Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 33 страниц)

Говоря о жертвах холеры, Сармолла разделял город на приходы – махаллы, в зависимости от количества мечетей в Семипалатинске. По эту сторону, в слободе Бержак, размещались головная махалла и махалла Тыныбая – по названию мечети, которую построил богач Тыныбай. Подразумевая семь мечетей по обе стороны Иртыша, Сармолла насчитал семь махалла в Семипалатинске. Ни одну из них не миновала болезнь и смерть...

Сармолла не связывал холеру с бедностью или богатством, не ведал, что бедные, голодные, тяжело живущие люди умирают чаще имущих. Поскольку он сам редко принимал участие в жаназа, то и не знал о размере садака– платы, выделяемой мулле во время похорон того или иного умершего. Однако он считал, что имамы, муэдзины, кари, халфе весьма сильно обогащаются вокруг мечетей от холерных смертей. В разговоре он подчеркнул именно это и с нескрываемой завистью назвал некоторых, особенно противных ему служителей Аллаха, и высказал немало нареканий в их сторону.

Вот уж не нарадуются от этих похорон халфе Шарифжан, кари Самат, слепой кари, муэдзин Самурат из головной махаллы. Днем и ночью они извлекают немалую выгоду от отправления заупокойных молитв – фидии и хатыма⁸8
  Фидия – искупительная жертва мулле за то, что он принимает на себя грехи покойного; хатым – чтение всего Корана по покойнику несколькими муллами.


[Закрыть], от семидневных, сорокадневных поминок.

– Не сомневайтесь, Ибрагим-ага! – продолжал Сармолла. -Разве халфе Шарифжан, муэдзин Самурат с горечью воспринимают чужую беду? Наоборот, они все не нарадуются, наживаясь этим. Подобных доходов муллы не видят даже в праздничные дни айта⁹9
  Айт – религиозный праздник.


[Закрыть]. Как же им не радоваться? Потому-то я и упрекаю их. Не зря говорится в народе: «Там, где много травы, – жиреет бык, там, где смерть, – богатеет мулла». Досада берет на них, бесчувственных к бедам людей, и даже на самого главного хаз-рета.

Абай попросил Сармоллу оповестить людей, чтобы те были осторожнее. Пусть зовут на похороны как можно меньше гостей, хоронят быстрее. Казалось, что Сармолла внимательно слушает и все понимает, но, едва начав отвечать, он снова принялся поносить ненавистных ему муэдзинов, халфе. Абай замолчал, рассеяно глядя на него... Заметив, что Абаю что-то не нравится в его словах, Сармолла принялся хвалить сами наставления Абая.

Ну и ну! Трудно разговаривать с иными людьми... Превознося мысль Абая о быстрых похоронах, Сармолла вновь принялся ругать служителей Аллаха, предупреждая, что халфе Шарифжан, кари Самат, муэдзин Самурат будут рьяно противиться такому наставлению. Не болит у них душа о народе! Закончив свои речи, Сармолла закрыл глаза, качая головой, цокая языком.

Абай хорошо относился к нему, выделяя этого человека среди других служителей Аллаха. Сармолла знал восточных поэтов, хранил у себя немало книг. Абай частенько брал у него почитать некоторые диваны – сборники стихотворных сочинений Сагди, Хафиза, Навои. Абай знал, что городские казахи уважают Сармоллу, стараясь отдать в его наставнические руки своих детей.

Словом, Сармолла казался широким человеком, и Абай был изрядно удивлен, когда ему открылись некоторые его скрытые слабости. Оказывается, и этого просвещенного мусульманина обуревает зависть. «Тот отхватил больше от жаназа, а этот – от фидии, я получил мало, остался в стороне.» Вдоволь наслушавшись его причитаний, Абай остановил его резким жестом руки. Заговорил:

– Попридержи язык, Сармолла! Разве не говорил поэт: «Тот, кто хулит при мне другого, стократно охулит меня третьему.» Не стоит думать о вражде-ненависти в такое время, когда вокруг столько скорби!

– Конечно, Ибрагим-ага, у меня нет ни тени сомнения, в этом вы правы, безусловно. – залепетал Сармолла, густо покраснев, низко опустил голову в борике, и вдруг воскликнул: – Да, в этом я грешен! Говорите, что желаете поручить, все сделаю!

– Сделайте тогда наставление людям, молдеке, – сказал Абай, уважительно обращаясь к Сармолле. – Вот, например, когда все соберутся на хутпу¹⁰10
  Хутпа – пятничный намаз.


[Закрыть] в эту пятницу. Постарайтесь втолковать жителям махаллы, что надо теперь по-иному проводить заупокойные молитвы, хатым, трапезы по случаю похорон. Скажите, что правильнее будет приглашать как можно меньше людей.

Теперь, после отповеди Абая, Сармолла чувствовал неловкость, стыд. Очевидно, ему хотелось поскорее уйти.

– Хорошо, хорошо! – воскликнул он, поднимаясь. – Я, пожалуй, пойду, сразу отправлюсь в махаллы, начну проповедовать, причем немедленно!

– Втолкуйте это для начала хотя бы своим ученикам, – сказал Абай, пожимая гостю обе руки. – Пусть они перескажут ваши наставления родителям, соседям. Многие ваши прежние ученики уже выросли, им также передайте послание. Люди разных махалла почитают вас как наставника. Разве не к вам прислушиваются чаще, нежели к другим муллам?

Такие слова несколько смутили Сармоллу: торопливо ступая, он направился к выходу. Абай слышал, как, уходя, в дверях комнаты, он бормотал:

– Конечно, безусловно! Барекельди, ага!

Абай видел, стоя у окна, как тот бодро идет по улице в сторону мечети.

Темнело. Дважды завернув за угол, Сармолла вошел во двор храма. Сейчас здесь было до тридцати-сорока человек, собравшихся на молитву – ястау. Это были весьма религиозные старцы и муэдзины, учащиеся медресе, халфе мечети. Сармол-ла вышел на самую середину двора и остановился, оглядывая людей.

В глубоких сумерках он едва различал их: унылые лица, закрытые глаза... Люди сидели на корточках, в большинстве своем молчали, а если кто и говорил, то шепотом. Было видно по их одеждам, что это в основном бедные, простые жители махаллы. Сармолла приметил среди них кое-кого из глав мечети: это были слепой кари и муэдзин Самурат.

Все ждали, когда придет имам, старый хазрет. Вслед за Сар-моллой подошли еще с десяток людей. Они тоже были городскими жителями, ремесленниками, мелкими лавочниками. Входя во двор, каждый молча опускался на корточки.

Вдруг один из взрослых учеников медресе, сидевший ближе всех к Сармолле, спросил его, на многих ли заупокойных молитвах ему пришлось побывать сегодня. Он явно разумел узнать про ту силу, которую набрала за последнее время смерть от холеры...

Сармолла, немного помедлив и собравшись с мыслями, ответил, да так громко, четко, что все, кто сидел во дворе, услышали и посмотрели в его сторону.

– Сегодня я не был ни на одной жаназа, да и впредь не буду ходить!

Услышав издали такие слова, слепой кари и муэдзин Саму-рат разом воскликнули:

– Астапыралла! Так не должен говорить верующий мусульманин!

– Покайтесь! Заберите обратно свои грешные слова.

Сармолла заговорил быстро и громко, чтобы слышали все:

– Нет больше сил молчать! Смерть хозяйничает в наших махалла. Имя этой смерти – холера. Эта болезнь заразная, люди получают ее друг от друга. Если мы не изменим наши обряды, не сократим, не уменьшим, то холера скосит нас всех.

Кари и муэдзин всполошились:

– И как же вы представляете себе похороны без жаназа? Как теперь читать хатым?

– Как мусульмане смогут отдать свой долг перед покойным?

Дав служителям высказаться, Сармолла заговорил снова:

– Никто не требует отменить жаназа. Но пусть на нее ходит лишь один религиозный наставник. И хатым пусть читает только один человек. Надо прекратить все лишние хождения по домам умерших, не распространять болезнь. И чтобы не было никакой трапезы.

Муэдзин и кари тотчас вскочили со своих мест. Они едва сдерживались от крика: ругались громким шепотом, сердито бормоча:

– Астапыралла, что он говорит?

– Безбожник! Его надо наказать по законам шариата.

– Вероотступник!

– Его греховность переходит все границы дозволенного.

Никто, однако, не подхватил эти возмущенные голоса, напротив, все смотрели на Сармоллу, ожидая от него новых слов... Вдруг те, что сидели с краю, стали подниматься со своих мест. Это значило, что пришел, наконец, хазрет, глава мечети, и пора приступать к молитве, а не вести общие разговоры.

То был пожилой седобородый человек, уже слабый ногами. Он медленно шел через двор, постукивая длинной палкой. Несмотря на возраст и немощь, хазрет держался прямо, гордо неся на голове большую белую чалму. Люди встретили его стоя.

Слепой кари и муэдзин Самурат тотчас принялись располагаться к молитве, в душе, наверное, изо всех сил пытаясь подавить злобу на Сармоллу. Известно, что с такими напастями, как злоба и ненависть, нельзя входить в мечеть.

Однако не всегда и не каждому это удается. Слепой кари вдруг стал заикаться, читая наизусть Коран сразу после молитвы ястау. Такого с ним никогда не бывало прежде! Приступив к началу суры, он вдруг вспомнил недавние слова Сармоллы и вместо «каумен» (общество) промолвил «калан» (слово). Окружающие беспокойно заерзали, кто-то раскашлялся. Повысив голос, слепой кари затянул чтение дальше, стараясь правильно выговаривать каждую букву.

«Каззап!»¹¹11
  Каззап – мерзавец, подлец, негодяй.


[Закрыть] – мысленно воскликнул он: ему казалось, что он готов убить этого Сармоллу.

Сармолла в этот миг также произнес про себя словцо в адрес слепого кари.

«Шок!¹²12
  Шок! – Так тебе и надо!


[Закрыть] – злорадно подумал он. – Сам Бог покарал этого кари за недобрые помыслы ко мне».

Стычка мулл стала предметом разговоров в семьях людей, которые сидели в тот вечер в мечети. Это были в основном мелкие торговцы из казахов невысокого уровня, чьи дома стояли неподалеку. Они шли к намазу, лишь отдавая дань своему положению, традиции, подражая друг другу.

Основному населению головного жатака, бедному люду, промышлявшему различными ремеслами, было не до собраний. Возвращаясь домой после трудного дня, они еле волочили ноги. Это были люди неблагодарного, собачьего труда, не имели они времени пять раз на дню читать намаз, они даже и раз в неделю не могли прийти к пятничной хутпе.

Эта масса людей едва знала в лицо своих мулл, встречаясь с ними лишь в случае кончины близких. Только теперь, в пору холеры, когда смерть стала частым гостем в их домах, они и мулл, хазретов, имамов стали видеть чаще. Наверное, потому, что появлялись те именно в связи со смертью, народ не жаловал своей любовью человека в длинной белой одежде, в чалме, всегда глубокомысленно теребящего свою бороду.

Недаром говорится: «Там, где много смертей, – жиреет мулла»... Что-то слишком бойкими стали муллы, халфе и хазреты – именно в эти скорбные дни!

Стычка мулл, казалось бы, не должна была получить широкую огласку среди населения махаллы, по крайней мере, так думали сами муллы. В действительности оказалось, что разговоры сорока-пятидесяти прихожан, что были свидетелями происшествия, с быстротой молнии разлетелись по всем трем жатакам.

И не только горожане были озабочены этими слухами. Большинство жителей слободки были казахами, а население головного жатака и вовсе полностью состояло из казахов. Именно в их домах и стояли многочисленные караваны, прибывающие со степи. Слухи быстро облетели приезжих, и сегодня, на пятничный намаз, народу в мечети собралось особенно много.

Люди настолько были перепуганы холерой, так подавлены невидимой опасностью, нависшей над их жизнями, что готовы были ждать спасения откуда угодно – будет то от чудесного снадобья, или от всесильного случая, или – хоть от имама, кари, халфе и других ишанов¹³13
  Ишан – религиозный служитель.


[Закрыть].

Старый хазрет был удивлен, увидев на обычном пятничном намазе столь значительное количество народа. В своей сегодняшней хутпе он намеревался высказать наставления по поводу бедствия, поразившего город. На такого рода проповедь его надоумила вчерашняя беседа с муэдзином Самуратом и слепым кари, которые ночью, после намаза ястау, под руки проводили его домой, наперебой рассказав «об ужасной крамоле Сармол-лы». С обеих сторон поддерживая старика, они торопливо, задыхаясь от возмущения, наговаривали ему, один в правое, другой в левое ухо, трактуя речь Сармоллы как некий злодейский поступок. Говорили по очереди.

– Хазрет, он бесится от того, что люди не приглашают его на жаназа...

– Хазрет, он сгорает от зависти, что другие получают фидию, а он остается ни с чем...

– Своими речами он совращает народ...

– А народ махаллы темен, готов верить всяческим бредням.

– Хазрет, опасайтесь деяний Сармоллы! – вдруг вскричал слепой кари, с поднятым перстом остановившись посреди улицы.

Впрочем, уже дошли, стояли напротив дома хазрета. Тот еще не совсем понял, что хотели ему сказать, как вдруг зычным басом заговорил муэдзин. Если до сих пор голос его звучал вполне нормально для человеческой беседы, то теперь, стремясь влить в тугие уши старца всю свою злость, Самурат использовал и мощь певческих способностей муэдзина.

– Хазрет, слова Сармоллы весьма ядовиты! – звучно прокатилось в ночной тиши узкой улочки. – Не говорите потом, что я не предупреждал. Из-за этого Сармоллы народ и вовсе перестанет жаназа проводить, хатым читать. Хазрет, как бы народ совсем не отвернулся от вас. Субханалла!¹⁴14
  Субханалла! – Боже упаси!


[Закрыть] Как подумаю о всяких надвигающихся напастях, волосы аж дыбом встают. Люди вовсе потеряют интерес к вашим проповедям, а там – и уважение к служителям веры, прекратят давать вознаграждения!

Хазрет слушал молча, испуганными глазами посматривая то на одного, то на другого, но в конце зычной речи муэдзина у него почему-то стала подрагивать борода. Вместо ответа он начал читать молитву Лаухынама, которая, как он думал, должна была оградить от всяких напастей.

В то же самое время в другой части головного жатака шел домой и Сармолла. Он не собирался отказываться от своих слов, в душе был рад, что высказал все. В его ушах до сих пор стояли одобрительные возгласы стариков, которые окружили его после молитвы и какое-то время шли по улице вместе с ним, будто сопровождая пророка. «Баракалла!¹⁵15
  Баракалла! – междометие, выражающее одобрение. Здесь – благодарение Богу


[Закрыть] Спасибо! Мудрость и правда в ваших словах!» – слышалось из толпы в темноте.

Сармолла был весьма доволен собой, и отзывы людей подтверждали это. Он был умен и даровит от природы, восприимчив к чему-нибудь новому, а таким людям иногда требуется чья-то посторонняя поддержка, похвала. Теперь, когда совершенно ясно, как все уважают и слушают его, он непременно накажет и муэдзина Самурата, и слепого кари – своих многолетних врагов! Они давно вставляли ему палки в колеса, не пускали к важным делам мечети-медресе. Вот, похоже, теперь он нашел их самое уязвимое место!

И каких только козней они ему ни строили! Договорились меж собой, чтобы не звать его на жаназа, фидию, хатым. Вот уже второй год, как обездолили его в годовом зекете – подати баев махаллы! Милостыню, подношения прихожан в пользу мечети – тоже делили без него!

Как они могли так обойтись с ним – ведь он был гораздо ученее их всех, вместе взятых! Был выше всех мулл семи мечетей, не говоря уже о здешних имамах и халфе. Он обучался в медресе «Бухарай Шариф», «Миргарап». Затем в городе Казани, занимаясь у наставника, который целых двадцать лет провел в Каире. Он освоил премудрости писания «Шарх Габдолла». Именно его, Сармоллу, надо было ставить имамом махаллы. В крайнем случае, должны были назначить на должность старшего халфе, держать как одного из уважаемых наставников, чтобы потом, когда старый ишан умрет, посадить на его место не кого иного, как Сармоллу...

Не тут-то было! Его соперники, к которым присоединился и халфе Шарифжан, сговорившись, отдали эту должность полуграмотному мулле Самату, такому же плуту и проходимцу, как они сами.

Эти мысли не давали Сармолле покоя, от подобных мыслей его подчас даже трясло, а теперь, в пору холеры, он не мог уже думать ни о чем ином. Халфе, кари и другие служители главной мечети ни разу не удосужились отдать Сармолле читку какой-либо доходной жаназа. Они умышленно не приглашали его на хатым, фидию. Его подсиживали, оставляли в стороне злейшие враги – слепой кари и жирный муэдзин Самурат.

Сами же они за последние две недели изрядно обогатились, причем и не скрывали своего довольства от внезапного дохода, каковой им принесла холера. Слепой кари крыл железом свой дом, вскорости он станет хозяином, как говорят казахи, «дома под зеленым железным шатром». Жирный муэдзин Самурат, всегда ходивший пешком, теперь купил упитанного рыжего коня и выезжал в новой черной таратайке. Сармолла же ничего не заработал на холере, – все так же, как и прежде, набрасывал на свою тощую жилистую клячу старое потертое седло. И сбруя была старая, подвязанная, едва держалась на лошади..

Все же сегодня Сармолла был доволен собой. Своей речью во дворе мечети он нанес ненавистным врагам первый удар. Придя домой, он все не переставал ухмыляться, шевеля бровями от удовольствия. «Злосчастные черноликие, я еще не то покажу вам! Разоблачу вас, нечестивцев черноликих, перед честным людом!» – говорил он сам с собой. Сармолла еще долго вертелся в постели, строя новые планы отмщения...

2

Небольшое здание мечети не смогло вместить всех, кто пришел сегодня на пятничный намаз. Многим пришлось оставаться во дворе: люди молились, окружив мечеть с обеих сторон. Сармолла стоял на пороге, передавая прихожанам слова имама, который в глубине мечети читал намаз. Красивый голос Сармоллы завораживал своей глубиной и силой, да и выглядел Сармолла сегодня по-особому: на нем была бухарская зеленая чалма, повязанная изящно и тщательно, а длинная борода в вечернем свете казалась золотой. Люди, собравшиеся во дворе плотной толпой, хорошо видели его, высокого и стройного, ясно слышали, как громко и четко произносит он: «Аллах акбар!», «Самиголлаху лиман хамиди!», «Ассаламуга-лайкум уарахметолла».

Когда намаз завершился, из мечети во двор вышел жирный муэдзин Самурат с высоко поднятой рукой.

– Люди добрые! Не расходитесь, – произнес он звонким голосом. – В довершение нашего пятничного намаза хазретом будет прочитана хутпа.

Прихожане, до сих пор стоявшие рядами, поспешили опуститься на корточки. Вот в окружении пожилых послушников, халфе и кариев в чалмах, во двор из мечети вышел старый ишан. Он тяжело поднялся на минбер¹⁶16
  Минбер – возвышение для чтения молитв.


[Закрыть], выпрямился во весь рост, видный всем отовсюду, и начал читать своим хриплым, трескучим голосом.

Вот уже пятьдесят лет он читал здесь эту хутпу. Сегодня она не дошла до слуха многих прихожан, впрочем, так бывало и раньше, в зависимости от настроения ишана – иногда он говорил не очень-то внятно, порой бормотал, опустив голову на грудь...

Дело было не только в искусстве красноречия этого человека: хутпа по большей части состояла из арабских слов вперемежку с фарси. Многие люди махаллы были необразованными, полуграмотными казахами, если и знали намаз, то где-то наполовину. Однако это обстоятельство ничуть не смущало ни имама, ни других наставников. Они и не задавались вопросом о том, что говорят с жителями махаллы на совершенно непонятном им языке.

Правда, по традиции, к обычной хутпе, читаемой в тысячный раз, было добавлено несколько казахских речений, мыслей о насущных делах сегодняшнего дня. Так, холера была названа «напастью, ниспосланной Аллахом своим грешным чадам».

Всемогущий Создатель посылает подобное наказание в каждую эпоху, каждому обществу, когда это общество теряет свои нравственные устои, безмерно богохульствует, не зная предела своим грехам. Именно так написано в книге судеб «Лаухальмах-фуз».

Человеку такая беда неподвластна: он не в силах ни вызвать, ни прекратить ее. Она пришла по велению самого Создателя и исчезнет в тот час, когда Он сочтет это нужным. Вот почему разумный мусульманин должен подходить к этой напасти спокойно. Пусть чаще молится, более искренне соблюдает обряды. Нравственно очищается, оказывает милость, добродетель убогим и больным. Пусть каждый человек, прежде чем решиться на неправедный поступок, грех, со страхом подумает о Боге.

– И да не скупится на приношения в мечеть, зекет, не забывает о своем долге! – повысив голос, напомнил хазрет в завершении своей невнятной речи.

В знак окончания молитвы он провел руками по лицу, то же сделали и окружающие его муллы, тотчас принявшиеся оглаживать раскрытыми ладонями свои лица, давая понять, что службе конец и пора расходиться... Многочисленные же прихожане не очень спешили: казалось, они не вполне насытились хутпой и ждали чего-то еще. Тут, словно в оправдание их помыслов, произошло нечто неожиданное.

Ступая уверенными шагами, выделяясь среди других своей зеленой чалмой, на минбер быстро взошел Сармолла. Он встал на то же самое место, где только что читал хутпу хазрет, и звонким, сильным голосом испросил у прихожан разрешения говорить. Начал, как и подобает, с арабских слов:

– Я айюхал муслимина!

В продолжение своей дальнейшей речи он еще не раз вставлял книжные слова, наверное, для того, чтобы никто не забывал, что имеет дело с человеком ученым. Сначала он повторил все то, что было сказано им вчера ночью, перед ястау, затем витиеватым образом развил свои же мысли:

– Оно верно, что каждую напасть, как сейчас сказал хаз-рет, ниспосылает нам сам великий Аллах. Однако же, наряду с этим, Вершитель и ограждает нас от всяких бед-напастей, спасает всех чад Мухаммеда. Тому свидетельство, как вы сами знаете, сура «Ясин», хвала Аллаху. Там сказано: спасу, если сам побережешься. Поэтому наш Создатель, подвергая нас напасти, предусмотрел и снадобье от нее. Эй, люди, ради вашего же блага, хочу подать вам совет! Я являюсь наставником ваших детей и считаю своим долгом мусульманина сказать вам как благожелатель. Предостерегитесь! Ради вашего же блага, не перестаю просить вас, предостерегитесь! Но одной предосторожностью не спастись от опасной холеры, сеющей тяжелую болезнь и смерть. Что требуется для предупреждений черной болезни?

Сармолла приумолк, обвел прихожан долгим взглядом, будто своих учеников, проверяя, насколько хорошо они уяснили заданный вопрос. Тут же сам и стал отвечать:

– На заупокойной молитве в доме умершего должно участвовать как можно меньше людей. В дома, откуда выносили покойников, прекратить всяческие хождения. Прекратить также и трапезы по поводу похорон, семидневные, сорокадневные обряды. Не приглашать много мулл, муэдзинов, хал-фе, послушников на жаназа! Пусть присутствует лишь один служитель – хазрет, халфе, без всяких мулл, и чтобы жаназа отправлял один человек. И хатым читал один мулла. Чтобы впредь многочисленные муллы, послушники, муэдзины, кари прекратили свои хождения толпами по домам как умерших от болезни, так и остальных жителей махаллы. Вы прекрасно знаете, что от холеры недавно умерли мулла Жуман, халфе Сахип, послушник Амантай. Многие муллы, сами того не зная, стали невольными переносчиками заразы. Пусть они подумают о благе людей, позаботятся о них! С состраданием в душе отнесутся к жителям махаллы! Подумают об инсафе – воздержании, посчитав его за долг мусульманина!

Последующие свои слова Сармолла произнес с особой значительностью, в его глубоком голосе прозвучали заботливые нотки:

– Народ махаллы, единокровные казахи! Пусть дойдут мои наставления до каждого двора. Еще знайте, – не только от себя одного говорю! Благожелатели ваши, пекущиеся о нуждах народных, посылают через меня эти добрые советы. Среди них и самый близкий ваш защитник, просвещенный, уважаемый эфенди. От вероучителей он требует искреннего служения людям, именно он и посоветовал вам предостерегаться так, как говорю я. Этот человек – ваш друг, хорошо известный в народе, знаменитый акын Абай!

Имя Абая прозвучало в тишине ясно, весомо. Голос муллы, произносивший его, выразил великое уважение и благоговение. Придерживая свою золотистую бороду, вдруг засиявшую в лучах яркого солнца, Сармолла с достоинством сошел с минбера.

Это был миг его торжества, он так и представлял себе, что одним махом свалил в кучу всех этих мулл во главе с имамом, -те и повалились наземь, как мешки с воза. Они вдруг почувствовали себя виноватыми перед людьми. Никто из них не осмелился подняться на минбер после Сармоллы, никто не знал, что сказать в ответ ему.

Более того, как ни снедала их злоба, они не могли выказать ее на людях, отчего досада и ненависть настолько распирали их изнутри, что слепой кари, халфе Шарифжан и прочие готовы были лопнуть. Да и народ неожиданно повел себя так, будто вознамерился подразнить служителей Аллаха. Всем, стоящим возле минбера, были ясно слышны слова расходившихся людей:

– Барекельди, Сармолла!

– Хорошо сказал!

– Его слова – истинная правда...

– Да пошлет Кудай ему удачи!..

Все эти высказывания, доносящиеся из толпы, мучительным эхом отзывались в голове каждого из вероучителей – слепого кари и муэдзина Самурата, халфе Шарифжана и остальных. Едва Сармолла сошел с минбера, как двое мулл решительно взяли его под локти и подвели к хазрету. Заметив такое дело, прихожане, уже покидавшие двор, задержались, и вокруг Сар-моллы собралось немало людей из числа городских торговцев, несколько человек из степи, а также казахи-горожане.

Были среди них и люди, которые обычно не имели обыкновения хаживать в мечеть, однако на сегодняшний пятничный намаз они пришли с большим интересом. Уже пополудни до всех горожан, караванов, прибывших со степи, завсегдатаев базара дошла прелюбопытная весть о том, что вчера ночью возле мечети бодались меж собой муллы.

Эти люди были в основном городские обыватели, базарные торговцы, приезжие аткаминеры – публика, обычно не проводившая много времени в мечетях. Но в различных раздорах и стычках, горячих словесных схватках на пустом месте, в порожнем словоблудии – они были как рыба в воде. Неудивительно, что они бросили всяческие дела, отложили важные поездки, чтобы в свое удовольствие пронаблюдать назревающий скандал. Именно потому не расходились, что пришли в мечеть не по велению души, а за зрелищем, но зрелища как такового и не было: лишь произнесенные с минбера слова... Первые, сказанные имамом в хутпе, лишь угнетали, наводили на безнадежные размышления. Но то, к чему призывал Сармолла, все же порождало какую-то надежду.

Невдалеке от входа в мечеть сидели, поджав ноги, люди степи – двое в тымаках на манер тобыктинцев и еще один с русой бородой. Разговор меж ними шел хоть и вполголоса, но довольно-таки разгоряченный.

– Сейчас послушаем, что скажет Сармолле их главный.

– При народе-то они не злословят, однако наедине друг на друга орут – будь здоров, еще как!

– То-то же, покажут сейчас свое неприкрытое лицо!

– Как я понял, Сармолла заехал местным мулам промеж ног.

– Муэдзин Самурат, слепой кари, коих я знаю, как облупленных, готовы драться с Сармоллой до смерти.

– Наверное! Как же им не горевать, если добыча ускользает из рук?

Тем временем к Сармолле, стоящему напротив хазрета, разом подошли трое – халфе Шарифжан, слепой кари, муэдзин Самурат. Они заговорили с тихим укором, их слова казались вполне приличными, однако сообразительному человеку было ясно, что Сармоллу они сейчас выставляли как закоренелого грешника.

– Сармолла, разве можно так говорить с людьми, столь свободно толковать древние заветы?

– Бедный, необразованный народ и так блуждает в темноте, а ты еще дальше загоняешь его в пучину невежества!

– Неужто жалко прочитать лишний раз молитву хадис аята, посвященную жертвам напасти, молитву, которая звучит в эти дни на устах многих мулл?

Сармолла, казалось, не слышал этих слов, лишь чуть дернул плечом. Под его рыжими усами скрывалась едва заметная улыбка: если он и сердился на мулл, то хорошо это скрывал. Глядя только на хазрета, который также уставился на него снизу вверх, Сармолла повторил лично ему, в сущности, уже раз произнесенные слова:

– То, что я сказал с минбера, это не только мои соображения. Каждый, кто в эти тяжелые дни проникнется людским горем, поймет и одобрит меня. Вот и всем известный Абай-ага придерживается того же самого мнения, а это, согласитесь, личность мудрая, глубоко уважаемая нашим степным и городским народом, теми видными людьми, которые почитают и вас как имама.

Так как Сармолла говорил громко, специально для глуховатого старика, его услышали в толпе. Тут один из аткаминеров, прибывших со степи, вдруг подал свой сердитый голос:

– Ой, молдеке!¹⁷17
  Молдеке – обиходное название муллы, без особенно выраженного почета.


[Закрыть] Что ты все долдонишь Абай да Абай? Где ты видел этого Абая?

Сармолла тотчас повернулся и отыскал глазами того, кто столь грубо к нему обратился. Это был коренастый человек с темной бородой и значительным носом, насупленными бровями, кривой на один глаз. На его голове красовался легкий борик из белой мерлушки. Сармолла заметил, что этот степной казах был не один: позади него, явно пришедшие с ним, стояли люди, хорошо знакомые Сармолле – войлочный заводчик Сейсеке, мясник Касен, владелец лавки Жакып, содержатель шерсто-битки Сарсен. Все эти городские баи, торговцы, перекупщики-алыпсатары были изысканно одеты и, в большинстве своем, жили в собственных деревянных домах с зеленой крышей.

Хазрет также заметил этих людей, называемых в махалле почтенными торговцами, понял, что они сопровождают одноглазого, и посмотрел на него с уважением. Шевеля тонкими губами, мелко тряся густой бородой, хазрет, как всегда, не переставал читать молитвы.

Сармолла же увидел, что одноглазый настоятельно ожидает от него ответа, и сказал, обращаясь к нему:

– Вы спрашиваете меня об Абае, мырза? Наверное, вы полагаете, что я просто так произнес это имя. Что ж, отвечу! Да будет вам известно, я хорошо знаком как с творениями Абая, так и лично с акыном. Многие его произведения, например, те, что написаны в форме слов назиданий казахам, я знаю наизусть. Отношусь к Абаю с большим уважением и считаю его одним из самых великих людей нашего времени.

Услышав такие слова, одноглазый почему-то переменился в лице и быстро, горячо заговорил, обращаясь не только к Сар-молле, но и ко всем присутствующим:

– Вот и мулла попал под дьявольские чары Абая. Не могу смолчать при виде этого несчастного! Да я живу в той самой среде, знаю Абая с пеленок. Спрашивайте о нем, что угодно, все могу рассказать. Этот Абай не кто иной, как возмутитель степного люда. Сбивает народ с пути предков, с пути ислама, а сам поклоняется русским, словно богам. Это самый что ни на есть смутьян и подстрекатель. Вот мы приехали в город, пришли сюда как правоверные мусульмане, стоим в Божьем храме. И что же? Здешний мулла, которому хотелось бы верить, и тот тоже – называет имя Абая! А ведь он даже крестится по-русскому! Хотя бы не оскверняли свой город, байтоллу -святое место, где мы преклоняемся перед Богом. Ты говоришь, молдеке, что даешь умные советы. Но прежде чем приниматься за назидания, не лучше ли тебе просветлить свою голову и прочистить свой рот?

Люди, пришедшие с этим бойким одноглазым стариком, одобрительно засмеялись, им вторили также и кари, муэдзины, стоявшие рядом с Сармоллой. Из толпы послышались возгласы:

– Молодец, Оразеке, аксакал!

– Верно говорит Оразбай. Барекельди!

Сармолла только теперь понял, кто перед ним. Это же кривой Оразбай, известный тем, что всюду, где только можно, порочит и чернит Абая! Такую хитрую тактику он выбрал, по-видимому, для того, чтобы наладить отношения с чиновниками и богачами, которым Абай был как кость в горле. В то же время те, о ком Сармолла был самого лучшего мнения, говорили об Оразбае следующие слова: он враг таких хороших людей, как Абай!

Назад к карточке книги "Путь Абая. Книга IV"