Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 33 страниц)

– Уа! Магыш, айналайын, вы прелестны! Матор³⁵35
  Матор – красивая, красивый (на татарском).


[Закрыть]! Какая красота!

Абиш был поражен поведением красавицы Афтап и всецело благодарен ей. Он стоял, размышляя о загадочности женской души вообще...

«Надо же! – думал он. – Женщина, оказывается, может без всякой зависти оценить красоту другой женщины. Да, они могут враждовать, не прощать друг другу каких-то поступков, но никогда не станут оспаривать красоту, готовы безоговорочно любоваться друг дружкой. Мужчина – напротив, терпеть не может, если рядом кто-то более красивый, сильный. Не хочет этого даже замечать, не говорит об этом. Вот еще одно свойство мужского характера, которое, по сравнению с женщиной, далеко не красит нас!»

Абиш, Афтап и Майсара взяли Магыш в хороводный круг посередине комнаты, не выпуская, любовались ею, шутили и смеялись, обсуждая ее новое одеяние. Вдруг открылась наружная дверь, и вошел Абай. Он сразу же увидел наряженную невестку. Едва Магыш узнала его, как краска залила все ее лицо, до самых корней волос. Отвернув лицо, она выбежала из комнаты. Афтап и Майсара бросились за нею.

Абай, конечно же, заметил, что Магыш исполнила его недавнее пожелание, однако виду не подал, быстро прошел на тор, на ходу снимая легкий тымак, и сел на подушку.

Абай пришел к сыну за советом. Он рассказал ему обо всем, что видел и слышал в последние дни: начал со своей первой встречи с Сармоллой, затем поведал о том, как муллы-недоучки на той и на этой стороне объединились против смелого наставника. Сегодняшняя же беседа с бедным лодочником навела Абая на мысль, что и его самого могут призвать к ответу вместе с Сармоллой.

– Как же сладить с этим злобным невежеством? – с возмущением вопрошал Абай. – Муллы держат людей в полной слепоте.

Вместо того, чтобы принять какие-то меры, они сами раздувают эту напасть, потворствуют распространению болезни! Они готовы идти на коварство, на преступления – и все из-за одного только слова Сармоллы: сдержитесь, умерьте ненасытность, жадность, не усиливайте невзгоды людей, не хотите сделать лучше, так хотя бы не делайте хуже! Но они, если хорошенько подумать, не просто невежды и пустомели. Все, что они делают, – осмысленно. Это самые настоящие фитнаи галам, сынок, что на арабском означает – презренные мира сего...

Услышав такие горькие слова отца, Абиш смутился и стал в душе корить себя: ведь сам он только что безмерно радовался, глядя на Магыш, беспечно смеялся в ту минуту, когда Абай входил в дом... Он и в самом деле на время забыл о беде, постигшей город, о беспомощном положении его жителей – здесь, в этом доме, который черный мор пока обходил стороной, словно некий островок спокойствия и сладкой неги. Отрешенный взгляд отца, столь чуткого, восприимчивого к чужой боли, теперь отрезвил Абиша, заставил его мигом спуститься с небес на землю.

Он стал с жаром расспрашивать отца, что он сам может сделать, какую оказать помощь? Абай обрадовался, что сын готов пойти на жертвы, но не хотел втягивать его во все эти дела, сказал, что помощи от него пока не требуется. Разве что только одно: может ли Абиш посоветовать, куда пойти Абаю, где выступить перед народом?

– Я должен как-то поддержать Сармоллу, – сказал Абай. -Везде и всем говорить слова в его защиту. Знаешь ли ты, откуда начать, в какой среде выступить, с кем встретиться?

Абиш предложил поговорить с имамами по ту и по эту сторону, начать именно с них. Добавил:

– Ведь они и есть главные враги Сармоллы. Может, образумятся? Особенно, если выступит не кто-то из их собственной среды, а сторонний человек.

Услышав от сына такие слова, Абай вспомнил жену Павлова, Александру Яковлевну. Вот и Абиш думает столь же поверхностно, что и она.

– Имамам нет дела до тех, кто не носит чалму, не перебирает таспих!³⁶36
  Таспих – четки.


[Закрыть] – воскликнул Абай. – Это безжалостные люди, они привыкли жестоко, со всей строгостью своих законов обходиться с невежественными прихожанами, что покорно склоняют головы перед ишанами, хазретом!

Абиш уже понял, что рассуждал неверно, но отец продолжал, развивая свою мысль:

– Они назовут неверным всякого, кто скажет, что человек может быть грешным не только перед Богом, перед Судным днем, но должен ответствовать за свои грехи и перед другими людьми. А это важнее всего понять в дни такого тяжкого народного горя!

Абай замолчал, о чем-то задумавшись. Затем сказал:

– Что, если поговорить с ними не наедине, а в присутствии людей? Ведь, обращаясь только к муллам и их приспешникам, оказавшись в их косной, невежественной среде, можно услышать в ответ одни только упреки и обвинения. Выступив при старом суфи и его не менее пожилыми учениками, я просто-напросто окажусь среди стервятников. Они только и знают, что раболепно поддакивают словам своего имама, готовые в любую минуту поступиться своей честью ради собственной корысти.

– А если, – предложил Абиш, – выступить в пятницу, после намаза и хутпы, при большом стечении людей, как это сделал Сармолла?

Абай рассмеялся:

– У Сармоллы была возможность, а у меня таковой нет. Он носит чалму, является одним из мулл, поэтому и имеет право выйти на минбер мечети. А я? Как же я пойду туда вот в этом тобыктинском тымаке, сшитым твоей матерью, или же на старости лет напялю на голову чалму, как дервиш?

Абиш покачал головой: действительно, мечеть – не место для такого рода выступлений. Воскликнул:

– Базар, отец! И только базар! Вот где вы сможете поговорить с людьми. И еще...

Немного подумав, Абиш предложил еще и паромную переправу, как называют ее казахи – кайык аузы. Там всегда толчется множество людей, никого не надо созывать. Именно в местах, где само собой собираются люди, и надо будет выступить Абаю.

И еще одно соображение пришло в голову Абишу, и он немедленно с горячностью заговорил об этом. Пусть отец не только заступится за Сармоллу, но и без утайки, открыто скажет людям о том, что Сармолла лишь передал слова самого Абая.

– Ага, если уж ваши слова, – продолжал он, – доходят до людей через уста Сармоллы, хотя вы сами к не обращались к народу, то пусть теперь все муллы, торговцы, а в особенности, простой казахский люд, о коем вы немало заботитесь, знают, что все это происходит от вас. Думаю, что подобного поступка люди давно ожидают от Абая, и они точно поверят вашему авторитету. На той, на этой стороне – поговорите с людьми, особенно заступитесь за Сармоллу, защитите его. Пусть все знают, что он говорил правильно, искренне. Пусть все знают, что эти слова говорите и вы!

Абай ничего не ответил сыну, вообще он не до конца открылся в том, что задумал. Прежде чем переправляться самому на лодке, он отправил Баймагамбета на повозке, чтобы тот перебрался на эту сторону паромом. Баймагамбет прибыл только сейчас. Едва он вошел в дом, как Абай, тряхнув тыма-ком, нахлобучил его на голову и принялся поспешно собираться.

Но не тут-то было! Афтап велела Майсаре принести кумыс, та обернулась быстро, держа в руках небольшую фарфоровую чашу, поставила ее перед Абаем и Абишем. В тот же миг в дверях послышался всем хорошо знакомый голос: «Ассаламуга-лайкум!»

Никто не сдержал улыбки – это в комнату вошел, или, точнее, ворвался, весельчак Утегельды. Он уже был давно своим в этом доме, впрочем, как и везде: с самого первого дня, как здесь поселились Абиш с женой, непременным гостем стал и знаменитый балагур. Майсара уже вся расплылась в улыбке, выходя ему навстречу, как старому доброму знакомому...

Однажды Утегельды пробыл здесь весь день. В другой раз, развеселив всех своей игрой на домбре, шутками-прибаутками, невзначай остался на ночь.

Несмотря на то что он был хорошо известен не только как весельчак, но и как опытный охотник, следопыт, никто не мог толком объяснить, понять, почему Утегельды, кому степь и предгорья были родной стихией, – напрочь терялся, когда попадал в город. Это был вроде как даже особенный его дар – он никогда не мог запомнить ни одной улицы, ни одного адреса. Живя в доме у знакомого казаха на самой окраине, он всегда с большим трудом добирался до нужного места. Как-то раз он пожаловался Абишу на эту свою странность:

– Ничего не могу понять! Как приезжаю в город, то сразу чувствую себя хуже верблюда в ауле. Стоит только выйти из дому, так и начинаю блуждать. Может, поручишь кому-нибудь, чтоб приезжали за мной, да отвозили обратно, а то Бог знает, куда еще забреду!

Абиш и вправду уже два раза посылал людей за ним, чтобы привезти его в дом Данияра. И сейчас, когда Утегельды без какого-либо сопровождения появился на пороге, то Абиш и домочадцы были весьма поражены, зная его слабинку. Но все возликовали от души и, как всегда, были рады видеть этого веселого джигита.

Рад был и Абиш, несмотря на досаду от прерванного разговора с отцом. Утегельды сидел на корпе и, плутовато улыбаясь, бегая глазами, посматривал по сторонам. Абиш спросил его с хитрецой в голосе:

– Ай, Утеш! Как же ты умудрился прийти, если говоришь, что всегда блуждаешь в городе и не можешь найти наш дом?

Афтап также была удивлена, наливая кумыс, замерла в ожидании, что же ответит балагур. Виновато поглядев на Абая, Уте-гельды стал пояснять с самым невинным видом:

– Всему причиной рыжая шавка, возблагодари ее Всевышний! Я всегда блуждаю, это сущая правда, но сегодня решил положить этому конец. Сел на коня и, став поперек улицы, хорошенько разглядел издали красную трубу барабая, что на самом берегу Иртыша. Так и скакал, все время глядя на барабай, пока не достиг его. Я ведь помню, что в прошлый раз меня везли как раз мимо этого дышащего огнем барабая. И вот, оказавшись рядом с ним, повернул коня хвостом к берегу. Вижу знакомую улицу, опять пустил по ней коня в галоп. Помню, что где-то на этой улице из-под каких-то ворот выскакивала некая безродная рыжая собачонка, и если резко шарахнуться от нее, то прямиком попадешь к вашему дому!

Женщины прыснули со смеху, а Утегельды невозмутимо продолжал, оставаясь серьезным, что, как все знали, было у него одним из многочисленных способов развеселить народ:

– Я и позавчера таким же способом нашел этот самый красивый из всех красивых беленький дом! Скакал себе, скакал, и, как только выскочила эта рыжая собачонка, так сразу и повернул туда, куда надо. А сегодня она уже сама меня ждала, лежала у ворот, полная желания помочь. Она и есть моя путеводная звезда в этом городе...

Тут уж никто не смог сдержаться, особенно смешливая Май-сара. От смущения, что она сидела рядом с самим Абаем, и след простыл: закрыв лицо руками, она звонко рассмеялась. Афтап смеялась тихо, вся покраснев, и оттого, что ей долго приходилось сдерживаться, все ее пышное тело мелко вздрагивало, а красивое лицо стало еще краше. Абай не смеялся, однако напряжение спало с его лица. Он окинул Утегельды самым дружелюбным взглядом:

– Что же ты будешь делать, если не покажется твоя рыжая звезда?

Вопрос, заданный с явным намерением поддеть, ничуть не смутил весельчака, равно как и общий хохот, безусловно направленный в его сторону.

– Я и об этом подумал, Абай-ага! Если не выйдет моя моська, то начну скакать взад-вперед по улице. Неужто вытерпит она такое издевательство?

Тут даже и Абай рассмеялся... Уже собираясь уходить, он сказал, обращаясь ко всем сидящим:

– Вот видите! Зачем нашему следопыту знать улицу, номер дома? У него есть собственная рыжая звезда, какие тут могут быть печали?

Утегельды сделал свое дело: все-таки большое благо нес людям его беззаботный смех – на душе у Абая стало легче, несмотря даже на то, что к его прошлым тревогам прибавились еще более беспокойные думы, порожденные сегодняшним рассказом лодочника.

Радостная встреча с сыном, заботливые ухаживания красавиц женщин за дастарханом, общий разговор – все это не смогло сдвинуть с его души тяжелый камень, лишь ненадолго притупило боль. И только бесшабашное веселье Утегельды отвлекло Абая от мучительных раздумий. В этом, гораздо более бодром, чем с утра, расположении духа, он и направился, взяв с собой Баймагамбета, на Большой базар Семипалатинска.

.Он ходил по базару уже более часа, заглянул в магазины Плещеева, Дерова, Михайлова, Малышева, а также в лавки татарских баев: Хамитова, Нигматуллина, Тухфатуллиных. В этих больших и малых лавках было не так много посетителей, что-либо на самом деле покупавших. В большинстве своем это были люди, приехавшие со степи, не думающие ни о чем, кроме выгодного обмена своего собственного товара. Их одежды, обувь и шапки говорили о тех волостях или родах, к коим принадлежали хозяева. Изредка что-то покупая, чаще – меняя, эти люди выглядели робкими, отводили в сторону глаза... Иные степные баи недоверчиво, враждебно глядели в упор на каждого незнакомца, словно он собирался выманить у них деньги. Особо недоверчивыми скрягами были пожилые бии, сами ненасытные мздоимцы, да волостные из глухомани, известные своим коварством и вымогательством.

В одном магазине Абай встретил якобы важного бая в керей-ском тымаке на голове, в чекмене из верблюжьей шерсти. Двое джигитов, сопровождавших его, держали его старый серебряный пояс, камчу. Сам он, распоясав большие кожаные штаны, из глубокого кармана бешмета, заправленного под штанину, вытащил грязный носовой платок. Вынимая завернутые в платок деньги, он все бормотал: «Бисмилла, дай мне Бог успеха!» Согнувшись, он стал вытаскивать деньги, но что-то застряло у него, и он все горбился, тужась, будто прямо тут же намеревался присесть и справить нужду.

Вдруг в магазин вошли еще люди, четверо-пятеро с такими же керейскими тымаками на головах. Это были явно его знакомые, горожане средних лет, узнавшие бая, но тот не ответил на их приветствия – все продолжал гнуться и тужиться, стал отворачиваться, волоча за собой пеструю тесемку от штанов, неприязненно бормоча что-то себе под нос.

Абай наблюдал эту сцену с нарастающим чувством досады. Не считая немногочисленных покупателей из числа горожан: русских, татар, – большинство людей, которых он мог тут встретить, были вот такими мелкими скаредами из глухомани, как этот – всяческие «Биткенбаи» или «Бискенбаи» захудалых байских родов, вечно пребывавшие в страхе за свой отнюдь не толстый кошелек, несуразно ведущие себя в самом обыкновенном деле. В их представлении город – это сборище плутов, проходимцев, здесь полно недобрых людей, не успеешь и глазом моргнуть, как обворуют, надуют, заберут обманом все деньги... Нет, среди посетителей больших магазинов даже и быть не может такого казаха, который мог выслушать Абая, не говоря уже о том, чтобы мог понять сказанное.

Посмотрев с какой-то презрительной жалостью на нелепого бая и его джигитов, Абай вышел из магазина. Завернув руки за спину, медленно ступая, он обошел с десяток мелких дощатых лавок, маленьких магазинчиков, которых тут были целые ряды, тянувшиеся на сотни саженей. Но и здесь народу было немного. Абай развернулся, отряхнул от пыли свой легкий просторный чапан и залез в повозку, где его ждал Баймагамбет. Сказал ему править прочь от торговых рядов, в сторону базара, где обычно толкалось много всякого народу попроще.

Абай давно не был здесь. Растянувшись по всей широкой площади, еще издали туманясь клубами пыли, толкучка была действительно полна, как всегда, несмотря на распространенное властями оповещение о заразной болезни, эпидемии холеры. Дело было в том, что мелкие торговцы, чье существование только и зависело от незначительной выручки, которой им едва хватало на пропитание, не могли и не хотели бросать свою каждодневную работу.

Остановившись у самого края многолюдной площади, Абай и Баймагамбет довольно долго не сходили с коляски, с почтительного расстояния наблюдая этот разноцветный, бурлящий мир.

Особенный гул, порождаемый подобной площадью, позволяет даже с закрытыми глазами понять, что вы находитесь в пределах толкучки. Шум, гам, гомон множества голосов, обрывки разговоров, отдельные слова, еще какие-то звуки, происхождение которых никогда невозможно определить, – все это сливается в непрерывный, ни на миг не стихающий поток, будто мимо течет некий грохочущий словесный сель. Абай сидел в арбе, улыбаясь, пораженный собственным открытием: здесь тысячи ртов произносят какие-то слова, значимые только для их обладателей, будто говоря впустую с глухой, безразличной средой, которая тоже бурчит, выкрикивает и голосит сама по себе. Теперь он заметил еще одно: совершенно не понятно, на каком языке звучали слова этих бесконечно говорящих ртов. Сколько бы он ни вслушивался, так и не смог понять, вычленить какое-то значимое наречие.

Большинство обитателей базара были, конечно, казахами, но здесь хватало и русских, и татар. Среди них были видны дунгане, таранчи, прибывшие с караваном со стороны Туркестана, Китая. Сойдя с арбы, Абай тотчас оказался в густой толпе. Тут же к нему подскочили цыганки – разного возраста женщины с большими, черными, как смоль, глазами, с массивными серьгами в ушах, одетые непременно во все пестрое, в узорчатых шалях, небрежно свисающих с плеч. Раскрыв ладони, они привычно затараторили:

– Эй, господин! Давай, погадаю! Хочешь узнать свое счастье?

Абай отмахнулся и пошел вперед, вдруг увидел диуану-дервиша – грязного, черного и босого, с неприкрытой костлявой грудью. Безбородый, с косыми глазами, он обмотал короткую ветхую чалму поверх каракулевого тымака, а в руке держал тонкий посох, обвешанный погремушками. Диуана проворно прошмыгнул мимо Абая, двигаясь как-то чудно: одной ногой он едва касался песка дороги, поспешно отдергивая ее, словно не песок это был, а раскаленные угли. Подпрыгивая, размахивая гремящим посохом, он пугал окружающих людей, добавляя к тому еще и зычные вопли во всю глотку:

– Аллах ха-а-а-ак!

Слово «хак»³⁷37
  Хак – истинный.


[Закрыть] он кричал пронзительно, надолго растягивая его. Затем, сморщившись в страшной гримасе и обнажив редкие зубы, с пеной у рта он принялся лопотать скороговоркой, словно безумец:

Шайхи-бурхи дивана, Беду-горе изгоняй!

Приди, счастье, прочь, беда.

Аллай ха-а-ах!

Пропев все это, черный диуана недолго постоял молча, опираясь на свой длинный посох, – вдруг крутнулся на одной ноге и нырнул в толпу, вмиг исчезнув с глаз Абая...

Здесь, на пешем базаре, было особенно много мелких ремесленников, которые торговали с рук всякой всячиной, изготовленной их собственными руками. Многие продавали домотканую одежду: иные шили сами, иные сбывали произведения своих домочадцев.

Из толпы выдвинулся, встав на пути Абая, рыжебородый торговец в тымаке рода Каракесек, с парой черных саптама, свисавших у него с плеча. Эти самые саптама он и предлагал Абаю. Тут же к нему обратился мастер, продающий головные уборы, он, видимо, считал, что Абай достоин носить татарский борик и, со значительным видом, встал перед ним, держа одновременно аж шесть бобровых бориков, сшитых его руками. Таких, татарских и казахских, мастеров здесь был целый ряд, все они держали по два борика в каждой руке, еще по два были напялены у них на головах, один на другой, и все считали Абая достойным покупателем, со значением смотрели ему в глаза.

Были среди них и мастера, предлагавшие такия, кто-то носил камчу и конскую сбрую, плетеную из сыромятных полос, и длинные вожжи, подхвостники-нагрудники, разнообразную упряжь для повозок.

Время от времени путь Абая пересекала одна и та же пожилая казашка, носившая на плече целый обхват ковриков с вышитыми речениями из Корана для отправления намаза. Она, видать, полагала, что этот человек, судя по его возрасту, дородности и манере держаться, уж точно имеет большое пристрастие к намазу, и поэтому открыла на него своего рода охоту, постоянно, словно бы невзначай, попадаясь ему на глаза с этими праведными ковриками.

Ходили здесь и ювелиры, искусные мастера, предлагавшие перстни и серьги, казахские кисе³⁸38
  Кисе – кожаные пояса, украшенные металлическими бляшками, с подвешенными мешочками, кармашками для огнива, кремня и т.д.


[Закрыть], ножи и ножны. Женщины-казашки, торгующие модными тымаками, бешметами, сшитыми ими на городской или степной манер, были всех возрастов, как весьма пожилые, так и совсем молоденькие. Были и старьевщики, не шьющие своими руками ни шуб, ни штанов, а лишь покупавшие и перепродававшие по немногим более высокой цене поношенную одежду.

И здесь, как и в больших магазинах, где Биткенбаи и Бискен-баи с опаской доставали деньги из глубины своих штанов, на этой толкучке, вроде бы полной самого разнообразного простого люда, Абай так и не нашел, к кому обратить свои слова. Весь день бродя по базарной площади, всматриваясь в лица, он так и не увидел за ними ни единой души, которая могла бы выслушать и понять... Осознание этой простой истины было ему как нож в открытую рану, которая и так уже давно не могла зарубцеваться.

Абай постарел за этот жаркий, пыльный день. Поперек его высокого лба обозначились тонкие линии морщин, более глубокие и зримые, нежели всегда. Виски и подглазья были словно осыпаны мелким бисером – это выступил и блестел на вечернем солнце липкий пот. Казалось, и седины стало больше в его бороде, – как говорят, инеем припорошило.

К концу дня его задумчивые глаза уже не видели лиц, хотя со стороны и казалось, что он по-прежнему смотрит на базарную толпу. Абай чувствовал себя так, будто нес внутри тяжелый черный камень – такое мучительное раздумье давило его душу! Он шел, рассеянно держа в руке свой легкий тымак из тонкого черного каракуля, от всего отрешенный и одинокий в этой толпе...

А ведь он всегда говорил о себе: живу заботами и чаяниями народа, пишу стихи, чтобы дать назидания простым людям. Сегодня, как это бывало и прежде, поэта одолели сомнения. Сильно волнуясь и мучаясь собственными мыслями, он спрашивал себя: где она, эта душа, что могла бы прислушаться и понять? Где он, тот казах, который воспримет и с пользой истолкует его слова?

Казалось, сегодня он воистину убедился в убийственности своих сомнений. И это в то самое время, когда в городе свирепствует холера! Именно в защиту людей от нее, от этой ужасной болезни, он и нашел самые точные, нужные слова и действия. И что же за издевательство? Именно эти слова и некому выслушать, именно они, те самые люди, в чьи дома, как хозяйка, захаживает смерть, не хотят, не могут выслушать его и действовать по его советам. Какая же зловещая насмешка! Какое жестокое наказание всей его судьбы.

Размышляя так, все больше распаляя в душе печаль и тревогу, Абай вдруг остановился на месте, крепко сжав в руке ты-мак. В то мгновение он будто посмотрел на себя со стороны, и мрачная усмешка показалась на его губах. Надо перестать накручивать собственную боль, надо собраться с мыслями.

Что же он, собственно, хотел от этой жизни? Теперь, под старость лет, он похож на человека, зачем-то торгующего посреди пустынной степи, в безмолвном безлюдье некими красивыми, яркими тканями. Есть и шелк, хоть красный, хоть зеленый, есть и аршин, и продавец, готовый немедленно отмерить, тотчас отрезать кусок покупателю... Только вот в чем загвоздка -покупателя-то и нет! И сколько ни стой, ни жди здесь, в пустыне, не придет этот покупатель.

– Вот он, – вот кто ты такой есть! – прошептал Абай вслух сам себе, горестно кивнул головой, повернулся и пошел к своей повозке, где ждал его верный Баймагамбет.

Абай покинул толкучку, оставив позади и бурление толпы, и весь ее гул, теперь затихающий за спиной. Повозка тяжело поднялась на пригорок, выехав к конному базару, который располагался на пологом склоне этого песчаного холма. Торговцы и покупатели здесь были в основном верховые, они сидели в седлах, вместе со своими конями образуя небольшую плотную толпу. Вновь прибывающих на продажу лошадей они также смотрели, не спешиваясь.

Впрочем, были здесь и безлошадные казахи, трое из них, узнав Абая, подошли к нему. Один из них, постарше, носил седую бороду, другой – рыжие усы, третий и вовсе был безбородый, безусый, с голыми, как дыни, смуглыми щеками. Все трое обступили повозку. Говорили, конечно, о самом наболевшем – о холере, подробно рассказывая, кто и когда умер в этой части города, близ конного базара. Абай вдруг подумал, что к этим-то людям, да и к другим, что сидели здесь в седлах, он запросто может обратиться со своей выстраданной речью, тем более, что торговцы сами и начали этот разговор.

И Абай заговорил... Пусть здесь, на конном базаре, было и не так много людей, но они оказались именно теми, коих он давно мечтал увидеть своими слушателями, и теперь, приняв за повод слова трех казахов, что подошли к нему первыми, Абай громко, чтобы слышали остальные, высказал все, что наболело у него за эти дни.

Мало-помалу к нему подъехали и подошли, окружили повозку со всех сторон. Три группы казахов, сидевшие в своих арбах поодаль, подъехали теперь поближе, подошли также пешие мужчины и женщины из числа татар: в целом весь конный базар как-то сместился в сторону Абая, внимательно слушая его.

Абай сказал о твердой необходимости беречься от холеры, дал советы, как это делать. Особенно много он говорил о чистоте, о том, что надо постоянно мыть руки горячей водой и не пить воды сырой, из реки. В пору холеры стоит воздержаться от жидкой пищи, не есть дыни-арбузы, до которых весьма охочи городские казахи, особенно дети. Есть надо только очень хорошо сваренную или зажаренную пищу. В довершении своей речи, которая подробно и понятно, слово в слово передавала советы Александры Яковлевны, Абай ободрил собравшихся, сказав о том, что болезнь довольно скоро отступит, в августе, когда вода и воздух станут холоднее.

Говоря обо всем этом, Абай держал себя вовсе не так высокомерно и важно, как муллы, хазрет, ишаны. Он полностью раскрылся перед людьми, как человек, равный среди других, но все же более осведомленный.

Собравшиеся не знали, кто тут сидит в повозке и уже давно заставляет с трепетным вниманием слушать свои речи. Вдруг по толпе пробежал ропот: по цепочке передали, что перед ними именно Абай, и эта весть сразу же воодушевила всех.

Один седобородый торговец на темно-гнедом коне, до сих пор внимательно, молча слушавший, сказал:

– Абай-ага, говорят, мол, жаназа, хатым, всякие садака следует теперь проводить не столь широко, больше не собирая множество людей. Как быть с этим?

Абай не стал ограничиваться тем, что уже сказал Сармолла, – это уже и так было всем известно, когда его слова разнеслись в народе.

– Где это в шариате сказано, – обратился он с вопросом к слушателям, – что жаназа должны отправлять только халфе, кари, мулла, муэдзин? Жаназа может читать любой человек, сведущий в молитвах и намазе!

По толпе пробежал ропот: действительно, многие никогда и не задумывались об этом... Абай меж тем заключил:

– Итак, если в доме умершего есть тот, кто умеет отправлять жаназа, то можно ему самому справляться, читая Коран, и вовсе не надо приглашать мулл, лишний раз беспокоить мечеть.

Тут же из толпы посыпались вопросы о Сармолле. Кто-то сказал:

– Толкуют, что муллы, халфе плохо отзываются о нем, обвиняют его. Верно ли это? Неужто они этим творят добро?

– У имамов и слова, и дела причудливы, – ответил Абай. -Совершенно неуместно раздувать взаимные обиды-обвинения в такие тяжелые для народа дни. Все это полное невежество! Люди, истинно болеющие душой за народ, не могут дойти до такого. Что из того, что сами имамы, ишаны говорят об опасности холеры и тому подобное, если они же при этом обвиняют в вероотступничестве тех, кто по-иному предупреждает людей? Это просто ишачье упрямство! Люди не примут таких служителей ислама. А тот, кто искренне предупреждает людей об опасности, несмотря ни на что, не может желать им вреда!

Этим закончилось первое выступление Абая перед людьми, но за ним последовало и второе, и третье... Следующим утром он приехал на слободской базар и собрал вокруг себя человек двадцать-тридцать, из числа жителей левобережной стороны. Говорил он и на скотном базаре, и снова вокруг его повозки собралось примерно столько же людей.

Абая стали часто останавливать на улице – возле мелких лавок, где с ним заговаривали ювелиры и плотники, швеи и сапожники, бакалейщики, а то и просто пешие прохожие, как пожилые, так и молодые. Выступая перед своими казахами, Абай старался говорить ясно и четко, чтобы его речи, заранее обдуманные, хорошенько запомнились слушателям.

Сегодня Абай чувствовал себя гораздо увереннее, чем вчера. Казалось, в слободке жил совсем другой народ, нежели те, что толклись на пешем базаре по ту сторону: слушателей находилось достаточно, во многих местах. Это были не просто зеваки – ему внимали люди, которые по-настоящему верили Абаю, давно жаждали веских слов, ждали дельных советов, наставлений.

Видя, как люди слушают его, Абай говорил более уверенно, хоть и по-прежнему взволнованно, горячо, ибо сам был полон душевных переживаний, никак не мог иначе.

Выступая по эту сторону, где среди людей уже разошлись советы Сармоллы, он лишь краем коснулся его спора с муллами, заметив, что Сармолла говорил дело, и надо неукоснительно исполнять его наставления. В этом у Абая был и некий тонкий расчет, желание отвести от Сармоллы беду: городские жители уже меньше говорили, мол, это сказал Сармолла, а разносили, словно новую легенду, весть о том, что все эти знаменитые слова исходят из уст Абая.

В последующую неделю он каждый день ездил на городские базары по обеим сторонам Иртыша и, сидя в своей арбе, выступал перед людьми. Он знал наверное, что слухи о его речах распространились среди горожан и приезжих, и теперь вокруг него собиралось не менее сорока-пятидесяти человек.

К началу августа в городской жизни наступили видимые перемены, что ощущалось как по эту, так и по ту сторону реки: люди и вовсе перестали приглашать на жаназа и похоронные трапезы имама мечети и послушников медресе, халфе, кари, муэдзинов. Теперь, чтобы исполнить долг мусульманина, ради духа умершего приглашали кого-то одного из мулл, да так после и хоронили покойного.

Все это чрезвычайно разгневало слепого кари, халфе Ша-рифжана, муэдзина Самурата: они прекрасно видели, как изменилось настроение людей. В последние дни они все чаще задумывались над тем, чтобы перейти к самым решительным мерам...

Они, конечно, знали, что все это исходит от Абая, но говорили, что он – всего лишь степной казах, да и человек вообще не религиозный. К чему ж бросаться на него с нападками? Кроме того, Абая они все же немного побаивались – его высокого авторитета у людей. В результате – не только не обвиняли его, но и вообще не произносили имени Абая вслух. Зато они как зубами вцепились в другого человека, в Сармоллу, представляя его своим ярым противником, коварным врагом. Вероучители часто теперь собирались втроем-вчетвером, шептались, делясь своими замыслами с торговцами Отарбаем, Корабаем, и однажды, собравшись в тени главной мечети, они вместе с торговцами остановили старого имама.