая: образованность, недюжинный ум и огромные знания.

– Знание – источник счастья, а счастье без знания – пища неверных, – глубокомысленно начал Бегеш. – Что же будет, если народ лишится своего наставника? Разве народ хорош сам по себе? Нет, народ хорош лишь своим достойным главой. Разве выйдет из него что-то путное, не будь у него этой главы? Испортится, словно мясо на жаре, пропадет, словно мираж, изведется, словно мыльная пена. Часто ли встречаются на свете достойные люди? Не часто. Есть немало таких, которые устами луну достанут с небес, а деяниями своими ни на что не способны!

Абай по достоинству оценил красноречие Бегеша и ответил в его стиле, высказав, однако, горькую правду своей тяжелой думы:

– Ай, Бегеш, верные ты говоришь слова! Но что поделать с вечной заботой жизни человеческой? Лучше ли быть соломой пшеничной, чем зерном карамыка⁸⁴84
  Карамык (куколь) – сорняк из семейства гречишных.


[Закрыть]? Кем достойнее прослыть -хорошим среди плохих или плохим среди хороших?

Вопрос остался без ответа, и разговор, продолжая Бегеша, подхватил Айтказы. Давая понять, что он человек образованный, читающий даже стихи, напомнил слова из назиданий Абая: «Много ль пользы от жизни твоей, коль всю жизнь обижаешь ты тех, кого сам не достоин?» Затем, отметив, что в сегодняшней жизни у человека больше печали, нежели радости, невзначай перешел на собственные выводы. По его разумению, народ, даже плохой, остается близким, если он родной, и сама среда житейская, пусть даже и никудышная, но все же своя, – остается родной средой, и каждый должен считаться с этим...

– Абай-ага, – сказал он. – Не вы ли говорили, а я до гроба буду твердить это ваше назидание: «Каждый может ответить добром на добро, но на зло отвечает добром лишь достойный»? Вот и пришли мы к вам, именно как к достойному!

Этого Айтказы, невысокого, но крепко сбитого, широколобого человека, Абай всегда считал достаточно умным и гибким, красноречивым. Последнее свое свойство он только что и доказал. Абай пристально посмотрел в его в задумчивые, карие глаза, ясно блестящие на круглом румяном лице, и понял, что тот говорит искренне. Только не здесь следовало высказывать подобные мысли!

Не тот человек Оразбай, который может повиниться, и все они, пришедшие устроить это дело, все-таки не знают его так хорошо, как Абай. Оразбай не из тех, кто поступает бездумно, ненароком сбиваясь с пути. Он сознательно выбрал своим уделом преступление. Его имя не Оразбай, а само зло.

Повернувшись к Айтказы всем своим массивным телом, широкой грудью, Абай сказал:

– Разве не уместна мысль, только что высказанная тобой же? Говорить со злодеем, увещевать его в чем-то – все равно, как вилами писать по воде!

«Вот так всегда, – подумал Серке, радостно засмеявшись, -стоит ему рот раскрыть, как что-то славное скажет!»

Он всегда слушал Абая с удовольствием, хвалил его за глаза и в глаза, особенно после прошлогоднего чрезвычайного съезда в Аркате, где именно своими произнесенными словами Абай положил на лопатки глав собственного рода перед простым людом Уака... Сказал, продолжая улыбаться:

– Вы – словно могучее дерево, мырза Абай: каждому предоставляете свою спасительную тень! Скажу вам тайну: стоит нам промеж собой заговорить о казахах вообще, как сразу вспоминаем вас, а затем только о вас и говорим, ибо только вы достойны столь высокой чести. И все мы ждем от вас новых благородных дел, даже тоскуем, видя, что вы уже год, как молчите. Если не вы, то как мы сохраним достоинство всего Среднего жуза?

Абай не поддался на столь явную лесть.

– Благородство остается таковым, если держать его в покое. Если же его растоптать и унизить, то грош ему цена! Как сказал знаменитый Шайхи-Сагди: «Легко раскрошить рубины Бадахшана, только не склеишь их потом!»

Тут подал свой голос Кали, до сих пор молчавший – красноречивый казах из рода Каракесек, давно знакомый Абаю: он не раз беседовал с ним, сидя за одним дастарханом. Казахи и татары, жившие в городе, почтительно называли его Кали Акба-сов, причисляя к весьма образованным людям. Заговорив, он также начал со слов мудреца:

– Как сказал Фирдоуси: «Не трогай муравья, несущего зернышко». Вот и я хочу заступиться за тебя, любезный Абай, как за того трудягу муравья, что взвалил на себя всю тяжесть своего народа. Никто не посмеет винить меня за это. Придя к тебе, мы начали разговор не с пустопорожнего разглагольствования. Но рот – ворота, а слова – ветер, и мы не хотим называть неуместное уместным. Если нам хватит ума, то, расставляя по местам добро и зло, мы должны уравнять одно с другим. Собравшись вместе, мы желаем сохранить достоинство всего Среднего жуза. В этом и есть суть нашего разговора!

Эти слова показались Абаю более весомыми, нежели все предыдущее краснобайство. Он знал, какая правда и вера стоит за ними, и не стал спорить более. Пристально посмотрев на Кали, он молча кивнул, всецело соглашаясь с ним.

Тут подоспел чай, внесли белый, чистотой сверкающий самовар, большой дастархан в доме Кумаша ломился от пухлых токашей – отменных сдобных хлебцев, щедро обваленных в яйце и крепко зажаренных. Гости приступили к чаепитию в самом добром настроении...

Абай брал в руки пиалу, долго держал ее на весу, прихлебывал глоток и ставил ее обратно, и с дастархана не брал закуски. Бегеш, сидя рядом с Абаем, пододвинув к нему тарелку с тока-шем, шутливо заметил:

– Что ж это вы ничего не едите, мырза Абай? Хоть бы хлеба попробовали! Говорят же, мол, хлеб – самое святое!

Абай от души рассмеялся, подрагивая всем телом, и с прямотой, присущей ему с детства, сказал:

– Как говорится, «слов у народа не меньше, чем у сартов⁸⁵85
  Сарты – восточные торговцы.


[Закрыть]ослов». По этой народной поговорке должно получиться, что святости больше там, где хлеба обильнее. Выходит, что больше всего святости, каковую ищут мусульмане, найдется у богатого рожью и пшеницей православного российского мужика!

Бегеш, Серке и Айтказы громко расхохотались в ответ на эти слова.

В довершение разговора Абай спросил Бегеша, кто еще участвует в благом начинании замирения, по поводу которого они тут собрались.

– О, многие люди от четырех славных родов! – с готовностью ответил Бегеш, не забыв затем перечислить роды – Ар-гын, Найман, Керей, Уак, а также назвать поименно всех присутствовавших на сходе в доме Билеубай-хаджи. Услышав, что от низинных кереев был Ракыш, Абай рассмеялся и произнес слова, достойные стать очередным его назиданием, чем люди за дастарханом, называвшие себя казахскими шешенами-ораторами, были изрядно удивлены:

– Е, говорите, и Ракыш был! Помнится, именно он и раззадоривал когда-то Оразбая, говоря: «Ибрай – враг народа». Его слова. Натравливал на меня и городских чиновников – уездного главу и судью. Теперь выходит, тот же самый волостной хочет защитить Абая! Да как быть миру прочным, если нет устойчивости в самой власти? Не ровен час, сами горы, скажем, Семей-тау и Кокен, обретя собственные ноги, отправятся в путь. Чашу клятвы готов испить: так оно и будет!

За сегодняшний день Абай произнес немало подобных шуток, поскольку был в самом веселом расположении духа. Гости, сами известные остряки, в который раз дивились его находчивости, вскормленной поэтическим даром акына.

Люди, посетившие Абая, не оставили свою затею: в последующие дни они продолжали собираться вместе, подолгу упражняясь в красноречии – то в доме Жакыпа или Сейсеке по эту сторону, то за обильным дастарханом какого-нибудь крупного торговца – по ту сторону Иртыша. Раз встречались, когда в город приехал сын Оразбая – Елеу, чтобы дать ему ответ о продвижении дела. Их разговоры доходили до многих заинтересованных людей, например, в планы замирения был уже посвящен и Самен – черный шокпар в руке Оразбая.

Абай во всех этих разговорах участия не принимал, поскольку его занимало другое: теперь он хотел больше узнать о жизни людей, их быте, пристрастиях, внимательно присмотреться к ним. Он не пропускал ни одного приглашения, часто бывал в гостях по эту и по ту сторону, в самых разных домах – от беднейших горожан до мелких торговцев-перекупщиков, которых случайно встречал на базаре.

Один из таких домов принадлежал торговцу Есбергену, к нему и отправился сегодня Абай, никого, кроме Баймагамбета на козлах повозки, не взяв с собой.

Дом Есбергена стоял на высоком кирпичном фундаменте, его хозяин был торговцем небольшого достатка, как это называлось – зависимым, то есть работал на более крупных поставщиков товара. Это был средних лет человек с коротко подстриженной бородкой, весьма приветливый и болтливый, один из многих знакомых Абаю городских середняков.

Сегодня Абай достаточно выведал у него, особенно интересуясь личными и деловыми отношениями между мелкими перекупщиками, такими, как Есберген, и крупными поставщиками -Касеном, Жакыпом, Сейсеке, хаджи Билеубаем.

В последнее время, если у какого-нибудь семипалатинского торгаша спросить, как идут его дела, он коротко, но выразительно ответит:

– Имампос!

Услышав такое, вопрошающий сочувственно вздохнет, покачает головой, и скажет в ответ:

– Ие, имампос-имампос... Настоящий аксабан!

Эти слова сейчас, когда розничная торговля переживает особо тяжелую пору, Абай часто слышал на базаре, в лавках, в караван-сарае, в лодке на переправе.

Что же это такое, «аксабан» и «имампос», что значат эти мудреные слова?

Оказывается, имампос и аксабан – это одно и то же, просто люди по-разному называют эту напасть.

Дело в том, что таких зависимых торговцев, которые существуют вывозом в степь товара на единственной арбе, запряженной единственной лошадью, насчитываются тысячи. Руки у них коротки, средства невелики, вот и приходится быть зависимыми от таких баев, как Сейсеке.

В чем суть зависимости? Сейсеке приводит Есбергена да еще человек десять-пятнадцать торговцев к городским богачам, таким как Деров, Плещеев, Михайлов-Малышев, или же к крупным татарским торговцам, владельцам собственных магазинов – Уали или Исхаку. Денег у торговцев нет, да они и не нужны на данный момент. Просто, заручившись посредничеством Сейсе-ке, они берут в магазине товар в долг, для своей последующей торговли в степи – на сто, триста, пятьсот, порой – отдельные торговцы покрупнее, – на тысячу рублей.

Далее. Если Сейсеке приведет в магазин к Исхаку с десяток и более таких Есбергенов, то Исхак даст скидку на товар – в размере восьми копеек с рубля. Правда, скидку эту получает не Есберген, а сам Сейсеке. Суть «работы» бая заключается именно в том, то он, приведя в магазин множество мелких торговцев, сам становится крупным оптовым покупателем.

Таким людям, как Сейсеке, владельцы магазинов, где продаются одежда, продукты питания, всякие необходимые в степи вещи, оказывают свое особое расположение – именно потому, что те обеспечивают им значительные заказы, которые добывают, собирая и организовывая всяческих мелких торговцев, вроде Есбергена. Этих Есбергенов большие баи заставляют работать на себя, ради пополнения своей казны, безжалостно используя их, словно прислугу, малаев.

Восемью копейками дело не заканчивается. Значительную долю своих доходов баи получают с самих Есбергенов. Выдавая им товар, они выставят еще двенадцать копеек процента. Таким образом, в конечном итоге бай имеет по двадцать копеек с каждого рубля.

Но и это еще не все. Получая через Сейсеке товар, Есберген выдает ему «белый вексель», то есть пустую долговую расписку со своей подписью. Если он не отдаст в срок деньги, скажем, за товар, полученный в январе на шесть месяцев, то Сейсеке вначале впишет в пустой вексель свои проценты из расчета по двенадцать копеек на каждый рубль. Затем, при несвоевременном возврате долга, вписывает по своему усмотрению сумму штрафа и относит белый вексель нотариусу. В случае неспособности возврата долга, у Есбергена отберут дом со всем нажитым добром.

Срок возврата долга и называется имампосом или аксабаном. Основательно порасспросив сегодня Есбергена, Абай узнал все эти подробности торговых дел в городе. Есберген также привел поговорку, вышедшую из уст мелких торгашей. Когда один у другого что-то просит, а тот не желает давать, то он отвечает: «Получишь либо в аксабан, либо – когда завоешь!»

Говорили, что все большие баи «открыли банки», иными словами, они имели свои текущие счета в государственном банке, а многочисленные мелкие торговцы, имевшие только подводу да единственную лошадь, такие как Есберген, Карипжан, То-лепбек, которых знал Абай, были зависимы от крупных баев, словно связаны по рукам и ногам. Они были словно мухи, попавшие в расставленные сети, меж тем как баев, чьи высокие двухэтажные дома с красными да зелеными крышами возвышались среди неказистых жилищ жатаков, можно было уподобить паукам. Эти пауки расставили свои сети по всей махалле, не позволяя вести торговлю отдельным людям и в городе, и в степи. Прибрав все в свои руки, они стали крупными хозяевами торговли – через сотни, тысячи зависимых от себя.

Были и другие способы, коими пользовались баи, дабы пополнить свою казну...

Мелкие торговцы, вроде Есбергена или Толепбека, имели просторные дворы в городском жатаке, куда зимой и летом прибывали караваны со степи, привозя на продажу шкуры и кожи, шерсть и войлок, расписные кошмы и просто различную мелочь, а также – живой скот. Крупные баи старались, чтобы привезенный товар не уходил на сторону, для чего также использовали самих Есбергенов. Те, стараясь угодить баю, обманывали людей караванов, хитро обирая, обвешивая при приеме товара. Так, люди со степи, спешиваясь и ночуя в доме мелкого торговца целыми караванами, тоже становились зависимыми, но теперь уже – от Есбергенов.

Торговля, на самом деле весьма крупная, была невидимой: подле домов этих баев никто не толкался, высокие ворота, калитки постоянно были накрепко и надежно закрыты. Но Абаю удалось побывать, сопровождая Есбергена, Толепбека, Карип-жана, в настоящих очагах этой торговли и вдоволь насмотреться всякого...

Сегодня за вечерним чаем, поздним ночным мясом Есберген рассказал Абаю и Баймагамбету о многих своих делах, объясняя их глубокую суть.

Как многие городские торговцы, Есберген был одет в камзол из черного сукна с короткими рукавами. Он никогда не расставался с деревянными счетами, на которых рассчитывал приход-расход, он и сейчас держал их перед собой, машинально постукивая костяшками. Запас его историй из купеческой жизни был неисчерпаем.

Абай лежал, вольно развалившись на двух больших подушках возле стола, а Баймагамбет привычно сидел на корточках, время от времени закладывая щепотку наса в ноздрю. Слушая рассказы Есбергена, он цокал языком и покачивал головой, отчего мерно болталась его густая рыжая борода. Сам Абай слушал рассказы Есбергена с интересом и удивлением, не отрывая от него неподвижного взгляда.

Есберген давно понял, что гости, хоть оба они пожилые и весьма рассудительные, мало что знают о жизни городских торговцев, и без всякого стеснения поделился с ними секретами своего ремесла, всей его подноготной, самой откровенной и горькой правдой. Зная, что Абай был истинным другом многих людей, он жаждал поплакаться ему о своих невзгодах, а их у Есбергена хватало: именно в эти дни он был в самом затруднительном положении, не зная, как вернуть баю Сейсеке долг в тысячу рублей по белому векселю.

– Ты говоришь, что у многих сейчас подобные неприятности, – сказал Абай. – Отчего это так?

– Имампос! – немедленно отозвался Есберген. – Последние дни все ходят, как в воду опущенные – Карипжан, Коныртай, То-лепбек, Кайнарбай. Весьма обеспокоены все. Только и слышно отовсюду: «Ойбай, имампос идет! Некстати он наступил в этом году!»

– Да и ты говоришь об этом с тревогой, – заметил Абай. – Как это вы все оказались в лапах этого имампоса?

– Да и я только и слышу вокруг: «Имампос-имампос!» – вставил Баймагамбет, засмеявшись. – Чье это слово такое? Никогда прежде не слышал – книжное оно, что ли?

– Я же говорил, что через этих баев мы получаем товары в магазине русского купца. Их нам давали в долг на год или на десять месяцев. А теперь – всего на восемь месяцев. Если считать с января, то долги продлили до двадцать девятого августа, а этот день приходится на какой-то русский праздник. То ли это их ораза, то ли еще что-то, но его-то и называют – «имампос»!

Тут только Абай понял происхождение этого слова и от души рассмеялся: русский праздник, по-церковному именуемый «Усекновение главы Иоанна Крестителя», в просторечии назывался «Иван постный» – вот откуда, перейдя в казахский язык, и появился «имампос».

Как говорил Есберген, все торговцы взяли товар в январе, по оптовой цене и в долг. Самое смешное в том, что продавать его приходилось тоже в долг, поскольку зимой у степняков денег нет.

На этот раз Есберген взял через Сейсеке партию чая и с огромными мучениями возил всю зиму свой чай по глубокому снегу, студеному морозу в степь, в отдаленные аулы, не имеющие связи с городом. Чай в руках Есбергена, конечно, поднимался в цене, с добавлением процентов бая Сейсеке, да и самому купцу тоже ведь надо получить какую-то прибыль, иначе что же это будет за торговля? Просто так, утопая в сугробах, отмораживая уши, возить по степи чай, чтобы только оплатить проценты бая Сейсе-ке? Вот и растет цена этого несчастного чая, значительно подлетая на местах.

Когда лето перевалило за середину, торговцы снова отправились в степь, на сей раз – собирать долги... Но и сейчас не у всех в степи можно взять долг деньгами, ибо не всегда они есть. У одного берут овцу, у другого – барашка, бычка. Этот сбор долгов, причем за уже выпитый чай, дается неимоверными трудами.

– Приходится запихнуть поглубже совесть... – с грустью отметил Есберген.

И вот теперь, приехав в город, он должен поскорее продать собранный в степи скот, чтобы выручить деньги на долг Сейсе-ке, и двадцать девятого августа, точно в день «имампоса» рассчитаться с баем, отдать долги по белому векселю и тем самым спастись от разорения.

– Спасусь – говорю я! – волнуясь, завершал свой рассказ Ес-берген. – Это если базар будет удачным, пригнанный скот окажется упитанным, не падет, не подохнет по дороге. В противном случае, если такие бакыры⁸⁶86
  Бакыр – бедняга.


[Закрыть], как мы, не смогут выплатить долг или чего-то не довезут, то Сейсеке и ему подобные тут же превратят нас в рабов!

В последние дни Абай услышал немало таких рассказов из уст мелких торговцев, соседей Есбергена – Толепбека, Карип-жана, также на тризне у Кайнарбая. Со стороны казавшиеся благополучными, все эти люди были накрепко связаны путами своего дела: жалкие степные купчишки и сами были зависимыми, и других обирали, обманывали, оставаясь в глубокой кабале у своей жизни, и трудно было представить, что все это может длиться вечно.

Карипжана, похоже, измучила жизнь: он выглядел старше, чем был на самом деле, но все еще держался, не унывал и любил пропустить шутку-другую в своих нехитрых разговорах. Абай говорил с ним серьезно, с упреком: ему было ясно, что и Карипжан, как все они, выезжая в степь, торгуя в долг, стремился обхитрить, надуть кротких аульных жителей, продать подороже.

– Правильно, что ругаетесь! – весело сказал Карипжан. – У таких божьих тварей, как мы, и впрямь нет ничего божеского. В степи мы не помним о шариате. Да и караван встречая, делаем с ним то же самое, что Сейсеке и Билеубай делают с нами.

Стараемся, по возможности, уболтать степняков, чтоб отдали товар по нашим ценам.

Позднее Карипжан сотни раз передавал ответ Абая на эти слова – насмешливый и одновременно правдивый:

– В степи тоже есть воры, но они откровенно называют себя барымтачами. Вы ж говорите: «Мы всего лишь торгаши...» Вот какие, оказывается, в городе отменные манеры!

Оценив добрым смехом эту, впрочем, довольно укоризненную шутку, Карипжан принялся жаловаться на крупных торговцев: мол, это они во всем виноваты, они, пусть и посредством мелких, обманывают, обирают людей.

– Удивительно, что человек так и жаждет сотворить над другим человеком зло! – высказался по этому поводу Абай. – Даже волки грызут друг друга в самых редких случаях. Думаю, степные волки будут порой добрее вас, городских торговцев!

Обычно, надолго оставаясь в городе, Абай брал книги в библиотеке имени Гоголя, чтобы в тишине, в неподвижном затворничестве углубляться в чтение, но по вечерам он был вынужден прерывать это занятие, поскольку в доме отбоя не было от людей, желавших увидеть его, пригласить в гости.

Городские жатаки, как ни странно, еще не успели растерять одно прекрасное качество, присущее их степным сородичам: безграничную щедрость, гостеприимство. Считалось за большую честь выложить все, что есть в доме, пригласить уважаемого человека, не жалеть ничего, чтобы посидеть вместе с ним за одним дастарханом.

Так, Абаю довелось навестить дровосека Саудабая, сапожника Салмакбая, портного Сагындыка – бедных людей, существующих лишь своими мелкими ручными ремеслами.

Как выяснилось, Баймагамбет был хорошим другом многих простых горожан. Приезжая в город зимой и летом, он останавливался у них как желанный гость, за дастарханом рассказывал сказки, интересные истории, брал домбру и наигрывал песни Абая, читал его стихи, с музыкальным сопровождением и без оного. Теперь Баймагамбет стал водить и живого Абая по этим людям, с радостью показывая его им. Днем и ночью они разъезжали то по среднему жатаку, то по нижнему, устраивали долгие беседы во многих домах.

В особо гостеприимном доме Сеита в Затоне они как-то невзначай зависли на целую неделю, бесконечно разговаривая с милыми душе Абая людьми пристани, кожевенного, мехового заводов, порой покидали дом Сеита, чтобы погостить и у них – у Акшолака и Жапека, Алипбека и Исака, у всем известного весельчака Абена... Все эти дружелюбные люди были приятелями Павлова и Маркова и по очереди приглашали Абая к себе. Разумеется, по уже неизменной традиции, старые друзья – одинокая вдова Дамежан и лодочник Сеил – также приняли Абая у своих очагов.

В этом году Абай вел себя совершенно по-другому, чем раньше, когда он большей частью сидел на квартире и там, в доме Кумаша, принимал всяческих гостей – как городских жителей, так и приезжих со степи. Теперь домочадцы Кумаша чаще всего задавали ему такие вопросы:

– И где ж это вас носит? Где вы с Баймагамбетом все время ходите?

В этом году, после хорошего совета Павлова, он в первый же день отправился в гости, желая поближе познакомиться с жизнью людей.

Абай любил подолгу гулять по кривым улочкам Затона, вечерами его сопровождали Сеит и Абен. Как-то раз во время такой пешей прогулки им встретился Даулеткельды, и Абай сразу отметил своим вниманием этого незаурядного человека.

Даулеткельды был родом из многолюдной среды Байкадам-Сапак. Он прибыл в Затон недавно и сразу завоевал горячую симпатию у его жителей, так как оказался интересным рассказчиком, певцом, да и вообще – знатным весельчаком и балагуром, несмотря на то что был беден до дыр. В скором времени он стал самым желанным гостем во многих домах: одно только его появление на пороге вызывало улыбки на лицах – все, стар и млад, радостно замирали в ожидании услышать нечто интересное из его уст, увидеть нечто поразительное в его действиях. Он мог превратиться в кого угодно: стать артистом, исполнив роль какого-нибудь персонажа народного дастана, если надо -мог быть и акыном.

Его внешность невольно притягивала взгляд: прежде всего -полным отсутствием бороды, чем он сильно выделялся среди других казахов: особенно необычно он выглядел рядом с яркорыжим, здоровым грузчиком по имени Акшолак, в чей гостеприимный дом, располагавшийся поблизости, они все вместе и отправились, когда встретились вечером на улице Затона.

Красавцем Даулеткельды не был, но люди все же любовались его глазами – глубоко сидевшими в глазницах, ярко блестящими из-под крутых бровей. Эти маленькие, острые глаза были окружены веером тонких морщин, как у человека, который привык смеяться. Может быть, именно поэтому весь его неулыбчивый вид – впалые щеки, кости лица, выпирающие под кожей, серповидный нос – как бы обманывая и завлекая, грозил взрывом какого-то внезапного, беспечного и беспричинного веселья.

Обращаясь в поэта, Даулеткельды и на самом деле сочинял неплохие стихи: одну из его шуточных импровизаций Абай знал уже давно – она посвящалась матери весельчака. После вечернего чая Абай подсел к нему и обратился с необычной просьбой:

– Твои слова дошли до меня задолго до нашего знакомства. Будь ласков, поведай мне, что именно сказал ты своей матери, когда скончался тот серый жеребец?

Даулеткельды принялся за рассказ без промедления. На его лице не было и тени улыбки.

Когда-то у него, всю жизнь пребывавшего в бедности, была хорошая телка-трехлетка, от единственной коровы. В прошлом году она оказалась нестельной, о чем прослышал сосед. И вот, проследив, когда Даулеткельды повез сено в город на продажу, он обращается к его матери: «Твой сын безлошадный, а у меня есть серый жеребец. Давай-ка поменяемся! Бери серого, а мне давай свою нестельную, – все равно от нее мало толку. А я твою рогатую трехлетку пущу на согым...»

Старуха думает: обрадую сына, ведь он же пеший! – и меняет корову на жеребца. Через неделю приезжает домой Даулет-кельды, видит: телки нет, а выменянный конь еле жив от какой-то болезни и вскоре подыхает.

Измученная переживаниями, старуха заходит в дом, проходит на тор и сидит, грустно вздыхая. Даулеткельды и сам был изрядно огорчен, но, верный своей натуре, смотрит на мать исподлобья и говорит: «Надо же! Расселась тут, будто сватья!»

Зная, что сын будет упрекать ее, она сидит, не смея слова вымолвить, но при такой дерзости не сдержалась: «Апырай, что это ты мелешь, на самом деле!»

И тогда Даулеткельды, удивленно уставившись на мать, тут же сочиняет:

Ну зачем тебе стригун?

Ну твое ли это дело?

Поздно ты взялась за ум, Стать богатой захотела⁸⁷87
  Перевод Я. Смелякова.


[Закрыть].

Услышав такие стихи, мать кричит: «Прочь, окаянный, паршивый пес!»

Тотчас хватается за кочергу, лежавшую возле очага, бросается на сына, тот убегает.

– Вот и крикнул матери, уже на бегу, – невозмутимо завершил Даулеткельды свой рассказ, – чем это не «Сегиз аяк» Абая? Это же ведь точь-в-точь, как «Сегиз аяк»!

Даулеткельды говорил все это с самым серьезным видом, и Абай оценил виртуозное мастерство рассказчика: бесстрастно передавать самые умопомрачительные вещи. Такой незаурядный балагур был под стать самому Алдару-косе!

Даулеткельды знал некий особый секрет... Бедность уже давно довлела над ним, как и над многими жителями жатаков Байкадам-Сапак, Жоламан, поселков Байгели-Шагала и Затона, где он частенько бывал и заставлял смеяться плачущих, таких же обездоленных, как и он сам. Успокаивая, утешая, придавая веры в собственные силы, смеясь даже и над самим собой, безудержным весельем боролся он с невзгодами близких людей. Это и был его секрет, сила искусства, которым он брал верх над любыми жизненными лишениями.

Заметив, что Абай слушает с улыбкой, с большим интересом, Сеит попросил Даулеткельды прочитать стихотворение, сочиненное им в Байгели-Шагала. Тот исполнил его просьбу без робости и смущения, но прежде рассказал, при каких обстоятельствах эти слова родились на свет: