Текст книги "Путь Абая. Книга IV"
Автор книги: Мухтар Ауэзов
Жанр:
Классическая проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 33 страниц)
– Тяните! – коротко распорядился Сеил, и крепкие джигиты, накинув длинный аркан на плечи, потащили лодку бечевой.
Широкая, покрытая палубой лодка шла медленно, чуть покачиваясь, Сеил перебрался на корму и, тяжело орудуя длинным шестом, то легко подравнивал ход парома, то натужно, со всей силой толкал его вперед, подсобляя взмыленным помощникам.
По мере того как лодка, влекомая за пеньковый канат, продвигалась вверх по течению, перед глазами Абая разворачивалась череда улиц слободки, упирающихся в берег реки. В этот час на улицах было много народу, все шли с коромыслами на плечах, легко сбегая к реке, гремя ведрами, и, тяжело согнувшись, – обратно. Это были женщины – пожилые, молодые, а то и совсем девочки-подростки. Порой к берегу спускались телеги с бочками, лошади по колено заходили в воду. Бочки были большие и малые, старые и новые. Взгляд невольно останавливался на водовозках, ярко окрашенных в разные цвета: красный, зеленый. Такими бочками возили воду в дальние богатые дома, и были они столь же яркими, как и сами эти дома, которые назывались в народе: «дом с зеленой крышей», «красный каменный дом».
Здесь, возле Семипалатинска, вода Иртыша славилась своей чистотой, особенно в такие ясные дни, когда давно не было дождей, несущих с берегов всякую муть. Сейчас солнце стояло высоко, и полноводная река светилась пронзительной голубизной, отражая безоблачное небо, чуть отдавая зеленым вдали, на плесе.
Теперь Абай смотрел на эту чистую воду с ужасом, он думал о той заразе, которую несет людям красавец Иртыш. Трудно было представить, что в таких голубых, золотом играющих на солнце водах, на самом деле растворена невидимая, безмолвная смерть, от которой никуда не деться – ведь у людей в городе нет другой воды! Все жители среднего жатака, головного жатака забирают воду из Иртыша, подвергая себя смертельной опасности заразиться холерой. Но пусть даже скажут: не вода это, а яд – все равно, где взять людям воду, как не в Иртыше? Эта мысль и нагоняла страх, и казалось Абаю, что все его усилия бесполезны, а сам он – беспомощен... Все эти жалкие дома, прилипшие друг к другу мазанки, бедные ветхие дворы за старыми, кривыми заборами, – были равны перед смертью, которую несла эта прекрасная вода!
В середине лета река изрядно мелела, и паромную лодку местами приходилось проводить чуть ли не волоком: паромщик просто-напросто спрыгивал в воду и толкал ее руками. Пятидесятилетний Сеил, весь сморщенный, с глубокими складками вокруг глаз, со щеками, изъеденными оспой, не носил на своей работе обуви, готовый в любую минуту спрыгнуть с лодки. На нем были просторные, местами порваные дамбалы2727
Дамбалы – штаны.
[Закрыть], когда-то белые, теперь довольно испятнанные. Он то опрокидывался на спину, натягивая аркан, то сгибался, втыкая шест в дно реки, тяжело отталкиваясь.
Подтянув лодку достаточно вверх по течению, двое джигитов подошли к ней, по колено в воде, на ходу сворачивая веревку, влезли на паром и взяли в руки весла. Лодка теперь пошла поперек реки, медленно сносимая течением. Сеил, оказавшийся неожиданно гибким и сильным для своих лет, отталкивался шестом. Будто угадав мысли Абая, он вдруг стал расспрашивать его насчет холеры, но прежде рассказал немного о своих бедах.
Оказывается, недавно у Сеила умерли два маленьких сына, шести и восьми лет, умерли сразу, в один день... Здесь, внизу, где жил Сеил, смертей было не меньше, чем в головном жатаке, о чем говорила Дамежан. Молодой джигит, сидевший на веслах, сказал, что и его невеста умерла на днях. У второго умерла мать, и теперь некому было варить еду и присматривать за его младшими братиками-сиротами.
Тяжело посмотрев на Абая, Сеил спросил:
– Мырза Абай, есть ли какое-то снадобье – спасение от холеры? Неужели она так и будет уносить жизни людей?
Он говорил с надеждой, будто бы ожидая, что Абай наверняка поможет ему. Был у него еще один сын, пятнадцатилетний подросток. Он слег вместе с братьями, но болезнь пока не сумела одержать над ним верх. Совершенно ослабев и до смерти напугав домочадцев, когда все уже решили, что душа его покидает тело, он вроде бы стал понемногу приходить в себя.
Жена Сеила была слабая, хворая, она тяжело переносила любые несчастья. Когда разом слегли трое ее сыновей, она потеряла рассудок, никого не узнавала вокруг, не смогла даже ухаживать за ними, готовить еду. Старая мать Сеила, не в силах больше видеть того, что происходит в доме, сама решила умереть, свернувшись калачиком, в глубокой скорби лежала на полу и все не переставала твердить: «Меня, меня возьми! Я жертвую собой ради внуков, забери меня, оставь в живых хотя бы одного». С утра до ночи дом Сеила оглашался горьким плачем, скорбными стенаниями. Рассказав обо всем этом Абаю, Сеил спросил:
– Астапыралла! Если старший сын не выздоровеет, то, пожалуй, моя жена и матушка раньше умрут от горя и печали, нежели от холеры. Абай-ага, раз болезнь начала отступать, то вернется ли она снова?
– Все позади, Сеил! – уверенно ответил Абай. – Твое счастье, что хоть один из троих сыновей остался жив. Считай, что он спасся от заразы, коль преодолел первые дни. Эта болезнь не приходит дважды.
Абай сказал все это не ради утешения, а вполне со знанием дела.
Тем временем лодка, переплыв Большой Иртыш, подошла к зеленому острову с отвесными обрывистыми берегами. Молодые лодочники, сидевшие на веслах, взяв в руки аркан, спрыгнули в воду и снова, ступая по мелководью под самым обрывом, стали тянуть паром мимо лесистого Полковничьего острова, в сторону протоки Карасу, отделявшей остров от Большого Семипалатинска.
В лодке позади Абая сидело человек десять. Чтобы облегчить паром, все принялись перелезать через борт, ступая в неглубокую быструю воду, в том числе и две женщины-татарки в тонких черных чапанах. Двинулся было и Абай, но Сеил махнул ему рукой, сказал с большим почтением:
– А вы оставайтесь, мырза Абай! Ничего не случится, сидите!
Абай резко обернулся, всем своим массивным телом, отчего паромная лодка даже закачалась на волнах. В эту минуту две татарки, придерживая воротники чапанов, накрывавшие их головы, вылезали на берег.
– Негоже мужчине сидеть, когда даже и женщины выходят! Все-таки не старый я, не больной, – сказал Абай, но Сеил в ответ лишь засмеялся, отчего его лицо еще больше сморщилось, а за сухими, треснутыми губами показались желтые сломанные зубы.
– Ничего, Абай-ага! Эти женщины привыкли ходить пешком и даже устают, если случается долго сидеть. Вы не смотрите на них, они просто пошли поразмяться.
Когда они остались вдвоем в лодке, Сеил тихо заговорил о Сармолле, передав Абаю суждения, ходившие среди жителей нижнего жатака. То, что поведал Сеил, раскрывало всю историю с совершенно неожиданной стороны:
– Верно ли все, что мы слышали, мырза Абай? Не оттого ли Сармолла впал в немилость, что решил предостеречь людей от холеры, от заразы? Ведь он посоветовал не собирать гостей на жаназа, не устраивать большой заупокойной трапезы, как в прежние времена. А ведь это значит, что муллы не получат ни гроша подаяний. Все это называют теперь его посланием к простым людям. Конечно же, такое пришлось не по душе имамам обеих мечетей, главной и нашей нижней. Теперь они ненавидят Сармоллу. Поговаривают, что они не успокоятся, пока и вовсе его не сживут со свету. А для этого у них есть верные подручные, с соилами, камчами и кинжалами в руках. Слышали вы что-нибудь об этом, мырза?
Абай похолодел. Ведь неспроста Сеил завел такой разговор...
– К чему ты говоришь об этом, что тебе известно? – ответил он вопросом на вопрос.
– Говорю, потому что знаю некоего торгаша по имени Отар-бай, который обычно вместо слов пускает в ход камчу, – сказал
Сеил. – И он не один, есть у него такие же, как он, приспешники, тоже торгаши и тоже любители помахать камчой, Семейкан и Корабай. А водят дружбу они с пьяницами, картежниками, ворами и душегубами, что промышляют на пристани... Таким ничего не стоит зарезать человека, если их попросят.
– Я, конечно, слышал о стычках между муллами, – задумчиво проговорил Абай, – но разве они осмелятся пойти на такое?
– Дом Отарбая стоит неподалеку от моего, тут же, на берегу, – сказа Сеил. – И к нему, и ко мне ездит один и тот же старик-водовоз. Он сам слышал, когда привозил воду, как эти люди, собравшись в доме Отарбая, грозились изничтожить Сармоллу. Сказали, мол, что он насолил всем видным баям города. Что в пору великой беды этот вероотступник желает столкнуть с яра в бездну своих же соплеменников – мусульман. Сбить людей с пути истинного.
– И они говорят такое? – возмутился Абай. – Ведь слова Сар-моллы проникнуты только заботой о людях!
– Так поведал старик-водовоз. Они говорят, что Сармолла хочет отбить народ от мечети, имама, хазрета, тайно затаскивает людей под влияние русских. Поэтому он и проклят сразу двумя имамами. И теперь эти люди с камчами считают его за подстрекателя и хотят наказать его по мусульманскому закону, безжалостно истребить изгоя.
– Когда ты слышал об этом?
– Вечером в среду.
Прошло уже три дня. От этой вести Абаю стало не по себе. И без того было тяжело на душе, но теперь и вовсе стало невмоготу. Абай вспомнил, как сам говорил Сармолле, что надо позаботиться о народе, довести до людей дельные советы, наставления. Выходит, Сармолла пошел на самые смелые действия и теперь стал известен в народе как человек, который искренне заботится о простых людях. Сармолла выступил в одиночку, он не боится подставить голову под камчу. Такие, как лодочник Сеил, обитатели бедных домов жатака, живущие в печали, плаче и стенаниях, восприняли его слова с одобрением, но хазреты, халфе и баи думают по-другому.
Пусть бы хоть половина того, что сказал Сармолла, дошла до людей. Тогда Абай, если это будет ему под силу, непременно должен донести до них другую половину.
Обойдя сверху Полковничий остров, широкая паромная плоскодонка вошла в быстрые воды Карасу. Этот неширокий рукав Иртыша люди порой называют рекой, но Карасу – вовсе не отдельная речка, а один из протоков, огибающий остров. Большой Семипалатинск находится как раз на правом берегу Карасу, скрытый от левобережной слободы Бержак за густым высоким лесом.
Сейчас, когда зеленый остров остался за кормой, на приближающемся правом берегу перед глазами Абая во всей своей широте разворачивался город. Издали отчетливо были видны широкие улицы, спускавшиеся прямо к воде, ряды множества больших и малых домов, тянувшиеся до самой реки. Среди них, возвышаясь точно напротив переправы, была хорошо видна паровая мельница, принадлежащая знаменитому татарскому баю Мусину, – белое многоэтажное здание с трубой из красного жженого кирпича. Сейчас, в безветренную погоду, черный дым из трубы стоял прямым высоким столбом. Казахи эту паровую мельницу с красной трубой называли «красный барабай»2828
Барабай – (искаж.) паровая.
[Закрыть].
Выше и дальше от чадящего «барабая», на площади, что была заложена на вершине холма, виднелась двухэтажная белокаменная контора окружного суда. Возле нее, чуть ниже по косогору в сторону реки, сверкали купола Плещеевской церкви, под ней – зеленые крыши деревянных двухэтажных домов, выкрашенных в белый цвет.
В отличие от левобережной слободки Бержак, это был почти целиком русский город: здесь шла совсем другая жизнь, движущаяся иной поступью – чего только стоило ее звуковое эхо: зычный гудок того же «барабая» степной казах принимал за вопль какого-то чудовища, а многозвучный перезвон церковных колоколов также был в диковинку, по сравнению с широкой тишиной степи... Многоэтажные конторы, трубы и корпуса фабрик, золото крестов и куполов – все это было чуждо, непривычно степному человеку, который вступал в этот шумный мир из своего тысячелетнего кочевого обитания.
Любуясь городом, пытаясь его постичь, Абай и не заметил, как лодка, обогнув остров, подошла к его песчаному берегу, где уже стояли и ждали ее люди, что сошли ранее на мелководье и самостоятельно перешли остров на другую сторону. Это были горожане, казахи и татары, стар и млад, все были одеты в разномастные одежды. Здесь же стояли и те две женщины-татарки, они, как всегда, плотно прикрыли лица отворотами черных чапанов, так что глаза только поблескивали в узких щелочках. Увидев лодку, они первыми неспешно пошли к ней, за ними двинулись и все остальные. Оставалось преодолеть последний отрезок переправы – от Полковничьего острова через Карасу и до городского берега...
Когда толпа приблизилась, Сеил прекратил свои речи, лишь напоследок, пригнувшись к Абаю, добавил:
– Я и сам всей душой расположен к Сармолле. Думаю, что и вы тоже. Говорят, в мечети, когда возникла эта перепалка с муллами, Сармолла заявил: «Те же слова скажут вам и другие сведущие люди, особенно такие уважаемые в народе, как Абай». Вот и я теперь говорю эти слова, и вовсе не собираюсь оказывать в холеру свое почтение хазрету или другим ишанам.
Абай подумал, что Сеил настолько доверяет ему, что готов раскрыть даже свои тайные мысли. Однако он был озадачен, услышав подобное откровение из уст простого человека. Он внимательно посмотрел на Сеила своими широко раскрытыми глазами, – и в ответ уловил взгляд острый, полный пытливого ума.
– Почему же он так сказал обо мне? – спросил Абай.
Сеил оттолкнулся шестом, чуть дальше отведя лодку от берега, от людей, которые могли услышать, шагнул по настилу поближе к Абаю и тихо ответил:
– Об этом мне также известно. Все знают, что Сармолла встречался и советовался с вами. Вот почему казахи головного и нижнего жатаков с особым интересом прислушиваются к его словам, говоря, мол, это послание исходит от самого Абая!
Наконец, широкая посудина ткнулась в берег, со скрипом скользнув днищем по мелким камням. Люди принялись залезать в лодку, отчего грузный Абай, сидевший на корме, закачался из стороны в сторону.
Было ясно, что при посторонних Сеил больше не произнесет ни слова, но за то, что он поведал ему, Абай был ему весьма благодарен – за откровение, за доверие... Он сказал лодочнику:
– Рахмет, Сеил! Обо всем этом я и не слышал, не знал. Все, о чем ты говорил, я хорошо запомню.
– И я не забуду ваших слов! – отозвался Сеил, втыкая шест в дно.
Вскоре лодка пересекла протоку Карасу, причалила к городскому берегу, и Сеил, помогая тучному Абаю сойти, заботливо подхватил его под руку и проводил до твердой земли.
3
Абай поискал глазами извозчика, осмотрев простиравшуюся перед ним площадь. Не было ни привычного возницы на легкой коляске, ни ломового на плоской, низкой арбе. Абай пошел пешком к дому, где квартировал Абиш.
Его кебисы сразу забились песком. На улицах Большого Семипалатинска, в отличие от слободки, всегда лежал толстый слой песка и серой пыли. Здесь было тяжело идти пешком, особенно в гору, как шел сейчас Абай. Ему казалось, что он спутанный конь, так и бредет со связанными веревкой ногами.
При каждом шаге он скользил назад, порой хватаясь за доски заборов. Хорошо еще, что ветра не было! Обычно в ветреные дни здесь случались настоящие песчаные бури, уличная пыль столбами ходила между заборов и стен...
Тяжело дыша, весь мокрый от пота, Абай, наконец, вышел на нужную улицу. Здесь стояли хорошие двухэтажные дома, все как на подбор бревенчатые, с высокими воротами, ставни окон крашены в разные цвета. Ворота также были разрисованы красным, голубым, желтым. Все без исключения крыши домов в этой части города также были крашенными.
Улица Мир-Курбан начиналась в центре и тянулась к Татарской слободке. Здесь почему-то было куда меньше песка, нежели на соседних улицах. Небольшой, пригожий домик, снизу из белого кирпича, сверху из новых бревен, который искал Абай, стоял в начале улицы Мир-Курбан, в переулке по левую ее сторону. Абай отворил калитку и вошел во двор, думая, что вот-вот встретит своего Абиша.
Хозяева этого дома были особенными людьми, не похожими на городских торговцев, обычных казахов и татар. Таких людей в Семипалатинске называли каратаяками2929
Каратаяк – чернопалочник.
[Закрыть] – это было прозвище грамотных казахов. Получив русское образование, они одевались на городской манер, служили в различных конторах и учреждениях: крупные и мелкие толмачи, писари и фельдшеры, а также врачи.
Таковым каратаяком был и Данияр Кондыбаев, хозяин дома, где остановились Абиш и его молодая жена. Он служил толмачом в одном из самых больших и солидных ведомств этого города – Семипалатинском Государственном банке.
Иною, нежели прочие горожанки Семипалатинска, была и жена Данияра, красавица Афтап. Не татарка, не казашка, не русская – она родилась и выросла среди узбеков в городе Мар-гелане в Туркестанском крае, была дочерью тамошнего мелкого бакалейщика.
Такие люди, как Данияр, образованные казахи, стали появляться в городе не так давно, и с каждым годом их становилось все больше. Данияр сумел выучиться, зацепиться за должность чиновника хоть и низшего ранга, но с довольно значительным заработком, что позволило ему жить здесь в относительном достатке.
А ведь лет двенадцать-тринадцать назад именно Абай послал его учиться русской грамоте...
Маленький Данияр ревел всю дорогу, будто осиротевший верблюжонок, когда атшабар Жумагул, теряя терпения от этих воплей, вез его на скрипучей арбе в город. Откуда было знать малышу, что нынче он станет таким – успешным чиновником, живущим совсем другой жизнью, чем кочевой люд? Он был одним из беспризорных детей степи, выбран как сирота, за которого не могут постоять его родичи, и послан на учебу, согласно распоряжению уездного чиновника: «С каждой волости отправить в школу троих детей».
Школа, куда отдали мальчишку, называлась Русско-киргизское училище. Его открыли по специальному указу правительства лет сорок назад, с целью обучения казахских детей. Задачей подобных школ была подготовка из местных казахов толмачей и помощников, мелких чиновников, в которых нуждались царские конторы.
Когда Данияр поступил учиться, оказавшись среди таких же, как и он, казахских ребят-сирот, своих ровесников, приехавших из разных мест, на него надели новую, добротную, удобно сшитую одежду, поставили на довольствие, обеспечили постельным бельем. Отныне он должен был жить по-городскому, обучаться грамоте и некоторым наукам, строго соблюдать распорядок общежития. Уже через несколько недель в Русско-киргизском училище Данияра признали как одного из самых дисциплинированных своих учеников.
Он был далеко не единственным каратаяком, которых направил учиться лично Абай. Уже переступили пороги контор
Самалбек, Орманбек, Нурлан, немало степных мальчишек пока еще обучались в Семипалатинске. Абай то направлял, пользуясь своим авторитетом, а то и сам привозил и устраивал в интернат таких беспризорных сирот, как Данияр. Порой подобные действия могли выглядеть даже каким-то принуждением для детей, но Абай был твердо убежден в том, что казахские дети должны учиться русской грамоте, и прилагал к этому значительные усилия.
Иные из этих детей оказались столь же упорными и целеустремленными, как Данияр. Проучившись около шести лет в начальной русской школе, он успешно окончил ее. Неожиданно, никому не говоря ни слова, ни с кем не делясь своими намерениями, он уехал в Ташкент, вместе с одним из своих однокашников, джигитом с Туркестанского края. Два года Данияр служил в Ташкенте, затем – три года в Маргелане. Накопил значительную сумму денег, женился на одной из самых прекрасных девушек Маргелана и привез Афтап в родные края. Вернувшись в Семипалатинск, Данияр устроился на службу в банк, а на средства, накопленные им в Туркестане, приобрел этот дом.
Маленький, с оттопыренными ушами, узким разрезом глаз и широким лбом, он был на голову ниже своей жены. Впрочем, несмотря на свой рост, выглядел он весьма привлекательно: на смуглом лице проступал детский румянец, а задорная внешность, с вздернутым носом, вызывала у собеседника самые доверительные чувства, словно к доброму ребенку. Именно поэтому, как в шутку утверждал сам Данияр, крупная, статная, красивая лицом Афтап и полюбила его. Худощавый, низкорослый Данияр смог привлечь эту чернобровую красавицу своими неудержимо веселыми, смешными проделками, которые не прекращались ни на день. Молодые супруги казались счастливыми. У них детей еще не было, и жили они в свое удовольствие в четырехкомнатном двухэтажном доме. Держали прислугу, пожилую женщину по имени Майсара, которая занимала одну из комнат наверху.
Сегодня за утренним чаем Данияр поведал Абишу и забавную тайну своей семьи:
– А я ведь хитростью заманил жену в Семипалатинск из далекого Маргелана!
Это было похоже на одну из его обычных шуток, но ведь действительно – Афтап родилась и выросла в Туркестанском крае и совершенно не имела представления о здешних казахах, русских, о городе, о жизни степи. Вот и получалось, что Данияр привез ее в совсем незнакомые края...
Гости рассмеялись, и ободренный Данияр пошел расписывать дальше; но сначала он принялся за Магыш, пытаясь утвердить схожесть судеб двух столь разных семей:
– Вот, например, Магыш. Не успел джигит на тебе жениться, как тоже увозит в какую-то даль!
Абиш годился Данияру в младшие братья, но превосходил его образованием, к тому же носил звание офицера. Данияр относился к Абишу с особой теплотой и уважением, как и к его отцу. Однако веселый нрав брал свое, и Данияр продолжал свою игривую мысль, весело подмигнув Абишу:
– Вот так мы, каратаяки, и обманываем своих жен, пользуясь их безграничной доверчивостью! Верно, Магыш? Супруг ведь не перестает твердить тебе: «Ах, как прекрасен город Алматы, он совершенно иной, чем этот!» И голос его, я думаю, так приятен при этом, так деликатен.
Абиш не сказал ни слова – лишь тихонько рассмеялся. Украдкой он бросил взгляд на жену, которая смутилась от слов Данияра, словно стыдясь разговора о себе, и ее белые щеки запылали алым маком. Но Абишу было любопытно, как ответит Магыш. Молодая женщина не заставила себя долго ждать: она прекрасно восприняла лукавое острословие этого весельчака и балагура и, переборов смущение, своим прелестным голосом вернула шутку:
– Выходит, Данияр-ага, что вы в свое время точно так же обманули тетушку Афтап! Так ведь? Поведайте же нам об этом ужасном поступке.
Данияр не стал скрывать своего восхищения ответной шуткой Магыш, очевидно, находя в жене своего друга родственную душу.
– Ну слушайте... – начал он. – Сперва, однако, я только замечу, что уже не раз понес наказание от Афтап за это.
Все приготовились слушать, и Данияр, смешно подражая голосам, начал рассказывать об одном прошлом эпизоде своей супружеской жизни.
– Сам Господь послал мне мою ненаглядную Афтап! Поженившись, жили мы с нею в хорошем доме, в городе Маргелане, а вокруг дома был разбит прекрасный сад. О такой жизни можно только мечтать, но я же, грешный, всеми своими мыслями был в родных краях. Даже и заснуть не мог по ночам, все думал: «Когда же увижу милый моему сердцу Семей-город, да и увижу ли?» Жили мы с Афтап душа в душу, во всем она меня понимала, кроме одного. Я ей говорю: «Уедем из Маргелана, будем жить в Семипалатинске», – она и бровью не ведет. Как же! Мать-отец рядышком, в саду зреют ее любимые фрукты, двор полон благоухающих цветов, над головой поют соловьи, а неподалеку – прохладный хаус3030
Хаус – водоем.
[Закрыть] с изумрудно чистой водой. Не внемлет она моей печали-тоске, говорит: «Зачем мне твоя Сары-Арка!» А сама просто без ума от своего сада, цветов, винограда, яблок, от обилия иных сладких и ароматных фруктов!
– И вот, однажды осенью, когда поспели яблоки, сидим мы вдвоем с Афтап под яблоней во дворе, и я начинаю свой хитрый разговор. Говорю: «О, ненаглядная моя Афтап! Разве здешние яблоки, виноград – настоящие фрукты? Разве можно все это назвать садом? Оу, ширкин3131
Оу, ширкин – выражение восторга.
[Закрыть] Семей! Сейчас яблоки там огромные, словно арбузы, поспели и так горят на солнце, что багровое марево стоит над садами. Апырай! А какой виноград в Семей-городе – и хусайни, и ширазы, всякие сорта имеются! А какие там груши, персики... А запах у них какой! А вкус – аж во рту тают! Ну просто сущий рай наши сады! В арыках родниковая живительная вода! А какие там соловьи, сладкоголосые птицы. И каких только забавных, самых болтливых на свете попугаев нет в Семипалатинске! Самые удивительные зеленые попугаи Сары-Арки, которые всякий день пересказывают сорок глав «Тотынаме»3232
«Тотынаме» – восточная поэма.
[Закрыть]! И вот, дорогие мои, замечаю я, что, как только сказал о грушах да персиках, то сразу моя Афтап.
Данияр украдкой посмотрел на жену. Афтап давно смеялась от души над дурашливым рассказом мужа. Магыш также не могла сдержать веселья, слушая его подражание разным голосам. Абиш смеялся до слез, вытирая глаза карманным платком, едва сумев вставить:
– Басе! Чудный Семей-город! Где зимой трещат морозы, а летом такие песчаные бури, что караваны сбиваются с пути. Куда ж еще ехать в поисках винограда да сладкопахнущих персиков! Где же, как не в нашем Семее, растут все самые лучшие фрукты земли.
Данияр сидел с простецким лицом и, ничуть не смеясь, продолжал кротким голосом:
– Вот вижу: задумалась моя Афтап. А я все сетую, да и не только вечерами, но и утром, и пополудни. Как сяду под самой хилой, червивой яблоней в нашем саду, как возьму с земли гнилое павшее яблоко, да как покажу его Афтап. Сморщусь весь, словно это самое яблоко, и опять начну причитать по персикам и соловьям Сары-Арки. Вот, в один прекрасный день, моя Аф-тап не выдерживает и сама вдруг заявляет: «Поехали-ка скорее в твой Семей!»
Этим Данияр и завершил свой рассказ. Афтап не стала ни оспаривать, ни протестовать, тем самым, смиренно признав при гостях, что и вправду позволила себя так просто увлечь обманом. Но ничуть не жалеет об этом! Всю жизнь довольна и домом, и городом, и самим Данияром.
Тот же никак не унимался, не хотел переменить тему и обратился теперь к Магыш:
– Скажи, а тебя-то какими словами соблазняет супруг, чтобы увезти отсюда?
– Если нет другого пути, – ответила она, – как тот, что был проложен первым обманщиком, то, пожалуй, услышим когда-нибудь и от Абиша-ага подобный рассказ. Пока же он об этом молчит, знать, держит при себе, чтобы огорошить неожиданно, в один прекрасный день!
Абиш смотрел на свою жену с восхищением, ему нравилось, что она была не какой-нибудь стыдливой и замкнутой скромницей, а наоборот – словоохотливой, находчивой, но, наряду со всем своим остроумием, удивительно деликатной.
Позавтракав вместе со всеми, Данияр ушел в контору. Абиш остался в компании трех женщин – Магыш, Афтап и пожилой прислуги Майсары. Все четверо приступили к одному делу, столь же забавному, сколь и серьезному...
Как заметил Абай, мудрый свекор, Магыш было бы неплохо приодеться по-городскому, заменить на что-нибудь другое свои степные «желеки и кимешеки». Это пожелание отца Абиш рассказал Афтап в самый первый день, как они с женой остановились в этом доме. Теперь, когда выдалась свободная минута, молодые принялись расспрашивать Майсару и Афтап, что же надеть на голову Магыш вместо кимешека? Майсара, которая была старше всех, прожила юные годы в Казани, Уфе, хорошо разбиралась в одежде татар и казахов, дала много, как ей казалось, дельных советов по этому поводу.
По ее мнению, такая молодая дама, как Магыш, должна была непременно носить калапуш3333
Калапуш – маленькая татарская бархатная шапочка, расшитая жемчужным бисером.
[Закрыть] в сочетании с сетчатой шалью, но Абиш неожиданно заспорил с пожилой горожанкой, настаивая на том, чтобы шаль его супруга надела белую, шелковую, а на голову – такию3434
Такия – тюбетейка.
[Закрыть] с яркой вышивкой. Тогда Афтап перечислила и другие возможные одежды... В конце концов Майсара увлекла обеих женщин в дальнюю комнату и распахнула большой сундук с нарядами Афтап. Они решили переодеть Магыш, а затем показать ее мужу, который, понятно, остался сидеть в гостиной.
Магыш была изрядно смущена: ее будто бы выставляли на какие-то смотрины. Она стала отнекиваться, всерьез полагая, что с выбором одежды можно и повременить, но теперь уже не на шутку разгорелись любопытством две другие женщины: им очень хотелось нарядить Магыш, словно куколку, посмотреть, что же ей на самом деле к лицу? Не отставал и Абиш, желая увидеть свою жену в таком одеянии, чтобы ее длинные черные косы бросались в глаза и чтобы ее нежные розовые ушки удивительно красивой формы, которые он видел лишь в минуты их уединения, не прятались ни под какие кимешеки-желеки. Да и нежная белая шея, подбородок. Спросить его, так он хотел бы, чтобы эти прелести радовали его всегда, светясь и сияя, словно солнце – днем, полная луна – ночью. Он не уставал любоваться своей молодой женой, счастливый ее близостью, но, как ему тайно предчувствовалось, ему не дано будет сполна нарадоваться ее красотою.
Поглядев на Абиша, увидев его счастливое лицо, полное страстного ожидания, Магыш недолго постояла молча, затем решительно пошла к двери. Гибко двигаясь, мягко ступая по ковровой дорожке, она скрылась в соседней комнате. Абиш остался в волнении: он слышал за дверью шорох ткани и смех женщин, особенно громкий, высокий голос старой Майсары.
И вот, наконец, дверь открылась, и Абиш увидел ее. Юная супруга стояла на пороге комнаты, ступив изящной ножкой на полосатый коврик. Слегка расставив руки, как бы показывая себя, – ну вот, полюбуйтесь! – вытянув свои длинные белые пальчики, она смущенно смотрела на мужа.
Теперь вместо бешмета на ней был бархатный камзол, со вкусом расшитый серым и розовым позументом по бордовому шелку. Этот сильно приталенный камзол особенно изящно смотрелся поверх длинного платья с множеством складок и оборок, свободно спадающего до самых щиколоток.
В той комнате Магыш примерила множество вещей, в том числе и калапуш, облюбованный для нее Майсарой, однако с досадой отшвырнула его в сторону. Она надела расшитую та-кию, которую желал на ней видеть Абиш, поверх нее накинула золотистый сетчатый платок. Один его конец, украшенный кистями крупной бахромы, широкой дугой охватывая грудь, поднимаясь, обнимал ее правое плечо. Точно такая же такия была на ней в тот день, когда Абиш впервые увидел девушку в ногайском ауле, и теперь ему показалось, что перед ним стоит та же самая, юная и прелестная, загадочная Магыш...
Подбежав к ней, Абиш повернул ее за плечи, рассматривая то сбоку, то со спины. Ему очень понравилась эта новая одежда, понравилось и то, что жена выбрала ее по своему вкусу, сама. Майсара, чьи советы были отвергнуты, стояла молча, насупившись, зато Афтап ликовала, наперебой с Абишем нахваливая выбор Магыш.
Замечательным было полное отсутствие чисто женской зависти в Афтап: сама редкая красавица, она ничуть не печалилась тем, что юная Магыш, которую она переодела в свои лучшие наряды, теперь затмила ее красотой.
Одежда маргеланки была отлично скроена и сшита, хорошо сидела на ней, подчеркивая ее природную стройность, делая ее привлекательнее многих женщин этого края. Теперь располневшая Афтап уже не могла носить многие из этих нарядов, но она, похоже, даже и не подумала о том, что первой красавицей теперь будет не она, а Магыш. Афтап искренне любовалась хрупкой молодостью Магыш, в которой светилось столько нежности и обаяния. Тут же и выразила свои чувства:
