Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 33 страниц)

Енсебай закусил в зубах тесемки наушников тымака и ткнул концом кнутовища в бок Кулжатаю: «Вперед!»

– Е, подождем немного, может, скоро кончится отряд. Как только хвост покажется, мы его сзади ударим, а?

Енсебай молча с размаху стегнул плетью буланого коня под Кулжатаем, и тот пулей полетел с места в карьер в сторону вражеской конницы. Рядом с ним, пригибаясь к гриве лошади, мчался Енсебай. Пристыженный Кулжатай начал приходить в себя, в сердцах стеганул чрезмерно сильно своего буланого плеткой и выскочил далеко вперед Енсебая. Стремительно налетели они на колонну верховых сбоку, примерно в ее середине, угрожающе, громогласно крича: «Бей! Круши!» Затем внезапно, не сбавляя хода, завернули по крутой дуге и понеслись прочь -в другую сторону от аула.

Вожак одного из отрядов барымтачей Кулайгыр успел заметить смельчаков – на расстоянии брошенного аркана.

– Вижу врага! – гикнул он во все горло и кинулся в погоню, увлекая за собой с десяток джигитов.

Боясь нарваться на засаду, Кулайгыр старался не упустить из виду двух всадников, зорко следил, не спешит ли кто-нибудь к ним на помощь со стороны. И вдруг эти двое мгновенно растворились во мгле вечера, словно призраки, растаявшие среди туманных ковылей. Кулайгыр круто окоротил коня, стараясь разгадать загадку, – что происходит? Куда делись выскочившие на них два всадника?

А тем было нетрудно скрыться из виду, завернув круто за скалу. Они были довольны: замысел их удался, за ними увязалась погоня. Теперь можно дать знать Марка, что он может лететь изо всех сил к аулам уаков и поднимать народ. Грозными, раскатистыми голосами они бросили в ночь воинственный клич:

– Аттан! Аттан!

Марка услышал и, нахлестывая белого коня камчой, стремительным галопом помчался в сторону озера. Врываясь в аул, он тоже зычным, страшным в ночи голосом закричал:

– Аттан!

Это был тот самый клич, которого боязливо ожидали мирные жители аулов вокруг Тущиколя на протяжении последних недель и дней. Ведь все эти дни дряхлые старики и старухи, маленькие дети и женщины перед отходом ко сну только и говорили о том, что «враг на подходе», «уведут лошадей», «прольется кровь», «воры идут на барымту».

И вот пришла та со страхом ожидаемая жуткая ночь.

– Аттан! Аттан! – раздавалось в тишине.

Но в аулах вокруг Тущиколя не спали. Джигиты сидели без огня, не разжигая костров, небольшими группами по двое, по трое. Никто из них не испугался тревожного крика в ночи. Все были готовы к схватке, предупрежденные о неизбежности нападения.

Марка пролетал по аулам на своем белом коне, беспрерывно возглашая: «Аттан! Аттан!», этот клич подхватывал весь аул, а затем он летел от аула к аулу через озеро и вскоре наполнил собой безлунную ночь над приозерной долиной.

Слышался плач детей и голоса встревоженных женщин, провожающих у юрт своих мужей и братьев, протяжные голоса матерей и старых отцов, дающих благословение на праведный бой с врагом.

И не успели тобыктинцы доскакать до кокенских табунов. Перед ними встали, словно возникнув из ночи, конные уаки и жатаки из других родов, – многочисленное войско, вставшее на защиту своей мирной жизни.

– На-за-ад! Отступись! – протяжно прогремело над тишиной приозерной долины.

Готовясь к атаке, Бостан поднял над головою соил. Его примеру последовали Енсебай и Марка. И вот кокенская конница кинулась во мгле на сотню барымтачей, и тем показалось, что на них набросилась неисчислимая орда всадников. В треске дубин смешались ряды джигитов с той и с другой стороны. Начался ночной бой степных конников.

Беспесбай искал встречи с Бостаном, налетел сбоку на него. Обменялись первыми ударами дубин, и Беспесбай почувствовал, насколько тяжелы и сокрушительны удары этого кряжистого батыра-кокенца. От сотрясения соилов, скрещивающихся в воздухе, осушились и заныли руки у Беспесбая. Он стал проворно кружиться около Бостана, конь которого оказался менее подвижным, чем у тобыктинца. И выждав момент, Беспесбай нанес быстрый, коварный удар соилом по руке Бостана. Рука эта сразу повисла, как плеть. Перехватив дубину в другую руку, Бостан нанес страшный ответный удар по темени Беспесбая. Кровь мгновенно залила его лицо. Он зашатался в седле, но на коне удержался. Едва сумел ускакать в сторону от широкоплечего батыра-земледельца. Вспомнив уроки Есентая, выхватил шокпар и принялся бить по виску и валить на землю лошадей противника.

Марка, Енсебай и рядом с ними другие кокенцы бились с ватагой барымтачей Дубая, Кусена, Саптаяка. Ночная схватка длилась долго, яростно, упорно. Было разбито немало голов, многие всадники потеряли коней и, сброшенные с них, лежали неподвижно на земле. Им грозил плен, когда поле битвы останется за победителями – той или другой стороны. Растеряв своих седоков, с диким ржанием носились по полю оседланные кони. Некоторые из них убегали в ночь, оглашая визгливым ржанием дальние пределы степи.

Превозмогая боль в раненой руке, Бостан с новой решимостью кинулся в бой, с криками «Бей их! Окружай!», круша врагов направо и налево. Вновь вступил в битву и Беспесбай с перевязанной головой. Он сразу, одного за другим, двумя ударами дубины выбил из седла двух табунщиков из кокенской дружины.

Ожесточенное сражение, шумное и яростное, шло по всей долине до самого утра. Уже наступил рассвет, потом взошло солнце, поднялось на высоту пики, а рассвирепевшие противники продолжали крушить друг друга.

Опытным, коварным и хитроумным был главарь тобыктин-ских барымтачей Беспесбай, но правильно выбранное, дружное противостояние кокенцев, организованное Бостаном, принесло им полный успех. Долго еще говорили в народе, как умно он поступил, распорядившись собрать в один огромный косяк лошадей тридцати аулов. Одновременно охранять табун и выставить большое ополчение против барымтачей, силами тех же табунщиков, объединенных в мощный кулак с джигитами боевой дружины, было замечательно мудрым решением.

Также было удачным ходом – вечером гнать лошадей в сторону Семейтау, а с наступлением темноты скрытно переместить табун к аулам с подветренной стороны.

Сто крепких, матерых барымтачей на ста отборных скакунах, заклявшихся не возвращаться с барымты, не захватив весь косяк, – даже и не увидели его в эту ночь своего разгрома и полного поражения.

И все же Беспесбай и Саптаяк сделали со своими людьми последнюю отчаянную попытку прорваться к табуну, но навстречу им вылетела из аула лава всадников, погнала их назад.

Наконец, подгоняемые все громче и победнее звучащими боевыми кличами кокенцев: «Аттан! Аттан!», «Окружай!», «Круши!» – тобыктинцы побежали. О великой добыче им теперь не приходилось думать – только бы спасти свои шкуры. Беспес-бай, Саптаяк и Дубай, сражавшиеся впереди своих ватаг, сговорились и быстро, все разом повернули коней назад. С криками: «Назад! Сражайся, отступая!», «Держись вместе!», «Не попадай в плен!» – главари кинулись в отступление, увлекая за собой поворотивших коней тобыктинцев.

Их на земле осталось лежать около десятка человек. Примерно столько же кокенцев сшибли с седел, поразбивав им дубинами головы, лихие джигиты барымты – Беспесбай, Жаркым-бай, Саптаяк, Дубай, Кулайгыр, Кусен...

Раненые тобыктинцы, не потерявшие сознание, увидели отступление своих и стали подбегать к ним, хвататься за уздцы, за стремена, умоляя захватить их с собой. Но не всем повезло, только человек пять-шесть смогли уйти от плена, забравшись на коней, сидя сзади отбивавшихся от преследователей барым-тачей.

Итак, не сумев захватить хотя бы одного жеребенка в аулах вокруг озера Тущиколь, тобыктинский отряд откатился назад, изрядно поредев. Налетчики бежали, продолжая на ходу отбиваться от наседавших победителей. А те гнали их до самой лощины Кандар и далее за перевалы Кокена, нещадно побивая. Только за Кокеном преследователи отстали, и тогда потрепанные, истерзанные барымтачи начали оглядываться и собираться вместе, считать товарищей.

Оказалось, что в отряде тринадцать человек утеряны, больше двадцати боевых коней с седлами не хватает. В сражении с дубинами, старинным оружием степняков, у многих разбиты головы. Некоторые, сидевшие за спинами уцелевших, притянутые к ним арканами, были без сознания, мотали окровавленными головами. Вид тех, что уцелели, был измученным и жалким, все они также были в крови.

У Беспесбая в бою сбили тымак, он туго перетянул окровавленную голову поясным платком. Кровь, стекавшая с его круглого выпуклого лба, оставила черные дорожки вдоль крыльев носа, застыв сосульками на усах и бороде. Саптаяк, с подвешенной на платке рукою, видимо, перебитой, еле удерживался в седле, весь согнувшись, опираясь на камчу грудью. Дубай, Жаркымбай, Кулайгыр и другие – все разбойники были ранены, в крови, с выбитыми зубами, с разбитыми кровоточащими коленями, по которым пришелся удар шокпаром..

Но ни один из матерых главарей набега не попал в плен, хотя им тоже досталось немало. Попавшие же в плен тринадцать ба-рымтачей все были из пастухов, табунщиков, дояров, верблюжьих пастухов, которых их баи втянули в барымту. И теперь вся тяжесть кары, которая последует за разбойное нападение, обрушится на их головы. Каждый из них будет называться отныне «врагом уаков».

Захмелевшие от кумыса кобылиц из табунов Оразбая, отправленные им на грабеж конокрады возвращались ни с чем, как побитые собаки, униженные и опозоренные.

Также оказались опозоренными Оразбай и все его окружение – Жиренше, Абралы, Такежан. В своей гордыне и спеси, – уверенные в собственном могуществе и безнаказанности, эти степные владетели несметных стад, собравшие сотню воров и отправившие их за легкой добычей, потерпели сокрушительное поражение. Чванливые, самонадеянные, они переоценили свои силы и воистину стали посмешищем перед всем народом.

2

Уже вторую неделю шел большой сход тобыктинцев, кочующих по волости Бугылы. Для схода был выбран дальний джай-лау, где ставили свои очаги люди из родов Тасболат, Есболат и Карамырза. Вся эта местность славилась сочной травой для покоса и обилием бегущей воды. Всюду, насколько хватало глаз, простиралась зеленая равнина с частыми проблесками ручьев, речушек и стариц, а посередине высился видный со всех сторон света Большой Коксенгир.

Так называлась единственная гора в округе, казавшаяся еще более высокой оттого, что на расстоянии конного перехода не было других вершин. Горы, стоящие за Чингизом, – Бугылы, Ма-шан, Акшатау, а также Карашокы, Тезекти, не менее высоки, но все же не кажутся таковыми, поскольку окружены значительными холмами и отрогами. Кроме того, Коксенгир притягивает взор своим иссиня-зеленым цветом, ясно выделяясь на ровной глади степи, как бы громогласно утверждая – я здесь!

У подножия Коксенгира, особенно с северной его стороны, где из глубины горы бьют многочисленные родники, расселилось великое множество людей. Ручьи с чистой ледяной водой бегут со склонов вниз, сливаясь в быстрые реки, которые, успокаиваясь, вьются по обширной низине. Эти благословенные места сенокосного разнотравья с живительной водой и горной прохладой, с густыми обширными лугами, удобными глинистыми склонами стали самыми лучшими джайлау на много верст вокруг.

«Нас тут и так видимо-невидимо!» – говорили местные степняки, постоянно разъезжающие по гостям, а теперь сами вынужденные принимать многочисленных пришлых участников схода. Это было не обычное собрание по поводу выборов и съездов, не ас, довольно редкий в этих местах, но чрезвычайный, впервые проводящийся среди местных казахов сход, который они промеж себя прозвали – санак⁷²72
  Санак – перепись населения.


[Закрыть].

Временные жилища для участников схода были поставлены довольно причудливым образом. В самой середине заметным куполом возвышалась большая восьмиканатная юрта, к ней впритык примыкали четыре шестиканатных, дверь в дверь. Далее, окружая это крестообразное сооружение, в трех местах стояли, сомкнутые четверками, белые, разукрашенные орнаментом шестиканатные юрты, а вокруг уже без всякого плана размещалось не менее сорока небольших юрт. Издали казалось, будто здесь происходит некая грандиозная многолюдная ярмарка.

Эти своеобразные степные войлочные дворцы поражали воображение, заставляя проезжающих удивленно цокать языком, – да и внутри также было на что посмотреть. Богатое, разнообразное убранство из ковров и алаша, больших тускиизов и разноцветных пологов отличало эти дома не только от простых казахских очагов, но и от юрт, что ставили для крестьянских начальников и даже от дома уездного главы, ояза. Все говорило о том, что цветистый городок ставился с особым старанием, как проявление единой воли всех баев этого зеленого и водоносного джайлау, с явным намерением проявить особое уважение и почет к людям санака.

Одним из распорядителей схода был бай Оразбай, всесильный аткаминер, прославившийся на весь край своим трехтысячным табуном, считавший себя главарем рода Есболат численностью в четыреста очагов. Именно по распоряжению Оразбая и была поставлена восьмиканатная юрта среди домов для переписчиков, возвышавшаяся тут, словно шатер хана некой всемогущей орды. Мало кто знал, что Оразбай не сам был зодчим этой идеи – ее подсказал сын бая, волостной глава Елеу. Этим громадным куполом здесь оказывали почет и уважение одному чиновнику-казаху, из больших начальников, который и спешился возле шатра вместе со своим денщиком, стражником и личным секретарем – русским джигитом.

Около двадцати юрт заняли переписчики, помощники этого большого начальника, – чиновники, пожилые женщины и джигиты, которым и предстояло провести санак. По-иному эти люди назывались регистраторами: среди них были русские и казахи, владеющие грамотой, кроме того, к санаку привлекли двадцать толмачей. Казахи из группы чиновников-регистраторов были в основном мелкими судьями, возрастом между тридцатью и сорока, а толмачи – и вовсе юнцами, учащимися лет семнадцатидвадцати.

Эти мальчишки, будучи на летних вакациях, которые длились у них обычно два-три месяца, нанялись на службу не только с целью заработать, но и чтобы хорошо провести время. Денег за санак им вполне хватит на пропитание, сносную жизнь до конца учебного года, а несложные обязанности они превосходно сочетали с увеселениями на зеленом джайлау. Свою легкую, привычную службу толмачей они обычно заканчивали до обеда, а затем садились на коней и устраивали скачки. По ночам джигиты гуляли с девушками, встречаясь с ними в укромных местах за окраиной аула... Порой, уговорив старших чиновников, отправлялись на охоту – преследовали по склонам Коксенгира зайцев, носясь туда-сюда вместе со сворой быстроногих гончих собак.

Юные толмачи, если их разговорить, весьма расхваливали своего начальника, чиновника-казаха, который руководил сана-ком. К ним присоединялись и некоторые регистраторы постарше, из городских казахов. Благодаря этим слухам, Оразбай и его сын Елеу составили свое, довольно преувеличенное, мнение об этом человеке.

Кроме студентов, на сходе работали и более опытные толмачи, специально приданные четырем волостям рода Тобыкты. Они прибыли из Семипалатинска ранее других, чтобы собрать людей на сход. Среди них был и толмач окружного суда Сарма-нов, а также толмач банка, тобыктинец по имени Данияр.

Волостные главы Жанатай, Елеу, Азимбай и самый юный из них, управитель из Коныркокше Самен были охочи до развлечений, равно как и прибывшие на сход семипалатинские толмачи и судьи. Сразу по прибытии эти полные сил мырзы спешились в ауле Оразбая, где для них забили жеребенка-стригунка, и шумная ватага городских и местных молодцов предалась веселью на лоне прекрасной долины. Тем временем волостные главы распорядились поставить сорок-пятьдесят новых белоснежных юрт у Ортабулака, а посередине – большую восьмиканатную юрту-шатер, как уже было сказано, по распоряжению Оразбая и совету его сына Елеу.

Подобными изысками степного зодчества они пытались не только угодить чиновникам вообще, но с особым почетом принять именно чиновника-казаха, возвеличив его как среди всех остальных, так и перед жителями окрестных аулов. Санак, о котором так много говорили в последние дни в доме Оразбая, не будет кочевать по другим волостям тобыктинцев. Когда закончат ставить причудливый поселок из разных юрт, наладят за ним должный присмотр, приготовят скот для забоя, сюда хлынет целая орда чиновников, значительный отряд, численностью не менее, чем присутствие солидной городской конторы. И вот, среди их всех, русских и казахов, больших и малых, – самым значительным и уважаемым, живущим в центральном восьмиканатном шатре и будет сановный казах по имени Азимкан...

Об этом важном начальнике особенно лестно отзывались гости дома Оразбая, заранее прибывшие на сход. Человек этот, по их словам, учился не где-нибудь, а в Петербурге. Был он гораздо образованнее и значительнее всех здешних казахов, что и немудрено: ведь он рос и совершенствовался в тесной дружбе исключительно с аристократической молодежью обеих столиц, с князьями да знатными дворянами. Он вхож в высший свет: вращается в обществе, близком к белому царю.

– Имел дело аж с восемью министрами! – возвестил один из волостных за дастарханом Оразбая.

– Младшие братья, племянники и даже дети жандаралов, что повыше корпусных, воспитывались рядом с ним! – подхватил другой.

– Он на короткой ноге с многими русскими миллионщиками, особливо из нового поколения! – заявил третий.

– Как ему, казаху, удалось так возвеличиться? – с удивлением вопрошал Оразбай.

На это толмачи и судьи, сидевшие за дастарханом, поведали историю чиновника, переданную понаслышке. Оказывается, этот торе сам был выходцем из родовитой среды – вот почему и дружил с русскими дворянами. Он был не кем иным, как внуком самого Жабай-хана, некогда державшего власть над всем Средним жузом. Старшие братья его отца, Куспек и Жамантай, по очереди долгие годы занимали должности глав Каркаралин-ского дуана. Именно они некогда низвели Кунанбая, отобрав у него должность ага-султана. По их наущению Кунанбая призвали в Омск для ответа, возвели на него следствие, чуть было не отправили в ссылку в «дальние земли собачьих упряжек, на край земли – в Сибирь».

Наверное, что-нибудь сверх того добавит и сам едущий торе, и даже скажет, в каком году-месяце произошло означенное событие, ибо сам был его свидетелем.

Говоря обо всем этом, льстивые чиновники не забыли намекнуть, что история с Кунанбаем делает легендарного сановника-казаха родственной душой Оразбаю, Елеу, Самену и Жанатаю, которые борются с его потомком.

Рассказ этот весьма понравился Оразбаю. Сидевший поначалу молча, насуплено слушая похвалы ожидаемому торе, он стал понемногу оттаивать. Причина была в том, что он, как всегда, вспомнил о своем давнем сопернике – Абае. Оразбай никогда не думал, что Абай выше него, напротив, он полагал себя значительнее Абая по авторитету и достоинству в глазах людей, а также, разумеется, – по богатству и мощи. Лишь одного он не мог оспорить – происхождения Абая. Отцом Абая был сам Кунанбай, отец же Оразбая, Аккулы, родился среди черни, он и баем-то не был.

Львиную долю своего богатства Оразбай добыл собственноручно, а начало знаменитым тысячным табунам положил простым воровством. В молодости был горяч, творил по всей округе набеги, полностью доверяя поговорке: «Коль узнают – барымта, не узнают – сырымта»⁷³73
  Сырымта – ответный на барымту угон скота.


[Закрыть].

Торе, которого ждали, отпрыск Жабай-хана, не особо лестно отзывался об Абае, что и понятно: чувствовалось, что это был сильный сановник, который ни во что не ставит ни самого Ку-нанбая, ни его сына. Как шепнул Сарманов, родовитый чиновный казах довольно хорошо говорил об Оразбае по пути сюда, зная о том, что сделал Оразбай в прошлом году.

Выйдя из Каркаралинска, проводя перепись на многих больших джайлау, он был достаточно наслышан о делах рода Тобык-ты. Дошли до него и слухи о том, как нынешней весной Оразбай, отрядив сто джигитов, совершил налет на кокенцев. Доносили, что он не только не порицал Оразбая за такое деяние, но и восхищался им, говоря: «Какая смелость – совершить налет! Чего только стоит лишь один такой поступок!» По слухам, он также назвал Оразбая самым крепким казахом края и обещал первым поприветствовать его среди тобыктинцев.

Наслышанный обо всем этом, Оразбай ни минуты не колебался, когда Елеу предложил поставить у подножия Коксенги-ра не тридцать, как просили, а целых пятьдесят белоснежных юрт, а посередине установить пять соединенных юрт, как ханскую орду, что было и лестью, и выражением высшего почтения славному торе. И теперь, прекрасно зная, что те донесут его слова кому надо, Оразбай не скупился на похвалы в адрес чиновника-казаха.

– Кому же воздвигать ханскую орду, как не ему? – с жаром говорил он перед семипалатинскими толмачами. – Он и русский чиновник, и самый достойный из казахов, родовитый, настоящий хан! Его удостоил своею милостью сам белый царь. Кому ж другому оказывать такие почести?

Несколько дней назад Оразбай предусмотрительно отправил навстречу чиновнику свой салем: «Пусть большой торе приезжает в Коксенгир и здесь проведет перепись людей всех четырех волостей рода Тобыкты. Раз суждено ему быть среди тобыктинцев, то уж мы примем его с честью. Пусть приезжает только к нам и да не решит кочевать ни на какое другое место».

В эти дни Оразбай всюду без умолку расхваливал будущего гостя, всем аксакалам, карасакалам рода Тобыкты, с кем сидел за трапезой или кого встречал в седле, говорил приблизительно одно и то же:

– Слышал я, что торе о многом сведущий человек. Умен, образован, так что многие наши казахи ему даже в подметки не годятся! Вот мне все уши прожужжали Абаем: он и знаток, он и образован... Посмотрим же, как будет выглядеть перед этим торе этот несчастный Абай! Ни дать, ни взять – как простолюдин перед муллой.

Наконец окрестности Коксенгира огласились заливистым звоном многочисленных медных колокольчиков – это на пяти крупных повозках, ведомых тройками отменных лошадей, приехал долгожданный гость Оразбая – большой торе Азимкан, в сопровождении молодых чиновников и толмачей, главным образом, своих сверстников, таких как Сарманов и Данияр. Отложив другие дела, он спешился в ауле Оразбая, с явным намерением поприветствовать его прежде всех.

Днями он работал, а вечерами гостил либо в доме самого Оразбая, или же, что чаще, – у Елеу. Вместе со своей свитой торе проводил время в удовольствиях, развлечениях, предаваясь вполне заслуженной неге. Все эти люди, приехавшие «с добрым и дружеским намерением», съедали за раз целого жеребенка-стригунка, да еще двух-трех ягнят раннего окота. Сидя в теплом кругу аксакалов, карасакалов, а также молодежи – Елеу, Азимбая, Самена, других аткаминеров во главе с Ораз-баем, знатный торе подолгу и с увлечением рассказывал о том, что видел и слышал в своей жизни.

Эти чрезвычайно интересные рассказы выставляли чиновника в самом выгодном свете, что подвигало и остальных на разные лады расхваливать его. Впрочем, на всех устах преобладало прежнее суждение, некогда высказанное Оразбаем: «Наш гость из знатного рода, он потомок хана, правившего Средним жузом. Весьма достойный человек, настоящий хан-торе! Похоже, и сейчас, при российской власти, именно он и будет начальником всех казахов края».

Эти слова и стали своего рода посланием, тотчас распространившимся среди баев, биев, хадж, волостных и атками-неров. Уже спустя неделю после приезда начальника до всех джайлау рода Тобыкты дошла слава о нем, впрочем, замешанная на чрезмерной лести и явно преувеличенных похвалах.

К примеру, волостные Азимбай, Самен, Жантай, приехавшие на сход издалека, тотчас передали весточки своим людям, специально приглашая их сюда. Дескать, скачите немедленно, познакомим с торе Азимканом! Знатный, влиятельный торе, как среди русских, так и среди казахов. Приезжайте, не пожалеете!

Именно таким образом, по салему Азимбая, в Коксенгир приехал Шубар. Было время, когда он стремился угодить Абаю, представляясь вполне благорасположенным другом. Все это оказалось сплошным притворством: на самом деле Шубар словно охотился за врагами Абая, стремясь найти с ними общий язык и даже завязать дружбу. У Шубара давно зрели свои замыслы против Абая, и он связывал их с его недругами.

Поняв, что Азимбай еще более упрям и напорист, нежели Та-кежан, да еще имеет весьма мстительную натуру, Шубар назвал его своим «близким родственником» и «закадычным другом». Порой, сидя вдвоем или в компании того же Такежана, они честили Абая, налепляя на него самые черные ярлыки. Все это продолжалось из месяца в месяц, из года в год, особенно в те времена, когда Абаю приходилось вмешиваться в различные раздоры степи...

Абаю не хотелось верить, что Шубар настолько коварен, хоть и чувствовал нутром его злобную душу. Понимая, что Шубар преисполнен зависти, Абай все же считал его неспособным на коварство и месть. Он и представить себе не мог, как ошибался на его счет: вот уже многие годы Шубар с величайшей осторожностью строил против него козни. Пуская перед собой кого-то другого, хитрого и жестокого, Шубар постоянно оставался в стороне. Он будто бы мстил Абаю, целясь из-за чужого плеча. В роли таких людей выступал то Оразбай, то Такежан, порой -Азимбай. Осторожно понукая плутоватых задир из своего рода, таких как Жиренше, Абдильда, выпускал их вперед, а сам прятался, исчезая за их спинами. Шубар всегда умел найти слова, чтобы натравить на Абая и городских баев – войлочника Сей-секе, мясника Касена, незаметно распалял, разжигая желание мести у Жакыпа, хазрета, халфе из мечетей, медресе.

В своих кознях Шубар ловко использовал знания, полученные им за годы обучения в медресе. Когда-то он достаточно начитался книг мусульманских мудрецов и вовремя мог блеснуть красным словцом, держать себя на высоте в общении с Азим-баем, Оразбаем, Такежаном и другими ревностными мусульманами края.

Шубар самостоятельно освоил и русский язык, смолоду подвизаясь в волостных и уездных чиновничьих кругах, поэтому и даже в разговорах с Абаем мог должным образом проявить себя как человек образованный. Он умел показаться сторонником Абая, близким ему человеком, делая все то, что делали молодые люди его окружения – Магаш, Какитай, Дармен, участвуя вместе с ними в поэтических айтысах. Так, Шубар помнил все стихотворения Абая и, если надо, мог продекламировать, пропеть многие их них.

В отличие от Азимбая и Такежана, Оразбая и Жиренше, которые не знали и знать не хотели никаких стихов Абая, столь открыто его ненавидели, что ни единого слова акына не исходило из их уст, – Шубар прекрасно знал всю кладезь его поэзии, хотел видеть все то, что видел Абай, знать все то, что знал он, за все цеплялся, что открывал Абай в искусстве, тщеславно стараясь ни в чем не отстать от него. Тем не менее, запросто входя в круг Абая, будто бы свой, он был для него одним из тех сородичей, о которых Абай говорил: сегодня – друг, назавтра – враг. Шубар не был лишен как раз тех подлых свойств, о которых не раз писал Абай, отмечая всяких наглецов и плутов: «Все твое сокровенное выдаст врагу!»

Так и выходило: теперь Шубар, вместе с Оразбаем, Азимба-ем и другими, подобными им, жаждал поприветствовать казахского торе, которого последние недели, с легкой руки Оразбая, все превозносили словно хана.

Сегодня вечером орда из пяти юрт, поставленная Оразбаем, была полна народу: торе Азимкан, закончив дневные дела, принимал гостей. Он важно разлегся на белоснежных подушках и говорил о многом, удивляя собравшихся своими глубокими познаниями, особенно – в области родословных казахов.

То ли вычитав из книг, то ли благодаря своему высокому происхождению зная предмет разговора с малых лет, он так говорил об истории рода Тобыкты, что никто из сидевших здесь, а это были довольно умудренные главари родов, не слыхал ничего подобного.

Касаясь вопроса, каким образом Казахская степь вошла в подданство России, Азимкан поведал следующее:

– Казахи Младшего жуза подчинились белому царю ровно сто шестьдесят семь лет назад. Этому немало способствовал хан Абылхаир. Внес в это дело свою лепту и наш предок – хан Жекей, когда Средний жуз перешел в подданство России благодаря Аблай-хану.

Слушатели – Оразбай, Есентай, Жиренше и остальные -одобряюще зацокали языками, причем Жиренше удивленно пробормотал, правда, довольно громко, чтобы торе услышал его:

– Барекельди, вот он каков! Предок якшался с самим белым царем, а он, видать, продолжает его дело, словно цепь золотая выстраивается. Достойный человек, наш торе!

– Сорок лет прошло с тех пор, – продолжал Азимкан, пуще распаляясь от брошенного замечания, – как Старший жуз перешел под подданство русских, и сделали это наши ханы, сыновья Аблая по имени Сок и Адиль. Да и Кунанбая сняли с должности ага-султана – кто? Мои родные старшие братья Куспек и Жа-мантай! – чванливо закончил он.

Казахи этого края не произносили имени Кунанбая всуе, почтительно называя его «хаджи», даже Шубара и Азимбая, сидевших тут же, не называли отпрысками Кунанбая, а величали потомками хаджи. И сейчас, когда торе назвал хаджи Кунанбая просто Кунанбаем, Оразбай и Есентай, не удержавшись, громко, одобрительно зашумели. Оразбай счел это тяжелым ударом – прямо по голове его врага Абая, сына Кунанбая.

Оразбай очень хотел, чтоб сидящий на белоснежных подушках торе продолжал в том же духе, он улыбался ему, радостно поддакивал, чтобы торе говорил и говорил, а тобыктинцы внимали его словам. Тот, в свою очередь, попался на эту удочку и говорил, заметно возбуждаясь...

Он с увлечением рассказал, как жили казахи при правлении Чингизхана, восхваляя четырех его сыновей, подчинивших себе все четыре стороны света. Оразбай и все присутствующие даже и не слыхивали ни о чем подобном. Тем не менее, пока не принесли чай, Азимкан потчевал всех своим пространным рассказом:

– Касымхан избрал Светлую дорогу, а Есимхан – Старую⁷⁴74
  Речь о сводах степного обычного права – «Светлый путь» Касымхана и «Старый путь» Есимхана.


[Закрыть]. Родословная же всех ханов, правивших над казахами трех жузов, связана с еще одним сыном Чингиза – Джучи. Я и сам не так далек от этих родов и являюсь, хоть и не прямым, но все же потомком Чингизхана.

Все эти слова также воодушевили Оразбая.

– Иншалла! – воскликнул он. – Теперь казахами и должен править такой человек, чья родословная происходит от ханов, – образованный, познавший и мусульманскую, и русскую культуру, удостоившийся милостей самого белого царя!

Желающих послушать речи Азимкана-торе, как теперь его называли, собралось столько, что они еле вместились даже в восьмистворчатую юрту. В шести-семи местах были расстелены дастарханы, там бурлил кумыс и запрокидывались чаши, глаза разгоряченных гостей горели, обращенные в сторону Азимкана-торе, который начинал свой очередной рассказ, как и все предыдущие – весьма интересный и новый для слушателей, изрядно удививлявший почтенное собрание аксакалов и карасакалов, биев и баев, главарей родов, не очень-то знавших историю своего народа.