Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 33 страниц)

На другой день Сеит отличился у источника, вокруг которого был разбит этот многолюдный аул. Вдвоем с Айсой они вышли из юрты на шум и увидели, что посреди аула собралось множество народу: прямо в водоносную яму угодил верблюд! Последний принадлежал баю Оразбаю, впрочем, как и сам колодец, над которым царил его приспешник, известный вор Кикым, исполнявший теперь роль раздатчика воды. Кикым уже собрал значительную ватагу местных джигитов, поскольку вытащить животное было нелегкой задачей, требующей не только сноровки, но и огромной силы. Джигиты, примеряясь и так, и этак, старались вытащить верблюда из глубокой ямы, оглашая окрестности разноголосым гвалтом.

Это был старый облезлый атан, он громко ревел от страха. Колодец был также старый, ветхий, все еще довольно глубокий и достаточно широкий, чтобы в нем застрял верблюд. Целых двадцать джигитов не смогли справиться с этой затеей, но как только здесь появился Сеит, дело пошло на лад: как потом рассказывали очевидцы, именно благодаря сноровке его и силе им удалось вытащить из ямы огромного верблюда.

Из этого колодца, единственного на всю округу, пили воду и люди, и скот всех окрестных аулов. Кто знает, что там наделал насмерть перепуганный верблюд? Теперь надо было выбрать всю воду и основательно почистить источник. В ближайшее время собирались прикочевать на осенние стойбища многие аулы, а в степи, в отличие от верхних джайлау, не было лишней воды...

В ход пошли ведра, черпаки и все, что попалось под руки: люди долго не могли победить эту воду, вычерпать ее всю, наконец чье-то ведро стукнуло о дно, и все поняли, что цель их близка. К окончанию работы снова призвали Сеита, дабы закрепить свою радость: его попросили спеть, на что он ответил охотным согласием и сходил за своей домброй.

Под звон последних ведер он повторил песни, исполненные вчера, а также новые, которые людям еще не приходилось слышать, затем, отложив домбру в сторону, наизусть читал отдыхающим джигитам отрывки из «Слов назидания», высоко подняв палец над головой.

Надо сказать, что Сеит, если бывал в хорошем расположении духа, никогда не артачился, не отнекивался, но с большой охотой пел все, что ни попросят. Сейчас он запел «Алыстан сер-меп», то мелодично вытягивая, то внезапно наращивая ритм, то включая скороговорку речитатива... Окунувшись в создание Абая, он пел долго, с удовольствием, как бы для себя, даже забыв, что его слушают, не замечая, что где-то посередине песни люди стали ерзать, озираться, поглядывать с опаской куда-то за его спину. Сеит увидел, что двое байских детей, сидящих подле него, вдруг стали какими-то скучными, рассеянными, а пожилой малай, прислужник, вдруг побледнел лицом. Сеит оборвал песню и оглянулся. В нескольких шагах от него возвышался, пританцовывая, упитанный сивый конь, а в седле сидел, нахлобучив на глаза белый заячий тымак, с грозным видом одноглазый бай Оразбай.

Не ответив на вежливое приветствие Сеита, нависая над ним с камчой в руке, он грубо спросил:

– Что это за слова ты занес в мой аул – ты, голь перекатная?

– Какие слова? – поначалу не понял Сеит.

– Такие, что я сейчас слышал своими ушами!

Тут только Сеит понял, что имеет в виду бай, и честно ответил на заданный вопрос:

– Так то ж были песни, Абаем сочиненные. Я частенько их пою – и здесь, и в городе.

– Ну, так что ж ты замолчал? Спой еще, покажи свое мастерство!

– У меня нет никакого особенного мастерства, пою только то, что сумел разучить, – скромно возразил Сеит и принялся, чуть перебирая струны, нараспев читать стихотворение, сочиненное Абаем в позапрошлом году и заученное Сеитом со слов Дарме-на: «Стяжателю одно лишь тешит душу – скот.»

Читая, Сеит сидел на корточках, обратив к Оразбаю свою могучую грудь. Он, конечно, узнал одноглазого бая, и у него возникло желание как-то досадить ему. Он говорил словами Абая, будто кидаясь ими прямо в лицо своему одноглазому слушателю. Более того, ему казалось, что это не слова в его устах, а соил в руке: он читал, глядя проницательными карими глазами прямо в единственный злобный глаз Оразбая, точно бил его по голове...

Богатство копит богатей, Чтоб похваляться им, Чтоб тыкать им в глаза людей, Чтоб жить не дать другим. Свинья и тех, кто рядом с ней, Считает за свиней, -Мол, всех подкупим, коль дадим Помоев пожирней.

Сегодня совесть, ум и честь Едва ль на свете есть.

Брось баю золото в навоз, Навоз он будет есть...'

Тут Оразбай не выдержал, перебил чтеца, громко рявкнув:

– Хватит, прекращай! Ты что же это, нарочно? Это кому такой подарок привез – неужто мне?

Сеит притворился, что его искренне удивили такие слова. Ничуть не убоявшись громко кричавшего бая, он возразил:

– Аксакал, я просто повторяю слова поэта, и ничего не собираюсь дарить вам! Мои руки пусты!

Тут Оразбай рассердился не на шутку:

– Я понял, ты, собака, тут не просто так бродяжничаешь! Ну что ж, я отвечу тебе на твой дар. А ну, полезай в колодец, давай, почистишь его вместе со всеми.

– Нет, аксакал, хоть я и бродяжничаю, однако не у вашего порога. И не для того я сюда приехал, чтобы чистить колодец.

¹ Перевод З. Кедриной.

Оразбай так дернул за поводья, что его конь стал часто перебирать ногами, затанцевал на месте.

– Я сказал, полезай в колодец! – закричал бай. – Или я тебя накажу сейчас же, да так, что тебе и не снилось! За всю твою вину – со вчерашнего дня.

Сеит, наконец, сам рассердился, вскочил на ноги.

– Что значит – со вчерашнего дня? Какие такие мои проступки, аксакал?

– Твоя вина в том, – зашипел Оразбай, – что ты сторонник моего врага.

– Да кто же ваш враг-то?

– Будто не знаешь! Слова его лопочешь, словно шокпаром тут размахиваешь!

– Так вы что же, почтенный, – об Абае говорите?

– О нем! О враге моем! О кафире, который сеет тут смуту твоими устами!

Сеит решил терпеть, что бы ни стало: он желал выйти с достоинством из этого словесного поединка.

– Я вижу, что вы можете сказать только что-то в этом роде. Если я начну возражать, то скажу, что вы даже в жертвы Абаю не годитесь.

Сказав так, Сеит подал знак Айсе, тот также встал, и оба стали уходить... Но не тут-то было: Оразбай громогласно приказал своим джигитам, которые чистили его колодец и теперь хмуро стояли в стороне, опустив грязные руки:

– А ну, хватайте! В яму его!

Оразбай грозно посмотрел на Кикыма, который немедленно рванулся вперед из молчаливой толпы всадников. Тогда бай и сам, подняв камчу, злобно ощерившись, подскакивая в седле, ринулся за своим подручником-вором.

– Хватайте его! Налетайте! – повторял Кикым за баем, но никто не двинулся с места: джигиты, со вчерашнего дня слушавшие Сеита, от души любовавшиеся его искусством, не пожелали выполнить распоряжение хозяина, лишь двое явных прихлебателей отделились от толпы и вместе с Кикымом догнали идущих.

– Стой! – крикнул Кикым, став на пути и раскинув руки, но Сеит оглянулся, не прекращая идти, и, посмотрев на него исподлобья густо налитыми кровью глазами, убедительно проговорил:

– Прочь с дороги, не то сейчас кому-то морду разобью.

Оразбай, издали в ярости наблюдавший за этой сценой, истошно заорал:

– Держите его, приволоките сюда!

Никто не внял его приказанию, один пожилой скотник, взяв под уздцы его коня, сказал:

– Утихомирьтесь, Ореке! Он же наш гость...

Оразбай, выпучив свой глаз, стегнул аксакала камчой, выбив пыль на его спине, развернул коня и заорал вслед Сеиту:

– Да пусть меня самого назовут кафиром, если не велю изловить тебя да в землю по уши вогнать!

Произнеся такую клятву, Оразбай хлестнул коня и поскакал в сторону своего аула, вопя:

– Аттан! Аттан!

Сеит в тот день собирался уезжать, Айса проводил его до своего дома, помог изловить коня. Вдруг со стороны аула Оразбая в клубах пыли показалось небольшое войско: человек тридцать взбешенных джигитов с соилами, шокпарами, арканами, цепями в руках. Друзья и оглянуться не успели, как их окружили, схватили, скрутили. Сеита взяли и увели, а Айсу бросили на землю, изрядно поколотив.

Плененного палвана приволокли к Оразбаю, который стоял за своим домом, похожий на шамана-баксы, чью душу одолели бесы: на его губах пузырилась бешеная пена, говоря, он брызгал во все стороны слюной. Меж тем какие-то люди уже копали чуть поодаль яму.

– Говорил, что накажу! – исходя злобой, ехидно сказал Ораз-бай. – Говорил, в землю зарою по уши!

Он размахивал руками, указывая то на Сеита, снизу вверх, то на яму, сверху вниз. Сказал и подскочил, сам завернув назад руки Сеита:

– Вязать его волосяным арканом! Засунуть его в эту яму! Заживо закопать!

Джигиты бросили связанного Сеита в уже глубокую свежевырытую яму. Первую горсть земли швырнул сам Оразбай, остальные последовали его примеру... Сеита и впрямь закопали живьем, с двух сторон набрасывая сырую, холодную землю. Вскоре на ее поверхности осталась лишь торчащая голова.

– Чтоб он не сразу сдох, – пояснил кто-то из мучителей.

Это были отпетые люди Оразбая, его приспешники, исполнявшие сумасбродные приказы бая не только из страха, но и поддерживая всей душою. Они были отборными, сходными с самим Оразбаем – такие же отъявленные негодяи, до сих пор творящие барымту и набеги на мирные аулы, пользуясь покровительством своего богатого владетеля. Под его крылом они проломили немало человеческих черепов, наломали костей, пролили реки крови. Но даже они, эти грязные отродья, впервые слышали о подобном наказании. Сейчас же они сделали все это своими собственными руками.

Сеита закопали пополудни. Не издав ни звука, он терпел это ужасное унижение до самой полуночи.

Сама мысль наказать Сеита пришла в голову Оразбаю гораздо раньше, чем он увидел его у колодца. Хозяину уже давно донесли, что некто приехал к бедняку Айсе, поет там песни Абая, читает его стихи, развлекая и завораживая здешний люд.

По-хорошему, он должен был наказать этого распевшегося палвана еще вчера, так и говорил аксакалам на распитии кумыса:

– Выкину его из аула, чтоб духу его не было больше в наших краях, не позволю, чтоб эта бродячая собака лаяла тут голосом Абая!

Аксакалы остановили Оразбая:

– Зачем тебе драться с этой собакой, не стоящей даже твоих слов о нем?

– К чему вязаться с этим безлошадным бедняком, не имеющим никакого достоинства?

Оразбай вроде послушался аксакалов, но потом, порасспросив своих джигитов, узнал об этом Сеите такое, что его зубы сами собой сжались от ярости.

В том году, когда в городе разразился спор из-за молодой вдовы Макен, похищенной Дарменом, когда Корабай отнял у него девушку и уже вез на пароме обратно, чему способствовал посланный Оразбаем борец Донагул, – вдруг некий городской джигит, «батыр-грузчик» одним ударом уложил на землю этого самого Донагула, что привело к поражению всей затеи... Оказывается, тем «батыром» и был данный Сеит!

Вот о чем думал Оразбай, когда направлялся к колодцу, и к его сегодняшней злости добавилась и старая месть. Теперь песни и стихи Абая, которые исполнял джигит, стали не причиной, но поводом к истинному гневу Оразбая, который хотел наказать грузчика уже за давнюю обиду. Вот откуда произошло это жестокое деяние, никогда прежде не виданное людьми в здешних местах.

Велев закопать живьем Сеита, Оразбай даже не захотел узнать, жив он или уже умер, до самых глубоких сумерек не спросил, что творится с человеком, которого живьем зарыли в полдень.

Аульные люди настолько трепетали перед своим баем, что никто из них даже не приблизился к зарытому Сеиту. Лишь только в час, когда все отошли ко сну, весь день не находивший себе места Айса, сам избитый и измученный, пришел к старому сторожу аула. Это был кроткий малай, бывший пастух, ныне служивший караульщиком.

Тихо проклиная Оразбая и все его потомство, сторож привел Айсу на то место, где был закопан Сеит. Вдвоем они разрыли яму руками и с большим трудом откопали несчастного. Тот долго не мог прийти в себя, наконец произнес одно только слово:

– Воды!

Испив воды, принесенной сторожем в ведре из колодца, Сеит поднялся на ноги. Сторож сказал ему, что его спутник, джигит-подросток, был жестоко избит людьми Оразбая и сидел у него, привязанный к кереге. Доведя Айсу до окраины аула, Сеит сказал:

– Иди домой. Мне более не надо помощи. Тебе же здесь оставаться нельзя. Еще попадешься ненароком кому-нибудь на глаза, опять тебя накажет этот одноглазый дракон!

Поблагодарив также старика-сторожа, Сеит распростился с ними. Невдалеке был привязан пегий конь, на котором ездил пастух Оразбая. Он был без седла и уздечки, но Сеиту не впервой было справляться с неоседланной лошадью: вскоре он галопом скакал по ночной степи, держась за ее гриву...

На другой день в ауле рода Тогалак, куда прибыл Сеит, было весьма людно, так как наступил курбан айт: ровно в полдень ожидалось начало праздника. Люди из многочисленных окрестных аулов собрались здесь – в большинстве своем это были мирные кочевники, простые кроткие труженики рода Сак-Тогалак.

Эти приветливые и доброжелательные люди жили в дружбе, согласии, делились друг с другом, чем могли. Да и делиться-то им было особенно нечем: на этом большом стойбище, во всех его поселениях, не было видно ни одного богатого аула с белоснежными юртами, напротив, все сплошь состояли из серых, черных юрт или из рваных лачуг-шалашей. Все эти аулы теснились, располагаясь вокруг колодцев, на расстоянии не более одного выгона ягнят друг от друга.

Несмотря на всю эту бедность, ни один очаг не выставлял своих тягот в день курбан айта. Заранее подготовившись, гости привезли с собой все, что могли. В назначенный час, в самый полдень люди на своих конях и подводах въехали на вершину холма, поросшего густым ковылем, расположившись на западном его склоне, где не было камней.

Сюда и прискакал Сеит, в то самое время, когда здесь в полном разгаре шли всяческие соревнования: в одном месте джигиты стремились подхватить на скаку тенге с земли, в другом -готовились к кокпару. Его друзья, те, у кого он гостил все лето, также участвовали в джигитовке – это были молодые люди, небогатые, но уважаемые в своей среде за другое: ум и отвагу, умение хранить искреннюю дружбу, постоять за себя и не дать в обиду товарища.

Двое лучших друзей Сеита, его ровесники, летом проводившие с ним время в разъездах и гуляньях, один – Жомарт из рода Тогалак, другой – Омар из рода Сак, встретили его с радостью, но, увидев, как истерзано его тело, нахмурились, спешились и обступили Сеита. Это были двое лучших палванов, весьма известные в аулах, стоявших вдоль Еспеса. Они молча выслушали его рассказ...

Оба что-то решили про себя, их лица выражали твердость и непреклонность. Без тымаков, с распахнутыми воротами чапа-нов, Жомарт и Омар поднялись на вершину холма, Сеит шел за ними. Толпа, почувствовав недоброе, расступилась перед джигитами, каждый гадал, что это за люди, с какими вестями они пришли?

На вершине холма стояли самые уважаемые аксакалы и ка-расакалы родов Сак-Тогалак и Жуантаяк, среди них – Базара-лы. С ним рядом был силач Абди, близкий друг Сеита.

Сеит не стал говорить сам. Указав на него, Жомарт поведал Базаралы и другим пожилым сородичам об унижении, которому подвергли Сеита.

Жомарт сильно волновался, он почти кричал, вовсю матеря Оразбая, его приспешников, честил на чем свет стоит всех его предков и потомков, даже весь его скот. Люди, стоявшие на холме, не решались как-либо ответить на его слова, лишь молча переглядывались. Тогда в разговор вступил Омар.

– Почему вы никак не отзываетесь, аксакалы? – вскричал он со злостью в голосе. – Разве кому-нибудь из вас приходилось слышать о подобном унижении, не говоря уже о том, чтобы воочию увидеть такое? Неужто вы не отважитесь пойти на этого одноглазого? Неужто так и останемся тут, утремся и ничем не ответим на этот позор?

Тут снова заговорил Жомарт, затем, слово за слово, подскочили еще джигиты из аула, только что узнавшие о том, что случилось. Каждый кричал, размахивал руками, все наседали на аксакалов, которые все еще пребывали в нерешительности...

Тогда Жомарт, не прекращая кричать, подступил вплотную к Базаралы, которого хорошо знал, и заговорил с обидой в голосе, прося у него совета.

Он уважительно называл Базаралы нагаши, родственником по материнской линии, хотя и обращался к нему в крик. Базара-лы действительно мог считаться его родственником, поскольку матери многих людей рода Тогалак были из жигитеков. Подошел ближе и Омар: теперь они оба, обступив Базаралы с двух сторон, стали по очереди наседать на него, сердито крича, но все же называя его с почтением:

– Наташи, шайтан тебя побери! – воскликнул Омар. – Скажи ты что-нибудь, на худой конец!

– Дай нам совет, родной! – подхватил Жомарт. – Ты человек или кто? Говори, наконец, хоть на смерть нас пошли!

– Разве не видишь, что ждет твоих слов весь честной народ?

– Дай нам совет!

Базаралы прибыл сюда только вчера. Он не только приходился здешним джигитам нагаши – в этих аулах жили его сородичи и по отцовской линии. Базаралы был в сильном затруднении: как он может здесь что-то решать? Едва сдерживая слезы жалости к Сеиту, тихо сказал, обращаясь к Абди:

– Лучше умереть, чем слышать такое.

Базаралы видел, что взоры всех присутствующих обращены на него. Он стоял, стиснув зубы, тяжело и мучительно дыша: опять дало о себе знать сердце, оно забилось бешено, казалось, подпрыгнув к самому горлу.

Меж тем в толпе, после всех этих слов, сказанных отчаянными джигитами, нарастал ропот: аксакалы, карасакалы, подростки – все стали обращаться к нему:

– Пусть скажет сам Базеке!

– Пусть он и распорядится, что нам теперь делать.

– Он всегда решал самые трудные дела...

– Был некогда главой, предводителем людей.

Эти робкие возгласы перерастали в громкий, можно даже сказать, требовательный гул, хотя само решение, очевидно, как раз и перекладывалось на плечи Базаралы.

Тот прекрасно понимал состояние людей. Базаралы, будто опытный лекарь, всегда угадывал настроение народа, особенно, если это были простые степняки, люди земного труда. Вдруг, неожиданно даже для себя самого, он пришел к некой решительной, окончательной мысли. Он вскочил на своего большого коня, заметно возвышаясь над другими, поднявшись еще выше на стременах, чтобы было слышно всем людям вокруг, и громко заговорил:

– Уай, храбрые джигиты! Вы просите совета у своего нага-ши. Но сейчас ваш нагаши не тот, что прежде, он кусает себе пальцы от досады. Немощен он, ибо во власти болезни. Но недаром же говорят в народе: не повторяй деяний муллы, а сам делай так, как он говорит. Ваш нагаши говорит вам наоборот: не слушайте его болтовню о немощи его собственной, а поступайте так, как он поступил бы в ваши годы! О, братья, вы же прекрасно знаете, что делал я в таком случае! Так чего ж вы стоите? Разве вас самих не унижал Оразбай? Пусть и не так жестоко и нагло, как Сеита, но неоднократно, да и по всякому!

Базаралы прервал свою речь. Лицо его было сурово, глаза в щелку сузились от гнева. Толпа смотрела на него снизу вверх, растянувшись от самой макушки холма Бозбиик до подножия, замерев в ожидании его новых слов. Базаралы не заставил себя ждать: широким взором окидывая окрестности, он видел, что здесь собрался весь люд края – и стар, и млад, все, кто был способен держаться в седле. Он заговорил громким, зычным голосом, почти крича, его речь, полная проклятий в адрес врага, была похожа на боевое напутствие воинам.

– Неужели этот черный бес и сейчас уйдет от ответа? Неужели попранная честь джигита останется неотомщенной, как это было уже сотни раз? Над кем из вас он не издевался, не насильничал, кого не унижал, не обирал до последней нитки? Все его чванство откуда? От того, что много скота. Как он его нажил, откуда взял? У вас же! Именно вы проливали свой пот, слезы для того, чтобы этот выродок так разжирел. Не пора ли наказать одноглазого, раз и навсегда прекратить его злодеяния? Отомстите ему! И не только за Сеита, нашего дорогого азамата, стоящего тут со слезами на глазах, но и за Абая, которого любят и почитают все казахи. Помните, что он с ним сделал? Заступятся ли, наконец, за него люди или нет? Надо выступить всем миром! Идите! Мстите за свои унижения, мстите за этого джигита, мстите за Абая!

– Отомстим! Месть! Месть! – отозвалось, словно эхом, в толпе, едва Базаралы закончил.

Слова эти, слетевшие с уст джигитов, что стояли рядом, быстро понеслись по склону холма, как языки пламени, вспыхивая там и тут, разгораясь:

– Мстите, люди! За нашего джигита! За род наш! За Абая! За Абая!

Жестокий огонь мести возгорелся в каждой душе, прокатился волной по холму, облепленному людьми, сверху вниз и обратно:

– Кто только не плакал от его напастей!

– Кто из нас не пострадал от козней слепого крота!

Все эти возгласы, казалось, наполнили ненавистью воздух, -и саму землю заставили дрожать от гнева.

– В какой стороне аул Оразбая?

– На коней, люди!

– Аттан! Аттан!

И не осталось места никаким другим словам...

Базаралы вручил Абди свою восьмижильную камчу, неотразимую в бою, со словами:

– Отомсти и за меня! Не возвращайся назад, пока не размозжишь этой плетью головы десятка врагов.

Жомарт, Омар, Сеит, Абди, шагом съехав с вершины холма, тотчас у подножия припустили коней в галоп. Один за другим, к ним присоединялись джигиты, вооруженные кто чем: соила-ми, курыками, шокпарами, пиками. У большинства в руках были только камчи. Все это войско, численностью уже человек в пятьсот, перевалило через дальний пригорок и спустилось по другую его сторону, словно черный селевой поток. Оно шло, как проклятье Всевышнего, гневным бурлящим людским селем. Проскакав по взгорьям, войско мести обрушилось на аул Ораз-бая, где стояли нарядные белые юрты, и никто не ждал беды.

Сравнить его с селью было бы не достаточным: удар, нанесенный аулу Оразбая, был похлеще любого селя, страшнее всякой бури. На полном скаку, заваливая стены юрт, ломая уыки, джигиты хлестали всех встречных, заставляя их забиваться обратно в жилища и сидеть там, молясь Кудаю и дрожа от страха. С ходу порезав три аркана жели, разогнали в разные стороны сотню привязанных жеребят. В пух и прах разгромили аул Ораз-бая, забрав его трехтысячный табун.

Сам Оразбай и его сородичи, дети и женщины аула, не только не могли выйти наружу, но и не знали, куда спрятаться, в какую нору. Оразбай забился в угол своей кровати, а токал забросала мужа подушками и корпе, чтобы скрыть его от нападавших.

Это была сила народного гнева, самая мощная сила на свете, отважная и безрассудная. Она разорила волчью нору, а сам волк забился в дальний ее уголок.

По иронии судьбы, с Оразбаем сделали то же самое, что он многократно делал с другими. И не по личному распоряжению его врага Абая было сотворено отмщение, а выплеснулось само по себе. Люди, которых Оразбай всю жизнь обижал и грабил, соединились в один крепкий кулак и нанесли ему этим кулаком сокрушительный удар.

Другие баи, связанные с ним узами сватовства, либо друзья его, либо те, кто некогда ходил с ним вместе на разбойные набеги, барымту, унося свои головы от бунта безымянных, спешно откочевывали прочь. Среди них были Абыралы, Наманай, Мусирали, Байкулак, Каражан из родов Сак-Тогалак, Жуантаяк, они убегали, как от прокаженных, от своих же родичей...

Вот так неожиданно и жестоко, спустя год после избиения Абая в Кошбике, не сговариваясь заранее, совершенно стихийно, те, кому сострадал Абай, сами прониклись к нему состраданием и отомстили за него злодею.