Текст книги "Кровь над светлой гаванью (ЛП)"

Автор книги: М.Л. Ванг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 23 (всего у книги 25 страниц)

Брингхэм поднял посох.

– Не надо! – крикнула Сиона. – Архимаг, не причиняйте им вреда!

– Я сделаю все необходимое, чтобы защитить тебя, – сказал Брингхэм. Все еще играя в спасителя. Все еще делая вид, будто не провел ночь, калеча женщин и детей, которые едва ли представляли для него угрозу.

– Мне не нужна ваша защита! Слышите меня? Вы понимаете? Если вы причините боль кому-то из людей внизу – это будет ради вас, а не ради меня.

– Не будь глупой, Фрейнан, – сказал Брингхэм, беря Сиону за плечи, словно она была непослушным ребенком, и толкая ее обратно внутрь. – Останься здесь, тут безопасно.

С руками Архимага на ней – притворно нежными, но с хваткой, от которой наверняка останутся синяки, Сиона впервые ясно увидела то, что до этого только мельком улавливала всю жизнь, но так и не осознавала до конца. Она увидела Тиран – не как хорошее место с отдельными несправедливостями, а как единый уродливый механизм, о котором пытался рассказать ей Томил.

Вот он, в хватке Брингхэма, – клетка, удерживающая женщин внутри, делающая их испуганными, делающая их маленькими. Вот он, в его внушительной фигуре – барьер, отгораживающий Квен от изобилия, перекачивающий их жизни и доводящий их до голодных орд. Клетка и барьер были не разными структурами. Они были частями одной и той же машины, отлитой и выкованной ради одной единой цели.

Квены были опасными, когда нужно было ужесточить контроль над тиранийскими женщинами. Тиранийские женщины были беспомощными дамами, когда нужно было ужесточить контроль над Квенами. Все они были беспомощными детьми, когда нужно было отказать им в доступе к силе – и именно это отсутствие силы делало их беспомощными, превращало в чудовищ, подчиняло доброжелательному тиранийцу, который спасал их от их же недостатков. Каждое шестеренка прокручивалась в соседнюю в этой системе по изматыванию душ, созданной для поддержания мужчин, которые назвали эти детали: дама, дьявол, слуга и жена.

Сияющий, как Леон, Брингхэм повернулся, чтобы сыграть свою роль победителя тьмы – и Сиона выбежала за ним на балкон.

С логической точки зрения, бросаться на Архимага было полным безумием. Сиона никогда не была физически сильной. Она даже не могла оттолкнуть изможденного от недосыпа Клеона Ренторна, чтобы защитить свое достоинство, а Брингхэм был куда более грозной фигурой. Но когда она вцепилась в посох и потянула его на себя, она поняла, что дело не в победе в схватке. Речь была даже не о защите Квенов внизу.

Ярость копилась в Сионе с самого момента, как Брингхэм забрал ее из тюрьмы – все это время он сохранял ту же защитную, добрую маску, даже когда крошил Квенов вокруг. Сиона всего лишь раз хотела увидеть, как эта доброта сломается. Хотела честности от человека, который утверждал, что так сильно о ней заботится. Хотела увидеть его настоящего, без маски.

– Сиона, прекрати! – голос Брингхэма напрягся, пока он пытался вырвать посох, не навредив ей.

– Нет! – она тянула проводник изо всех сил.

– Я должен защитить тебя!

Сиона бы рассмеялась, если бы не была полностью сосредоточена на борьбе. Единственное, что он защищал – это свою фантазию о том, что он хороший человек. Она не позволит ему сохранить ее.

– Сиона! – голос Брингхэма перешел в рычание, мягкая оболочка сорвалась. Улыбаясь сквозь стиснутые зубы, Сиона обвила посох всем телом, вцепившись, как змея. – Отпусти!

Победа.

Отчаяние треснуло по фасаду Брингхэма. На мгновение Сиона увидела убийцу – его зеленые глаза стали дикими, черты лица скривились, губы обнажили зубы в ярости. Пустота взглянула в пустоту. Монстр встретил монстра. Он швырнул Сиону в стену так сильно, что перед ее глазами вспыхнули звезды, а затем она упала на пол.

Сиона осталась лежать там, где упала – оглушенная, пульсирующая от боли, но с полным удовлетворением. Ей не нужно было видеть, что Брингхэм сделал с Квенами внизу. Крики были слышны достаточно отчетливо, даже сквозь ее помутненное сознание. И когда вопли боли превратились в стоны, а затем и вовсе стихли, тошнотворный запах горящего мяса обжег ей горло. Вот она – реальность за маской Брингхэма. И его нельзя было простить. Так же как нельзя было простить Сиону.

Даже Томил, решила она, никогда не простит ее за то, что происходило сейчас. Даже Томил. Эта мысль заставила ее улыбнуться, даже когда слезы катились из глаз на холодный балкон под ее щекой, и зрение начинало расплываться. Может быть, ужасы этой ночи помогут Томилу принять решение по поводу ее последнего предложения. Шанс был ничтожный, но все равно давал утешение, когда все вокруг расплывалось, и она теряла сознание.

Возможно, она все-таки оставит свой след на Тиране.

***

Большинство тел уже убрали с внутреннего двора, когда Брингхэм вывел Сиону из своего дома. Слуги накрыли оставшиеся тела простынями, чтобы Брингхэм не видел, что он натворил – как будто несколько покрывал могли скрыть удушающий запах горелой плоти.

Улица за двойными воротами была зловеще пуста, когда Дурис подъехал на своем зачарованном автомобиле. Бронированное транспортное средство уже успели отмыть с момента последней встречи Сионы с ним, но, когда один из слуг Брингхэма открыл заднюю дверь, она заметила неприметное размазанное кровавое пятнышко на корпусе.

Ухмылка Дуриса раздражала Брингхэма, возможно, даже сильнее, чем Сиону.

– Выспалась, предательница? – спросил он, когда Сиона скользнула на заднее сиденье.

– С учетом всех обстоятельств, Архимаг. – По правде говоря, Сиона должна была поблагодарить Брингхэма за удар по голове. Без него она, скорее всего, вообще бы не уснула.

– На улицах так тихо, – заметила она, когда машина загудела и тронулась с места.

– Большинство скверных образумились, – процедил Дурис с презрением. – Они знают, что их либо арестуют, либо изобьют, если они выйдут из дома. Этот бред утихнет, и жизнь вернется в норму.

– Интересно, – пробормотала Сиона, уткнувшись лбом в окно.

– Что ты сказала, предательница?

– Ничего.

«Танцующий Волк» – то самое место, где Сиона впервые пила с Томилом, был пуст. Окна поспешно заколочены досками, где прежде было стекло. Сиона гадала, устроили ли налет тиранийские стражи в поисках повстанцев Квенов, или же граждане Тирана разгромили заведение в отместку за нападения на свои дома и бизнес. Возможно, разрушения устроили сами Квены, не знавшие, что заведение принадлежит Квену – или просто им было все равно. Кто вообще сможет знать точно, когда все уляжется?

– Довольна собой? – спросил Дурис, бросив на нее взгляд через плечо.

Не этим. Возможно, вся эта разруха была необходимой жертвой ради правды. Может, это делает Сиону такой же, как Архимаги, что приносили в жертву жизни Квенов ради своих целей. Может, Томил был прав, и на Небесах деяния взвешиваются без учета намерений. Как бы то ни было, все в этой машине ехали в Ад.

– Ты довольна тем, что натворила?

– Нет, Архимаг, – мягко ответила она. – А вы?

Дурис зашипел и резко повернулся, собираясь, по-видимому, выпалить ответ, но Брингхэм перебил его:

– Следи за дорогой, Дурис. Справедливость ждет нас впереди.

– Да, – сказал Дурис с мерзкой ухмылкой. – Несомненно ждет.

Здание Магистериума было окружено армией стражей. Сотни мужчин в броне, каждый с ружьем, щитом и дубинкой. Они были здесь не для того, чтобы удержать Сиону. Они были здесь, чтобы суд прошел под охраной и без перебоев. Даже если бы каждый Квен в Тиране нарушил военное положение и ринулся на Магистериум, они не пробились бы через такое количество оружия.

На первый взгляд, столько охраны казалось преступным расточительством, учитывая беспорядки по всему городу. Но Сиона понимала: волшебницу, ответственную за крах порядка в Тиране, нужно было немедленно судить и казнить. Это был единственный способ для Магистериума вернуть себе власть и продемонстрировать, что ситуация под контролем. Тиран не мог позволить, чтобы этот процесс прервали, даже если бы в процессе погибли дома и люди. От этого зависела стабильность всей цивилизации.

Несколько стражников отделились от периметра, чтобы сопровождать троицу волшебников, когда они поднимались по ступеням и проходили под перидотовыми глазами Основателей в здание. Внутри было еще больше охраны: оружие у каждого дверного проема, сапоги, патрулирующие каждый коридор.

Квенов в здании не было – заметила Сиона. Либо Дермек прислушался к ее предупреждению и оставил своих работников дома, либо уборщики затаились в страхе перед законом... или что-то худшее. Вокруг тюрьмы звучало столько выстрелов. Так много тел на улицах. Сиона решила, что нет смысла переживать о судьбе персонала Магистериума. Она не собиралась раскаиваться перед Советом, а значит, не доживет чтобы узнать о всех последствиях, вызванных Зеркалами Фрейнан.

Перед входом в Леонхолл Брингхэм неохотно передал Сиону паре стражников и вошел в переполненный зал первым. В последний раз, когда они расставались в этом месте, с ней была Альба. Она сглотнула и попыталась не думать об этом, пока стражи обыскивали ее, проверяя, нет ли у нее проводников, а затем проводили в зал.

Один из стражников расстегнул на ней мантию верховной волшебницы, чтобы, когда она выйдет вперед, она выглядела как потрепанная женщина в платье, видавшем лучшие времена. Это, несомненно, делало ее менее угрожающей.

– Не смейте! – Брингхэм вскочил с места в Совете до того, как стражи успели снять с нее мантию. – Верните ее на место.

– Она утратила право ее носить, – сказал Архимаг Ренторн Второй. – То, что она твоя зверюшка…

– Верховный волшебник Сабернин стоял перед нашими предками в своей мантии, – перебил Брингхэм. – Потому что он был учеником и созданием Верховного Магистериума. Сиона Фрейнан – не меньше. Она – наше творение. Мы, как Верховный Магистериум, должны признать это и взять на себя ответственность за нее. И я настаиваю на этом.

Взять ответственность? Сиона едва не рассмеялась, когда Архимаг Оринхелл кивнул в знак согласия с Брингхэмом, и стражи вернули ей мантию на плечи. Взять ответственность вдруг стало важно – теперь, когда дома тиранийцев горели, когда Магистериум выглядел плохо в глазах своей обожающей публики.

На суд пришло почти все городское правительство, хотя Сиона заметила отсутствие двух городских председателей – председателя Нерис и председателя Винана. Единственная женщина и единственный Леонидец. Возможно, они сочувствовали позиции Сионы. Или, скорее всего, они просто не хотели участвовать в казни волшебницы.

Председатель Перрамис был на месте, сидел рядом с Архимагами, с глазами такими же большими и жадными, как у Сионы. И вот в свой последний день жизни Сиона получила возможность увидеть его безразличие еще раз. Но сегодня, поняла она, ей достался шанс отомстить.

– Архимаги, – кивнула она Совету, а затем Перрамису. – Отец.

Волшебники и другие политики повернулись к Перрамису в шоке, а тот побледнел. Со скамеек раздался шелест записей журналистов – к концу дня они точно докопаются до всех деталей. Это было мелочно, но Сиона не смогла сдержаться. Пусть это будет пятном, преследующим Перрамиса до конца его преждевременно завершившейся карьеры и дальше. Ребенок, от которого он отрекся, чуть не разрушил Тиран. Ни один политик, будь он хоть трижды богат и красноречив, не отмоется от этого.

Нерис и Винан были не единственными, чьих лиц не хватало в зале, отметила Сиона, осматривая скамьи. Некоторые волшебники тоже отсутствовали.

– Вы не можете провести голосование, – поняла она вслух.

– Мисс Фрейнан, вы будете говорить, когда вас спрашивают, – резко сказал Дурис.

Она проигнорировала его:

– Несколько верховных волшебников отсутствуют. Где Клеон Ренторн? Где Джеррин Мордра?

– Верховные волшебники Ренторн Третий и Мордра Десятый, к сожалению, пропали во время беспорядков, – сказал Архимаг Оринхелл. – К счастью, их отцы, Архимаги, имеют право голосовать за них.

Сиона нахмурилась. Как Магистериум мог потерять не одного, а сразу двух сыновей Архимагов? Даже в условиях всеобщего хаоса это казалось маловероятным. Впрочем, это уже не имело значения. Она никогда не узнает, куда они на самом деле делись. Она уже не покинет это здание.

Верховный Архимаг Оринхелл обладал высшей властью в делах, касающихся магии, и если он хотел изменить правила в условиях чрезвычайного положения, наверняка в старых законах нашлась бы какая-нибудь лазейка. Сиона слушала обвинения вполуха. Это не имело значения, правда? Не в суде, где ни жизнь, ни истина не были важны для тех, кто держал власть. Здесь правило удобство, а она была неудобна.

– В заключение, Сиона Фрейнан, – подвел итог Архимаг Справедливости Капернай, – вы обвиняетесь в фабрикации улик, подстрекательстве к беспорядкам и нарушении доверия Совета Магистериума. Хотите ли вы что-то сказать в свою защиту до вынесения приговора?

– Хочу, Архимаг, – ответила Сиона, зная, что это ничего не изменит. – Все вы, сидящие в Совете, прекрасно знаете, что я ничего не подделывала. Я представляла себя и свои заклинания честно на протяжении всех своих выступлений в этом зале.

Это было предельно ясно – никого из Архимагов это не волновало. Но она все же вдохнула и продолжила, как собиралась.

– У вас все еще есть шанс поступить правильно и честно. – Эти слова она произнесла, не веря в них. Просто потому, что пообещала себе, что попробует. Ради Томила и Карры, и всех погибших Калдоннэ. Ради Эндрасте. Ради Мерсине. Ради черноволосых женщин на краю океана. Ради Кайделли и ее младенца, который так и не сделал первый вдох. Она обязана была попробовать заставить Совет изменить решение.

– Независимо от того, решите ли вы казнить меня сегодня, я надеюсь, что вы воспользуетесь моими картографическими заклинаниями – воспользуетесь тем, что теперь стало общественным знанием об Ином мире, чтобы перекачивать без вреда для других. У вас все еще есть заклинание Зеркала Фрейнан, которое я написала для презентации. Вы можете использовать его, чтобы построить более честное и более сострадательное будущее для Тирана.

– Это все, мисс Фрейнан? – холодно спросил Архимаг Справедливости Капернай.

– Да.

– Вы не раскаиваетесь в своих действиях?

– Из всех в этой комнате – не я, должна раскаиваться, Архимаг Справедливости.

– Несмотря на вашу неженственную дерзость, волшебники вынесут вердикт, – сказал он.

По кивку Верховного Архимага небольшая армия стражей обступила Сиону и вывела ее в предкамеру, чтобы она дождалась решения Совета. Так быстро, подумала Сиона, почти уверенная, что суд над Сабернином длился два дня. Скорость, с которой Совет проводил ее дело, говорила об их страхе. Они вовсе не были уверены, что смогут удержать здание – не говоря уже о городе.

Под плотной охраной Сиона села на скамью, где должна была ждать решения Совета в день своего экзамена – если бы тогда не убежала в уборную, чтобы поплакать в объятиях Альбы. Внезапно она моргнула, чтобы сдержать слезы, потому что, несмотря на все, что изменилось с того дня, кое-что осталось прежним: Сиона по-прежнему не выносила мысль о том, чтобы заплакать перед толпой мужчин. И у нее хватило наглости жалеть саму себя, когда то, что она упрямо сдерживала слезы – доказывало правоту Альбы. Эго по-прежнему управляло ею даже сейчас. Смерть так близка, что не стоит пытаться исцелить ту отраву, что сидела в самом ее центре. Если у Бога и было суждение для нее, оно уже вынесено.

Откинув голову назад к стене, Сиона горько усмехнулась фреске, возвышающейся над предкамерой: Леон вещает о своих видениях, а Стравос и Фаэн Первый внимают у его ног. По крайней мере, вечность она проведет в компании своих героев.

– Верховная волшебница, – сказал страж, – пора встать для вынесения приговора.

Когда она снова вошла в Леонхолл, в огромном зале стояла жуткая тишина, несмотря на то что он был переполнен волшебниками, политиками, прессой и стражей. У Архимага Брингхэма в глазах стояли слезы. Архимаг Справедливости Капернай поднялся, чтобы без предисловий зачитать приговор:

– Верховная волшебница Сиона Фрейнан, единогласным решением Верховного Магистериума вы приговариваетесь к смерти.

Единогласно.

Брингхэм не смотрел ей в глаза. Как и Гамвен. У них были свои карьеры, о которых нужно было думать.

Перед Сионой стоял стол, как в тот день, когда она проходила испытание в Верховный Магистериум. Но теперь на нем не было ни чарографа, ни бумаги – только копия Леонида и один флакон с прозрачной жидкостью. Это был яд. Как и Сабернин, она должна была выпить его и погрузиться в сон, из которого не проснется. Раньше она не задумывалась о том, как аккуратный, бескровный способ казни служит для поддержания иллюзии цивилизованности Магистериума. Даже когда они единогласно выносили смертный приговор, они отказывались признавать, насколько это жестоко.

– Перед вами – флакон смертельного сна, – сказал Архимаг Справедливости Капернай, намеренно пропуская обязательное объяснение о том, как препарат парализует тело Сионы перед смертью. – Пейте, Сиона Фрейнан.

Вокруг нее стояло четверо стражей и алхимик-медик, готовые схватить ее и влить яд насильно, если она откажется.

Сиона схватила флакон и выпила его содержимое одним глотком. Сначала она почувствовала только отвратительный химический вкус во рту. Но уже через минуту она знала – он начинает действовать: сначала онемение, потом потеря сознания и медленное замирание сердца.

Теперь она должна была взять Леонид и зачитать из него, чтобы продемонстрировать Богу свое благочестие и раскаяние. Но она оставила книгу на месте и сделала шаг назад от стола, чтобы взглянуть на Архимагов с презрением.

– Осознавая, что эти минуты – последние в вашей жизни, есть ли у вас последние слова для семьи или Совета? – спросил Оринхелл.

Сиона закрыла глаза и вдохнула, чтобы заговорить. В этот момент она услышала гул над головой – слабый, но нарастающий в затихшем зале. Ее глаза распахнулись.

Томил.

Боже, благослови Томила! Он возненавидел – или полюбил – Сиону настолько, что завершил ее последнее заклинание. Смех начался в ее животе и медленно разнесся, захватив все тело.

– Что Вас так забавляет, мисс Фрейнан? – потребовал Архимаг Оринхелл.

Сиона не ответила. И не нужно было. Вокруг вибрация усилилась, когда в действие вступило заклинание исторических масштабов.

– Что это такое? – спросил Архимаг Дурис.

– Это мое последнее слово, Архимаг, – ответила Сиона, когда Свет Божий озарил Леонхолл.

ГЛАВА 22

НАДЕЖДА В АДСКОМ ОГНЕ

ТОМИЛ СОВСЕМ НЕ ХОТЕЛ активировать последнее заклинание Сионы.

– Я лучше умру, – была его первая реакция, на что Сиона только моргнула, изумленно глядя своими весенне-зелеными глазами.

– Это… совсем не та реакция, которую я ожидала.

– А чего ты ожидала? – резко бросил он, потом метнул взгляд на дверной проем в гостиной вдовы, опасаясь, что Карра может услышать разговор. Похоже, она уже ушла спать в гостиную комнату, но он все равно понизил голос. – Ты вообще понимаешь, что просишь меня сделать?

– Думаю, да, – Сиона в замешательстве вгляделась в лицо Томила. – Думаю, я прошу тебя отомстить.

– Используя ту же магию, которая убила моих людей?

– Ты же сам помогал мне составлять заклинание! Вот честно, чем нажатие на клавишу активации отличается от написания проклятой формулы?

– А чем заточка палки отличается от вонзания ее в живот человека?

– Ладно, я поняла, о чем ты, но…

– Не думаю, что ты поняла. Если я это сделаю, я стану убийцей. Я буду прямо как… – Томил осекся, поняв, как это прозвучит. Но Сиона уже уловила намек.

– Как я? – она приподняла брови. – Монстром?

– Я не это имел в виду.

– Надеюсь, что нет! – Она сухо рассмеялась. – Тебе еще далеко даже до половины того монстра, каким стала я.

Томил чуть не рассмеялся в ответ. Но не смог – слишком тяжелым было то, чего она от него просила.

– Прости, – ее улыбка угасла. – Не стоило шутить. Но, Томил, ты же не можешь всерьез считать, что этот план сравним с тем, что Верховный Магистериум сделал с твоим народом. Или с тем, что сделала я. Это не то же самое, иначе я бы не просила тебя об этом.

– Почему не то же самое?

– Потому что именно этого Магистериум по-настоящему заслуживает. Ты станешь орудием справедливости.

– Я стану плевком в лицо своим предкам.

Сиона покачала головой:

– Томил, ты ведь был охотником. Ты убивал дичь столько, сколько нужно было, чтобы выжить, верно?

– Да.

– И, если бы другое племя напало на твое, ты бы сражался? Убил бы, если бы пришлось?

– Да.

– Убивать ради роскоши – это по-тиранийски. Убивать ради выживания… разве это не по-квенски?

Томил задумался, нахмурившись.

– Возможно, – признал он. – Возможно, логически я могу сказать, что это правильно.

Возможно, дело было вовсе не в логике и морали. Возможно, все было куда эгоистичнее.

– Просто…

Ренторн, Танрел и Архимаги будут не единственными в отображающей катушке, ты тоже будешь там, он не мог заставить себя сказать это вслух. Вместо этого он тяжело сглотнул и перешел к следующему, не менее болезненному пункту.

– Дело не только во мне. Если я это сделаю, меня убьют. А у Карры не останется никого. Хуже того, когда выяснится, что это сделал я… Черт, даже если не выяснится точно, что это был я, обвинят Квенов. Ты же знаешь, что так и будет.

На этом он ее подловил. Она об этом не подумала. Конечно, не подумала.

– Ну… – Она покачала головой. – И что тогда? Что может быть хуже того, что этот город уже делает с твоим народом?

– Я думал, у тебя богатое воображение.

У Сионы действительно оно было. Она опустила плечи:

– Черт.

– Что?

– Ненавижу, как часто ты оказываешься прав, ты знаешь?

– Я тоже, – больше всего Томил ненавидел смотреть, как этот изумрудный блеск тускнеет под тяжестью его растущего цинизма, как весенний луг, постепенно покрывающийся инеем. Хоть раз ему хотелось, чтобы восторг Сионы победил. Но вечное летнее тепло Тирана покупалось кровью тех, кто жил в холоде за его пределами. И Томил с Сионой слишком хорошо это понимали, чтобы прятаться в солнечном самообмане.

– Я правда не могу просить тебя об этом, да? – прошептала она.

Томил покачал головой.

– Я все равно оставлю чарограф здесь на случай, если ты передумаешь. Но хочу, чтобы ты знал – что бы ты ни решил, это нормально.

– Нормально? – переспросил Томил, уверенный, что ослышался. – Но ты… ты столько сил вложила… Ты смирилась с тем, что все окажется напрасным? – Это совсем не походило на Сиону. Он ожидал, что его сомнения вызовут сражение до крови, а не согласие.

– Странно, да? – Сиона звучала так же удивленно, как и он сам, но в ее голосе была странная радость. – Я поняла: твоя душа для меня важна – независимо от того, как боги взвесят ее в следующей жизни. Ты для меня важен.

– Я… что? – пробормотал Томил, растерянно.

– Если я умру – я хочу уйти, зная, что ты в безопасности. Что ты в мире с самим собой.

– Даже если это значит, что твое наследие будет разрушено? – Томил все еще не мог поверить. – Что ты станешь просто сноской в собственной истории?

– Да. – Сиона сморщила нос и посмотрела на Томила с сияющим открытием во взгляде. – Разве это не странно? Я никогда раньше не заботилась о ком-то настолько, чтобы это перевешивало мою работу.

– Мне кажется, ты просто устала, – сказал Томил. – Тебе бы поспать перед выступлением. Я могу проводить тебя до вокзала.

– Нет, – Сиона сплела пальцы и взглянула на него с неожиданной неуверенностью. – Нет. Я подумала… я не поеду сегодня на станцию.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что если это последняя ночь мира, каким мы его знаем, я хочу провести ее с кем-то, кто сможет это оценить. Я хочу провести ее с тобой… если ты не против?

Томил замер, надеясь, что ее предложение искренне, но в самой глубине чувствовал, что этого не может быть. Сиона больше заботилась о своем наследии, чем о квенском помощнике, как бы она ни утверждала обратное. У нее должны были быть скрытые мотивы, когда она так на него смотрит – как будто он действительно что-то для нее значит.

– Не оставайся, если надеешься переубедить меня за ночь, – сказал он напряженно. – Я уже дал тебе ответ. Я не приму участие в этом заклинании.

– Я знаю, я… – Сиона выглядела раненой. – Я… не поэтому… – ее голос дрогнул, и она прокашлялась. – Ладно. Я тогда пойду. – Она сняла с крючка пальто и накинула его. – В конце концов, если я права, это не последний раз. Совет изменит свое мнение, и мы оба выживем, чтобы увидеть друг друга снова. Честно говоря, не понимаю, зачем я потакаю твоему пессимизму.

Тоска сжала сердце Томила.

– Так даже лучше, – сказала она, вскинув подбородок с вызовом. – Так у нас остается маленькая надежда, верно? – Она улыбнулась. Проклятые боги, эта улыбка.

– До следующей встречи, Томил.

Свет лампы заиграл в растрепанных волосах Сионы, окружив ее мягким ореолом. В этот момент время словно рухнуло, и Томил снова видел свою сестру, отца, весь свой клан – зная, что вся эта маленькая надежда была обречена.

Другого раза не будет.

Прежде чем Сиона дотронулась до дверной ручки, он схватил ее за руку и притянул к себе и поцеловал.

В тот миг, когда их губы соприкоснулись, Томил понял, что сошел с ума.

Сиона не хотела этого. Она уходила. Они расходились во конфликте, Томил отказал ей и в славе, и в мести. И все это – сразу после того, как Клеон Ренторн пытался силой взять ее. Не могло быть, чтобы она этого хотела – от своего дерзкого, колючего, упрямого квенского помощника.

Но произошло нечто странное. Когда он попытался прервать движение, Сиона вцепилась в его рубашку и притянула его ближе. Томил и не замечал, что перестал стричь волосы, работая с Сионой, пока ее тонкие пальцы не вцепились в его пряди и не прижали к себе углубляя поцелуй.

Он и Сиона оба знали, что это – иллюзия, предвестие того, что никогда не будет принадлежать им. Им не суждено было быть друг с другом: Томил не мог по-настоящему принадлежать женщине из Тирана, а Сиона – любому мужчине, не утратив чего-то жизненно важного в себе. Будущего здесь не было. Томил никогда не встретится с семьей Сионы. Сионе не придется мерзнуть в темной зиме на родине Томила. Был только этот миг, и его изолированность делала его непобедимым.

Они отстранились, и Сиона выдохнула:

– Вау! – глаза ее сияли ярче, чем когда-либо. – Что это было?

– Не знаю, – признался Томил. – Просто… я почувствовал, что так правильно. Прости мне не следовало…

Она потянулась и снова его поцеловала.

Переход оставил в Томиле осколок льда – убежденность, что никто из тех, кого он любит, не останется. И Сиона не развеяла это убеждение – наоборот, укрепила. Но ее присутствие медленно растапливало лед надеждой, что однажды, для кого-то из Квенов, все может быть иначе. Что утраты не будут неизбежны.

Томил обхватил лицо Сионы ладонями, отчаянно желая поцеловать ее вновь и боясь, что, если сделает это, то не сможет отпустить.

– Что такое? – спросила она.

– Что бы там ни было дальше, – сказал Томил, – как бы история ни запомнила верховную волшебницу Сиону Фрейнан – я хочу запомнить ее такой. – Поднявшейся на носочки, сияющей от такой мощной надежды, что она граничила с безумием. Чтобы выжить в грядущие дни, он должен был сохранить в себе это гудение энергии, неподвластной смерти и здравому смыслу.

***

Сложно было сказать, как долго Томил сидел на кухне вдовы, глядя на чарограф с кулаками, прижатыми к губам, которые еще недавно касались губ Сионы. Он не двигался, пока Карра не нашла его там, в прострации, и ему пришлось объяснять ей, в чем дело.

– Мы… мы с Сионой говорили об этом, будто дело только в моем выборе или в ее, – сказал он, – но ведь жить в этом будущем предстоит тебе.

– Если я вообще доживу, – сказала Карра.

– Мне следовало спросить… А чего хочешь ты, Карра?

– Это такой «метод Фрейнан» – спрашивать? Или мое мнение на этот раз имеет значение?

– Наши ответы имели для нее значение – сказал Томил, глядя на неподвижный чарограф, ожидающий его решения. – И твой ответ для меня важен.

– Но я же просто ребенок.

– Поэтому твой ответ и важен. Будущее в итоге не принадлежит ни мне, ни Сионе. Оно твое.

– Не говори так, – в голосе Карры появилась нежность, и на миг она стала как Маэва. Она положила руку на ладонь Томила. – Оно может быть и твоим, дядя.

Ее пальцы сжали его, и отсутствие Маэвы стало внезапно невыносимым. Томил снова превратился в того задыхающегося парня на скалах у барьера Тирана, все его раны снова обнаженные. Боги были жестоки, даруя ему ощущение близости утраченного, ваяя из ее лица все, что он потерял – в момент, когда Карра становилась его последним смыслом жить. Снова.

Он отдернул руку.

– Я слишком сломан, чтобы что-то построить в будущем. Но я пройду с тобой насколько смогу – в любом направлении, которое ты выберешь.

– В любом ли, дядя? – Карра подняла брови.

– Ты единственный ребенок Маэвы. Единственный ребенок Арраса. – Он убрал огненный локон с ее уха. – Ты – будущее нашего народа. И я серьезно имею это ввиду: чего ты хочешь?

Ответ прозвучал без малейших колебаний:

– Я хочу, чтобы эти волшебники сдохли. – Глаза Карры стали ледяными, она расправила плечи. – Я не проживу остаток жизни под чьим-то каблуком. А если жизнь без волшебников невозможна… ну, тогда к черту это все. Уж лучше наше племя погибнет.

– Ты серьезно?

– Абсолютно. Клянусь душами родителей – если ты не активируешь это заклинание, это сделаю я.

Томил покачал головой:

– Ты слишком молода, чтобы испачкать руки кровью, – а ее будет так много, пусть боги их простят. – Я…

«Я сделаю это» хотел он сказать, но образ Сионы застрял у него в горле. Он видел ее ярко-зеленые глаза, упругие волосы, вечно подергивающиеся пальцы – и как все это рассыпается. Как все, что он любил.

– Она этого хочет, – тихо, но с уверенностью, не свойственной ее возрасту, сказала Карра. – Ты же понимаешь? Она хочет умереть, плюнув им в лицо.

– Откуда ты знаешь?

– Поверь, дядя. Это... девчачья штука.

До того как начались неизбежные беспорядки, двое Калдоннэ собрали чарограф Сионы и вернулись в старый жилой комплекс. Их высотка в Квартале Квенов определенно не была самым безопасным местом, но это было единственное здание с приличным радиосигналом и прямой видимостью на Главное здание Магистериума. А если Томил собирался на это решиться, ему нужно было смотреть в лицо тому, что он делал – как подобает охотнику.

Городская стража патрулировала у подъезда к зданию в темное утро суда над Сионой, готовая стрелять по любому Квену, который попробует выйти, но на крыше никого не было. Это дало Томилу пространство, чтобы все подготовить, пока Карра следила за лестницей. Бумаги Сионы были прижаты камнями, чтобы ветер их не унес, радио тихо играло, пока Томил готовил заклинание, которое должно было закончить все остальные заклинания.