Текст книги "Путь Абая. Книга IV"

Автор книги: Мухтар Ауэзов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 33 страниц)

На этот раз торе поведал, откуда пошло деление казахских земель на волости и уезды, чем вызвал особенное восхищение у Оразбая и Азимбая. Названные цифры численности казахов по волостям почему-то привели в чрезмерный восторг Шубара и Елеу, которые наперебой загалдели:

– Е, почтенные, слушайте! Это говорит тот, кто будет теперь во главе народа!

Азимкан назвал общую численность всех казахов, живущих на Земле, кроме того, столько-то миллионов, особо заметил он, проживает под властью России. Затем он привел численность казахов по каждой местности:

– В Астраханской губернии проживает двести шестнадцать тысяч казахов. В Уральской области – четыреста двенадцать тысяч. В Тургайской области – триста тридцать восемь тысяч, в Акмолинской – триста сорок одна тысяча. В пяти уездах Семипалатинской области, где сейчас проживаете вы – пятьсот сорок семь тысяч. В долине Жетысу – шестьсот тысяч. По берегам Сырдарьи, в стороне Туркестана, Ташкента – семьсот тридцать тысяч казахов. Эти края – самые плотно заселенные места!

Осоловевшие от обильных чаш кумыса гости подняли восторженный гомон, со всех дастарханов только и слышалось подобное:

– До чего же много казахов!

– Барекельди! Вот это знание!

– Настоящий хозяин! Кому другому известно, сколько где живет казахов!

Конечно, степняки, сидящие здесь, в глаза не видели «Энциклопедического словаря», изданного в Петербурге в 1895 году, 15 том которого и цитировал образованный чиновник.

Теперь все, развалившись на подушках, от кумыса красные, принялись расхваливать Азимкана-торе, да непременно так, чтобы он хорошо расслышал, что о нем говорят.

– Вот что значит – глубокие знания! – воскликнул Жанатай.

– Какая казахская голова, какой шенен-оратор может так точно посчитать всех казахов? – вторил ему Самен.

– Он и вправду, как говорит Оразеке, будущий хан казахов, -сказал, поглядев на отца, Елеу.

– Да, и сам – истинных ханских кровей, – подал свой голос Шубар.

– Полагаю, он задумал пересчитать всех казахов, а затем и объединить их навеки! – заключил Жиренше.

Воодушевленный всеобщим восхищением и также весьма хлебнувший кумыса Азимкан продолжил излагать статью из «Энциклопедического словаря», которую он когда-то вытвердил наизусть. Теперь торе перешел к дополнительным сведениям, набранным в книге мелким шрифтом:

– Помимо перечисленных казахов, около сорока тысяч населения Уральской, Торгайской областей располагаются до самых Уральских гор. Казахи живут даже в таких уездах, как ВерхнеУральский, Челябинский, Троицкий. Тысячи казахов проживают на территории Хивинского ханства. Среди теке-туркменов по берегам Амударьи проживают около сорока тысяч казахов. В Самаркандской области насчитывается двадцать тысяч, а в окрестностях Каспия – еще более сорока. Немало казахов располагается на территории Китая, в верховье Черного Иртыша, на южных отрогах Алтая, между его грядами, по этой, по той стороне Тарбагатая и Сауыра⁷⁵75
  Сауыр – горный хребет в Зайсанском районе.


[Закрыть].

Слушая все это, даже не успевая осмыслить, каждый тобык-тинский бай, прежде качавший головой и цокавший языком, теперь уж и вовсе сидел с раскрытым ртом от удивления. Будто бы выражая всеобщее мнение, с короткой, но пламенной речью выступил Оразбай:

– Дай Бог тебе удачи, голубчик Азимкан! Уже вторую неделю слушаю твои слова, не могу нарадоваться на тебя, даже и не знаю, что еще сказать в благодарность! Кому, как не тебе, каждый из нас может теперь сказать: «Ты – хан мой, я – подданный твой»? Иные казахи, мнящие себя мудрецами, даже жертвенными агнцами не смогут стать для тебя.

Сказав так, Оразбай громко расхохотался, подмигнул единственным глазом Жиренше, кивнул Азимбаю. Оба они, конечно, поняли, что под недостойным жертвенным агнцем он разумеет Абая, с которым был во вражде, как всем уже давно казалось, – вечной, непримиримой, начавшейся, видимо, еще с колыбели...

Когда уже под утро гости стали расходиться, источив Азимкану-торе все возможные запасы славословия, тот вдруг прервал Шубара, который приставал к нему с какими-то невнятными объяснениями по поводу чего-то незначительного, неожиданным вопросом:

– Правда ли, что в здешних местах есть некий Абай, сын Ку-нанбая, который пишет стихи и знает русский язык?

Шубар, который как раз бормотал в это время что-то вроде: «Мне бы хотелось узнать у вас... поведать кой о чем...»– остолбенело уставился на торе.

Да, конечно, он знает тут одного Абая, он, кстати, его близкий родственник. Кумекает и по-русски. Шубар был в замешательстве. Сказать правду об Абае он не мог: зависть затыкала ему рот. Но Азимкан вдруг спросил напрямую:

– Правда ли, что Абай переводит на казахский язык русских поэтов?

Похоже, Азимкан знал гораздо больше, чем это предполагал Шубар.

– Да, Абай переводит с русского, – сказал он наконец правду. – Сам пишет. Часто читает мне свои сочинения. По-родственному, – добавил Шубар, делая вид, что потому был столь сдержан, что не хотел, чтобы все подумали, будто он расхваливает своего родственника.

– Может, знаешь, какие стихи Пушкина, Лермонтова он перевел? – спросил он.

Тут только Шубар понял, что вовсе не стоит ему скрывать правду об Абае, ведь именно эта тема может помочь ему сблизиться с торе! Ох, хорошо, что он не ушел в гостевой дом вместе со всеми, а задержался подле чиновника.

– Знаю! – уверенно ответил Шубар. – Все стихи Абая знаю наизусть.

– Ну, я хочу услышать их. Будешь возле меня завтра и прочитаешь! Договорились? – спросил Азимкан.

Шубар часто закивал головой, что неожиданно рассмешило торе.

Он и вправду слышал об Абае, о его стихах, которые уже доставили ему немалое удовольствие. Летом прошлого года он заезжал из Петербурга в Семипалатинск, затем направился в сторону Каркаралинска. Заночевать пришлось у одного бая рода Бура, в ауле у подножия Семейтау. В соседней юрте слышался праздничный шум, похоже, там веселилась молодежь. Азимкан, сидевший за дастарханом с хозяином аула, стал прислушиваться к незнакомым песням...

Спросил хозяина: оказалось, гулянье устраивалось в честь приезда жениха, который прибыл не один, а привез с собой какого-то певца, довольно известного в окрестности Семейтау, среди людей рода Кокен. Азимкан немедленно попросил пригласить певца.

Это был весьма крупно сложенный казах, с круглым светлым лицом, которое удачно подпирала снизу черная подстриженная бородка. Певец удивил Азимкана не только своей приятной наружностью. Первое, что он спел, было «Письмо Татьяны».

Эти слова, прозвучавшие по-казахски, смутно что-то напомнили Азимкану, но само их явление в этой далекой глуши мешало сразу распознать принадлежность.

– Ну а теперь, – важно объявил светлолицый певец, – послушайте, что ответил на это письмо пылкий джигит Онегин.

Азимкан с удивлением понял, что его догадка оправдалась. Он быстро оторвал голову от подушки, потянулся к певцу и спросил в присущей ему простоватой манере:

– Ойбай! Не о джигите ли Онегине по имени Евгений ты тут говоришь?

Певец заметил, как бы между прочим, не оборачиваясь и намеренно важничая:

– Видать, ты и сам знаешь, господин хороший! Конечно, тут идет речь о Татьяне и Онегине.

– Е, а ты откуда их знаешь?

– Кто же их не знает?

– Да кто они такие, по-твоему?

– Как кто? Девушка и джигит. Про них написал Пушкин, такой же акын, как я, только русский. А песню про них, что на казахском языке, написал наш друг, большой акын Абай!

Светлолицый певец был не кто иной, как близкий друг Абая Мука. Именно от него Азимкан впервые услышал имя Абая и представлял его диким степным акыном.

В этом году, выехав на санак, двигаясь дальним путем от Ка-раоткеля, Каркаралинска, от самого Барнаула до здешних мест, он не раз слышал от разных людей песни, стихи, назидания, принадлежащие Абаю. И вот теперь, когда ему попался Шубар, знающий Абая, он целых полдня сидел, внимательно слушая песню за песней.

Впрочем, стихи сами по себе Азимкан не любил – знал их только в силу своего общего образования. Слушая Шубара из чистого любопытства, он совершенно не понял стихов Абая, тех, что были написаны по-казахски, на языке народа, к которому принадлежал и сам Азимкан.

Конечно, ему было любопытно послушать, как странно, забавно звучат на степном наречии Пушкин и Лермонтов, он был даже очарован этими словами и звуками... Но, едва Шубар перешел собственно к песням Абая, обращенным к простым степнякам, сиятельный торе потерял интерес к поэзии и предпочел просто поболтать.

– Вот Бухар-жырау – точно был хорошим акыном! – сказал Азимкан-торе, очевидно, с присущей ему непререкаемостью суждений, хоть и не сравнивая того явно с Абаем, но, несомненно, считая Бухара выше него.

Здесь, сам о том не догадываясь, образованный торе почти повторил слова из басни Крылова «Осел и соловей». Шубар же, зная, что Абай недавно перевел эту басню, вспомнил, как мудрствовал осел, с удивлением и интересом выслушав песню соловья. «Песня твоя хороша, только вот тебе следует немало поучиться у петуха», – вспомнил Шубар суждение осла и, несмотря на свою неприязнь к Абаю, скрытно улыбнулся в усы.

Что бы там ни было, каких бы ни испытывал Шубар личных, глубоко запрятанных чувств, он считал Абая большим поэтом. Тем досаднее ему было сознавать, что Абай идет, как он искренне полагал, по неверной дороге – как в стихах, так и в жизни. Абай порицал, прилюдно позорил хороших людей и ставил на пьедестал всяческих изгоев казахской среды, чернь разную и бедноту. Зачем? Ведь он мог бы, с присущим ему талантом и остротой, воспевать героические подвиги ханов, настоятельно утверждать мусульманские обычаи и традиции шариата. Именно тогда, по мысли Шубара, из Абая мог бы получиться акын, стяжающий любовь всех достойных казахов...

Тем не менее, сидя перед лицом сановника, Шубар вел свою игру и, решив подыграть Азимкану-торе, поведал еще кое о чем касательно Абая, думая несколько настроить чиновника против акына.

– Кстати о Бухаре-жырау, – будто бы между прочим подхватил Шубар. – Наш славный Абай как-то сочинил на Бухара и других акынов насмешливые стихи, словно рогом поддел их.

После такого вступления, Шубар пропел нарочито громким голосом, заставив торе даже слегка нахмуриться:

Бухар-Жирау, Шортанбай и Дулат, Песни их все из пестрых заплат!

Закончив, Шубар подмигнул Азимкану, смешно задрав голову и вытянув подбородок.

Азимкан не оценил кривлянья: он хлопнул себя по ляжке, давая понять, что больше не хочет слушать никаких песен Абая. Тихо, но высокопарно он заговорил о Бухаре-жырау, называя его совершеннейшим акыном своего времени, достойно воспевшим подвиги прежних ханов, и явно намекая на то, что и деяние современных казахских сановников также не мешало бы отметить добротными песнями и стихами.

Спустя несколько дней Азимкан-торе, не объявляя до поры о своих намерениях, опять пригласил Шубара к себе. Придя в шатер орды, тот с удивлением увидел, что там уже ждет его волостной Елеу.

– Велите седлать коней, – объявил Азимкан. – Я собираюсь отправиться вместе с вами в путь!

Оказалось, что чиновник намеревается поехать к Абаю в Шакпак, куда от Коксенгира было полдня пути. На это неожиданное и странное решение высокого гостя хозяин Елеу не стал давать Шубару никаких объяснений: Азимкану-торе надобно, и все. Сын Оразбая не отходил от сановника целыми днями, считая, что стал ему верным и надежным другом, – и никак не обсуждал его поступков. Не произнеся ни слова, он велел быстрее готовить коней.

Выехали сразу же после утреннего чая, в окружении десятка джигитов свиты. Едва аул скрылся вдали, Азимкан, ехавший в середине ватаги, попридержал коня, пропуская всех вперед, и знаком предложил Елеу, Шубару и Азимбаю отделиться.

Разговор, который он начал в уединении с ними, касался Абая. Азимкан был достаточно наслышан об этом человеке, знал и его собственные суждения, и отзывы о нем, и сейчас у него было об этом самом Абае немало противоречивых мыслей.

Он готов был, скорее, порицать Абая, нежели хвалить, чему немало способствовали Шубар и Азимбай, бывшие возле него в последнюю неделю. Если бы Абая порицал один лишь Оразбай, то безоговорочно верить его слову было бы ошибкой, но мнение близких родичей, джигитов на трех конях, что ехали сейчас рядом с ним, было все же определяющим. Что, если спросить их напрямую, без обиняков?

– Чего же все-таки больше в вашем Абае, – спросил Азим-кан, – хорошего или дурного? Пусть каждый из вас вспомнит какие-то случаи, а я сам решу, какую линию вести в беседе с этим человеком.

Теперь Азимкану оставалось только слушать и размышлять, а трое его спутников всю дорогу рассказывали ему о человеке, к которому он направлялся.

Начало положил Шубар. Когда-то он был весьма расположен к Абаю, но со временем охладел к нему, и были тому особые причины, о чем он и повел свой неторопливый рассказ.

Началось с того, что Абай умудрился настроить против себя ишанов, имамов, халфе семи мечетей Семипалатинска по ту сторону Иртыша, а особенно – обеих слободских, что произошло во время эпидемии холеры. Мало того, еще не утих этот скандал, как Абай способствовал бегству жесир, невесты-вдовы из аула Оразбая. В то время как весь его род пребывал в глубокой скорби и печали, эта шальная женщина сбежала с безродным, обнищавшим бедняком. Призвав на помощь русских судей, Абай увез ее в город под защиту тамошнего сановника, нарушив тем самым порядки и обычаи предков. Он и не кто другой заставил беглецов перешагнуть устои шариата, сбил их с истинного пути.

– Вот эти два поступка – поведение Абая во время холеры и особенно случай с дерзкой молодежью и заставили содрогнуться наставников-имамов, а все городское казахское общество -навсегда отвернуться от него. Вот что я никогда не смогу простить Абаю! – с обидой в голосе завершил Шубар, резко стегнув на последнем своем слове коня камчой, будто ударил самого Абая.

Вслед за ним разговор продолжил Азимбай, с места в карьер начав ругать Абая. Азимбаю больше всего не нравилось то, что Абай не раз вступал в раздоры с волостными края, хаджи, баями. И все из-за чего? По большей части, он мнил себя великим защитником всяких жатаков, обнищавшей голи, которая сама виновата в своем жалком положении – все эти многочисленные земледельцы и косари, еле влачащие свое ничтожное существование... Именно из-за них Абай постоянно ссорился с достойными, родовитыми людьми, даже до того дошло, что он хватал за грудки своих родных и близких, таких как Такежан, старший брат, дядя Майбасар и он сам, Азимбай.

– Как волостной глава, – подытожил Азимбай, – я хорошо знаю, сколько заявлений-жалоб поступает от этих самых изгоев на подвластной мне земле, как часто разражаются споры-раздоры, затеваемые бедной, обнищавшей голью, и всех этих людей науськивает именно он, Абай!

Выговорившись, Азимбай насупился, уставившись на степной горизонт. Азимкан кивнул и перевел взгляд на Елеу, который до сих пор молча покачивался в седле, не слишком торопясь вступить в разговор. Сын Оразбая наловчился говорить весомо, с дальним прицелом, рассчитывая и выверяя каждое свое слово. Внимательно слушая первых двоих, он повторил некоторые факты, уже приведенные ими.

– Не буду говорить о прошлых делах, – начал он, – расскажу о том, что было нынешней весной. – Все дело в том, что этот Абай не только заступается за весь этот обнищавший сброд, но и науськивает, натравливает его на лучших, благородных людей нашего общества.

И Елеу, тщательно подбирая слова, порой замолкая, поведал о том, как Оразбай, собрав отряд, совершил набег на аулы рода Кокен. Зная, что Азимкан-торе особо хвалил Оразбая за это дело, оценивая его как отважное, решительное действие, как достойный гнев, совершенно не интересуясь справедливостью поступка Оразбая, Елеу не преминул заметить, что и здесь не обошлось без вмешательства Абая. Вместо того чтобы быть вместе с лучшими людьми рода Тобыкты, он отвернулся от них, назвал Оразбая, крепкого казаха, способного встать во главе рода, – как и сказал о нем по этому поводу Азимкан-торе, – так вот, Абай назвал Оразбая не иначе, как бестолковым сумасбродом! Сказал про кокенцев, дескать, они мирные земледельцы да портные, кроткие люди ремесла. Все его, Абая, заботы и чаянья только о них!

– Он даже пошел супротив двух своих младших сородичей, этих славных двух, – сказал Елеу, – что скачут теперь рядом с вами. И против старшего своего брата – Такежана. Говорит: прошли времена разбоя и набегов, надо избавляться от вековых устоев, старых обычаев! Сегодня, мол, жизнь становится хорошей, а будущее будет еще лучше.

Молча, внимательно выслушав всех троих, Азимкан задал лишь один вопрос:

– Кто это сказал ему такое, про лучшее будущее? Какое будущее ожидает казахов, о чем это он говорит?

Первым опять заговорил Шубар:

– В этом отношении Абай не говорит о казахах. Говорит о России вообще. Мол, в России скоро будут перемены, изменятся существующие порядки, будет даже другое правление...

– Кто же все-таки надоумил его так говорить? – опять спросил Азимкан, настораживаясь. – От кого исходят эти слова?

Шубар и на этот вопрос мог ответить исчерпывающе.

– Е, всех этих мыслей Абай набрался от своих многочисленных друзей, ссыльных из глубинной России! – сказал он, отчего Азимкан вздрогнул и завозился в своем седле.

Шубар же не унимался: он поведал о Павлове, знавшемся с Абаем последние восемь-девять лет, человеке темного происхождения и сомнительных взглядов, о других ссыльных. Когда он закончил, джигиты свиты, что ушли далеко вперед, уже подъезжали к аулу Абая.

– Елеу! – вдруг крикнул Азимкан-торе, осадив своего коня.

Все с изумлением посмотрели на него. Чиновник переменился в лице: его густые брови были нахмурены, челюсти крепко сжаты.

– Елеу, я изменил свои намерения, – твердо сказал он. – Не поеду к этому Абаю! Не вижу никакого Абая, достойного моего приветствия. Заворачивай всех обратно, – сказав так, Азимкан сам, рванув поводья, резко развернул коня и поскакал, не оглядываясь.

Хотя Елеу и Азимбай были озадачены столь внезапным решением, оно было встречено ими в душе с великой радостью. Оба тотчас поскакали во всю мочь, крича и размахивая камчами, быстро повернув джигитов назад. В тот же вечер, так и не повидав Абая, Азимкан возвратился в Коксенгир.

Оразбай, заслышав так скоро обернувшуюся ватагу, немедленно призвал к себе сына и набросился на него с расспросами. Слушая его рассказ, он прямо-таки не мог усидеть на месте, все просил повторить то суждения Шубара и Азимбая, как они честили его врага, то слова Азимкана-торе, как он порицал Абая, гневался на него. Радостный Оразбай то облокачивался на подушку, то вдруг замирал, выпрямившись, то опять начинал ерзать, сползая с тайтери, подстилки из шкуры жеребенка. Елеу, хоть и понимал чувства отца, сидел перед ним спокойно, излагая подробно все случившееся и произнесенное в этой не-состоявшейся поездке...

Прошло два дня, и Оразбай пригласил Азимкана-торе в свой большой дом, настоятельно передав, чтобы тот пришел к нему один. По замыслу Оразбая, им удалось поговорить втроем – третьим собеседником стал Самен, волостной правитель Коныркокше, бывший из одного рода с Оразбаем, несмотря на отдаленность своих земель. Не так давно Самен раскрыл Ораз-баю одну тревожную тайну, и теперь он решил поделиться ею со своим новым другом Азимканом-торе. Трое сидели без свидетелей, советуясь пока что накоротке, скрыто от кого бы то ни было.

Дело было в том, что через пятнадцать дней уездный глава Семипалатинска Маковецкий созывал чрезвычайный сход – шербешнай в ауле на Аркате, с целью расследовать столкновение между уаками и тобыктинцами. На сходе будут законно утверждены границы земельных владений двух родов.

Теперь уаки ходят по биям Семипалатинского уезда, надеясь на их помощь и поддержку. Обсуждать на сходе будут и набег Оразбая на уаков, тот самый, о котором весьма лестно отозвался сам Азимкан-торе. Рассказав обо всем этом, Оразбай выложил перед ним свою главную просьбу, вскользь заметив, что это будет единственное, о чем он хотел бы попросить.

Подводя к главному, Оразбай выразил опасение, что Абай выступит на стороне уаков, тем самым станет обвинителем из среды тобыктинцев. Но это немыслимо! Не от сановника, не от самих уаков прозвучат эти обвинения, а от тобыктинца. Не какой-нибудь рядовой обвинитель выступит, а сам Абай, имя которого весьма широко известно и в степи, и в городе. Что же произойдет дальше? Вслед за Абаем все роды, живущие на территории Семипалатинского уезда – Сыбан, Керей, Бура, Ма-тай, Найман – все объединятся и непременно набросятся на Тобыкты. Получается, что Абай пытается бросить достойных людей рода Тобыкты на землю под ноги другим.

– Именно это и будет самой тяжелой раной! – скорбно вскричал Оразбай. – И все из-за чего? Абай, по своей старой привычке, хочет заслужить себе имя справедливого заступника казахов, особенно обездоленного люда. Что мы можем противопоставить этому? Как мы поступим с этим Абаем, если завтра на шербешнае он свалит всех нас в один ров?

Как это ни странно, но Самен был еще пуще зол на Абая, чем сам Оразбай. На должности волостного он вынашивал немало собственных замыслов против него, но сейчас, будто позабыв о своих кознях, горячо поддержал Оразбая, обращаясь к молодому торе запросто, поскольку тот был его ровесником:

– Агеке, дорогой! Мы ждем от тебя совета, полагаясь на твой недюжинный ум, – начал он, не забывая, однако, и подольститься, для чего придал своему бормотанию тон легкой жалостно-сти. – Впредь ты наш глава, скажи, что думаешь! Как нам поступить с этим Абаем?

Торе сидел мрачный, уперев руки в колени, хмуро сдвинув брови. Теперь он выглядел не только как праведный обличитель, но и как непримиримый каратель. Да и слова его, прозвучавшие в ответ, были так жестоки в своей прямоте, что два аткаминера раскрыли рты от изумления. Поглаживая кулаком жесткие торчащие усы, Азимкан-торе сказал сердито:

– О чем говорить, если больше нет слов? Разве Оразеке раньше не бывал в таком положении? Что это вы, словно в угол забились? В таких делах разговор один. Что умеет делать Оразеке, чему он учил других? Черный шокпар, что был пущен в ход у Тущиколя, сможет усмирить Абая, вернуть его в лоно мусульманства. Посмотрел бы я на этого медведя, если такое дело не утихомирит его!

Немного отойдя от удивления, Оразбай и Самен с радостью переглянулись. Больше они не промолвили ни единого слова, лишь многозначительно наклонили головы.

Азимкан вернулся в свою юрту-орду и тут же лег спать. В эту ночь он собственной рукой подал курук, подвигая своих людей, казахов, на страшное, позорное, непостижимо жестокое дело...