Текст книги "Кровь над светлой гаванью (ЛП)"

Автор книги: М.Л. Ванг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 25 страниц)

ГЛАВА 12

СМЕРТЬ БОЖЕСТВЕННОГО

Томил представлял, как прыгает. Просто представлял. Сам поступок был бы слишком эгоистичен, чтобы его всерьез обдумывать. Но в такие ночи, как эта, он позволял себе вообразить свободу.

Сидя, прислонившись спиной к стальной цистерне, он свесил ноги с края, равнодушный к пятнадцатифутовой пустоте внизу, крыше и ко всем остальным этажам под ней. С тех пор как водонапорная башня на крыше его дома перестала работать, широкий обод вокруг основания резервуара стал для него удобным местом. В эти ночные часы, пока фабрика рядом с жилым комплексом еще не проснулась, башня дарила ему передышку – тишину в городе, который никогда черт возьми не затыкался.

Обычно Томил приходил сюда, когда апатия его подводила, когда он чувствовал слишком много – больше, чем стоило или больше, чем вынесет Квен, – и ему нужно было утихомирить разум. Но это было сложнее. Его удивляло не то, что он чувствовал злость, и не то, что он чувствовал апатию, а то, как странно эти чувства исказились после ссоры с верховной волшебницей Фрейнан. Его апатия должна была быть направлена на Фрейнан – винтик в злобной машине Тирана. А его ярость – на саму машину Тиран. Он никак не мог понять, почему все оказалось наоборот – почему он так сильно зол именно на Сиону Фрейнан.

Ведь истинная суть Скверны только подтверждала все, что он и так знал о Тиране: город – это монстр, созданный теми, кто берет, ради тех, кто берет. Томил знал это с первых сознательных мгновений по эту сторону барьера. Гнев горел в нем в первые дни, но со временем притупился, как у всех Квенов, если они хотели выжить. Великая машина Тирана была устроена так, чтобы постепенно выжечь сопротивление из Квена, по одному маленькому унижению за раз.

Но постепенно старый огонь вернулся в душу Томила, разгоревшись от тепла лаборатории Сионы Фрейнан – этого иного мира, где важны были лишь знания, где истина не только достижима, но и является абсолютом добра. Ярость, что охватила его сейчас, родилась в той лаборатории. Эта свежая и чуждая ярость, проникающая в самое сердце, могла возникнуть только от предательства, а предательство возможно лишь при наличии доверия. Раскручивая цепочку в обратном порядке, Томил пришел к абсолютно нелепой истине: он доверял Сионе Фрейнан. Вопреки всякому здравому смыслу, он начал верить в эту бешеную маленькую волшебницу и в то, как она видит мир. Как наивный мальчишка, он начал думать, что эта тиранийская женщина воспринимает его как человека, а не как удобную вещь.

Какая же это была смешная ошибка для взрослого Квена.

Томил обхватил одну ладонь другой, кругами водя большим пальцем правой руки по левой ладони Мозоли смягчились за последние месяцы. Как он это допустил? Конечно, если волшебники что-то приказывали Квену, возразить было невозможно. Хотят, чтобы ты сменил работу – меняешь. Но это был первый случай, когда Томил позволил тиранийцу изменить что-то внутри себя. Где-то за это время, пока он притворялся помощником волшебницы, он забыл, кто он есть: не гражданин этого города, а просто мясо, которым город питается.

Он высмеивал слепоту верховной волшебницы Фрейнан, но разве сам не был так же слеп? Соблазнен светом, которого лучше было бы не касаться? И Томил оказался даже более жалким – он не обжегся, стремясь к идеалам своих богов и родичей. Нет. Его приманкой стал тот самый свет зеленого луга в глазах Сионы Фрейнан. В какой-то момент он начал жить ради мгновений, когда волшебница улыбалась ему, ради мгновений, когда он мог заставить ее нахмуриться в задумчивости, ради того, как ее глаза загорались, когда она находила ответ. Он забыл, как они с Маэвой вернулись к месту упокоения их отца через два года после его смерти и увидели, как трава поднялась среди костей. Болезненно зеленая и по колено. Ярчайшие луга вырастают из мертвого.

– Маэва... – прошептал он в ночь. – Как я мог это допустить?

Внутри барьера почти не бывало ветра. Чтобы почувствовать настоящий ветер, нужно было забраться повыше. Это была еще одна причина, почему Томил любил бывать здесь. Он всегда скучал по настоящей зиме, по настоящему ветру, что хлестал кожу и с каждым жгучим вдохом напоминал, что ты жив. Но здесь, в полужизни Тирана, этого прохладного ветерка было достаточно. Он позволял ему представить, будто он снова дома, на равнинах.

Но воспоминания не приносили утешения, как обычно. Сегодняшней ночью вся утрата ощущалась как новая. Но дело было не только в утрате, иначе почему бы эта боль била сильнее, чем обычно? Это было предательство.

– Дядя? – раздался голос, и Томил вздрогнул.

– Карра! боги! – Он обернулся и увидел на лестнице племянницу. Ветер развевал ее рыжие волосы, словно пламя в ночи. – Дьявольский ребенок, ты напугала меня.

Когда она была маленькой, Томил учил Карру двигаться, как охотница. Это было полезным навыком – позволяло ей сливаться с тенью в тиранийских домах, где она работала. Но Томил порой жалел, что научил ее, особенно в такие моменты, когда она подкрадывалась к нему незаметно.

Это должно было бы тревожить – смотреть, как его драгоценная племянница висит на лестнице, ее ночнушка как старый картофельный мешок хлопает на ветру вокруг худого тела. Но он напомнил себе, что она лазала по крышам каждый день. Она всегда мылась, возвращаясь с работы, но сегодня не успела до конца стереть копоть с лица, прежде чем рухнула на койку. Чистка дымоходов была работой для мальчиков, но большинству работодателей было плевать на такие детали, если ребенок справлялся быстро. А сколько бы опасностей ни подстерегало в этой работе, для квенской девочки в этом городе это все еще было одним из самых безопасных занятий.

Тиранийцы испытывали почти навязчивое отвращение к грязи. И пока Томил не мог быть рядом, чтобы защитить свою племянницу, толстый слой сажи был лучшей защитой от неприятностей, что подстерегали красивую квенскую девочку – даже со шрамами. А из Карры получился хороший мальчик. Слишком хороший. Даже с длинными волосами и свободной ночнушкой в ней ощущалась несгибаемая жесткость. Это была вина Томила.

Маэвы не было рядом, чтобы научить дочь более мягкому искусству их народа. Аррас, при всей своей грубой силе, обладал заразительным теплом, которое могло бы смягчить Карру. А у Томила осталась только злость, запертая под слоями апатии. Карра росла, глядя на это. Она училась подражать этому, пусть это ей и не шло. Вся та энергия, что у Маэвы была любовью – в Карре была холодом. Вся сила, что в Аррасе была устойчивостью – в ней стала дикой и злой.

– Уже поздно, – сказал Томил, когда Карра легко забралась с лестницы на край крыши. – Что ты тут делаешь?

– Встала за водой и не услышала твой храп. Это странно, – она уселась рядом с ним на край и свесила ноги. – Заснуть обратно без этого шума не смогла.

– Понятно. – Томил знал, что должен пошутить в ответ. Но не смог.

– Ты выглядишь ужасно. – Обычно Карра говорила с ним на калдонском, но ее голос на родном языке всегда звучал слишком похоже на Маэву. А сейчас это было бы невыносимо. Он отвернулся, чтобы она не увидела слезы в его глазах. – Ты в порядке, дядя?

– Нет.

Калдоннэ не лгали детям и младшим. Хотя Маэва управлялась с правдой с большим изяществом, чем Томил. Неуклюже Карра придвинулась ближе, чтобы ее плечо коснулось его.

Она не умела справляться с эмоциями – ни со своими, ни с чужими. И в этом тоже была вина Томила. И Тирана, наверное. Квенская девочка не выживала в этом городе без множества слоев брони – да и с ними не всегда. Томил просто никогда не мог избавиться от ощущения, что настоящие родители Карры научили бы ее жить лучше. Они нашли бы способ сделать ее сильной, не сделав жестокой.

Он обнял племянницу и поцеловал ее в макушку.

– Я люблю тебя. – Он не говорил это достаточно часто. Калдонский язык был таким прекрасным. Жалко было бы, если бы такая музыка исчезла из мира. – Я тебя очень люблю.

– Боги! – Карра подняла взгляд, пораженная этой непривычной волной чувств. – Что с тобой сделали эти волшебники?

– Вот это, чертовски хороший вопрос.

– Этот козел Ренторн опять тебя тронул? – Карра схватила Томила за ворот жилета и резко дернула, будто ожидая увидеть порезы или осколки стекла.

– Нет, нет. – Он перехватил ее руку. – Дело не в нем.

– Тогда в чем?

– Карра, помнишь, как я всегда говорю тебе не доверять тиранийцам, какими бы сладкими словами они ни говорили?

– И я каждый раз спрашиваю, не считаешь ли ты меня дурой? Ну да, помню.

– Ну, вот… Я был дурак, – пробормотал Томил, глядя в темноту, не в силах встретиться взглядом с племянницей. – Я допустил ошибку. Нарушил собственное правило.

– Это из-за той дамочки, на которую ты работаешь, – в голосе Карры зазвучали насмешливые нотки, и она легонько подтолкнула его плечом. – Она тебе нравится, да?

– Это… неважно. Я ей доверился.

– Боги, дядя, ты серьезно! После всех тех лекций, что ты мне читал!

– Знаю. – Томил проглотил унижение, потому что он его заслужил за то, что так глубоко утонул в ее зеленых глазах. – Я потерял себя. И только сегодня понадобилось что-то ужасное, чтобы вернуть меня к реальности. Понимаешь, я всегда думал, что самое жестокое в Скверне – это ее бессмысленность. Мы с тобой остались одни, без своего народа, без причины. Наше племя исчезло просто так.

Карра отстранилась, чтобы посмотреть ему в лицо. Улыбка исчезла. Томил почти никогда не говорил о Переправе.

– При чем тут Скверна? – спросила она.

– При всем, – тихо сказал он. – Все это из-за Скверны. – Он вытянул руку, указывая на город внизу. – Все это – причина.

– Я не понимаю.

И Томил объяснил. Он рассказал Карре все, что узнал в лаборатории Сионы за день. Потому что она заслуживала знать. И, более эгоистично – потому что он не хотел оставаться с этим один.

В конце концов, вся его связь с бедной племянницей с самого начала была построена на эгоизме – начиная с того, как он ее воспитывал: яростно, вызывающе по-калдонски. Он твердил себе, что ее родители хотели бы, чтобы последняя из их рода помнила имена предков, чувствовала их отсутствие, пела их песни, говорила на их языке. В этом, возможно, была доля правды. Но настоящая причина была в том, что Томил не мог вынести мысли, что он станет последним из его народа.

Добрый опекун позволил бы Карре стать тиранийкой. Позволил бы ей закалывать волосы и щеголять в платьях, говорить без акцента, вырасти, чтобы стыдиться своего грубого дядюшки и его квенских замашек, которые не сотрут никакие годы. Но он воспитал ее калдонкой, а Калдоннэ не скрываются от правды. Так что он рассказал ей все, что узнал о Скверне, добавив этот вечер в длинный список ошибок, которые он причинил ей.

«Прости», – повторял он снова и снова, зная, что немногие калдонские боги заботятся о раскаянии за вред, который причинил человек.

«Прости», – потому что знал, как легко ярость в ее жилах может стать смертельным ядом.

«Прости», – потому что, рассказывать все это Карре было жестоко.

«Прости», – потому что, осознавая всю жестокость, он все равно был слишком эгоистичен чтобы вынести это в одиночку.

Может, именно в этом и была их с Сионой Фрейнан родственная струна. Без своих людей, которые с него спросили бы, Томил оказался эгоистичным существом. Это и была настоящая смерть его племени.

Калдоннские божества все были богами общины. Эйдра – Материнства, Сиэрнея – Очага, Меаррас – Охоты, Трин – Полей и Ненн – Рек. Эти боги были велики потому, что через все их притяжение и отталкивание, они оставляли в мире больше, чем брали. Калдоннэ были великим племенем, потому что жили по этим идеалам. Племя было личностью, а личность – племенем.

Но когда племени не осталось – остался только Томил, сваливающий свою боль на плечи дочери своей сестры. И в какой момент сохранение этой боли стало проявлением слабости? Гордыни? Томил использовал ее драгоценные воспоминания о родителях, исказил их, чтобы облегчить собственную душу, и в какой-то момент эта боль перевесила все, что было хорошего в Калдоннэ. В какой-то момент Томилу прийдется признать, что Тиран сожрал все их племя без остатка. Возможно, этот момент уже давно прошел, в ритме безжалостных шестеренок Тирана, а Томил просто был слишком измотан, чтобы заметить.

Было все еще темно, когда он закончил рассказывать ужасы и отвечать на вопросы племянницы. Но колокола с окружающих церквей возвестили о наступлении утра. Заводы, возвышавшиеся над Кварталом Квенов, просыпались, проводники лязгали, подготавливаясь к перекачке энергии для дневного производства. Карра ничего не сказала. Только плотно сжала губы в тонкую линию и кивнула. Затем она спустилась по лестнице на крышу и повернулась к ткацкой фабрике, нависавшей над их многоквартирным домом. Она встала прямо на край, когда фабрика озарилась чарами перекачки вместо утреннего света.

Если бы Томил стоял на том краю со знанием о Скверне, он бы не доверял своему равновесию, своему желанию жить. Но за дочь Арраса и Маэвы он не волновался. Она была создана из куда более прочного материала.

Ее плечи вздымались и опадали, дыхание становилось все более прерывистым, пока, наконец, огромный вдох не наполнило ее тело. И она закричала – волосы разметавшиеся, как дикое пламя, руки, откинутые назад, выгнутые пальцы, будто она собиралась вырвать сердце из самой сути этого мира. Этот крик резал кости, в нем звучали голоса тысяч потерянных Калдоннэ, но он длился всего секунду.

В следующий миг центральные проводники фабрики взвыли, оживая, и заглушили ее человеческий голос.

Карра не отступила перед шумом и ослепляющим светом. Она зарычала в ответ на фабрику, и продолжала рычать, даже когда ее больше никто не мог услышать.

В искусственном свете текстильной фабрики Томил смотрел на то, что он сделал с племянницей, и понимал: он послужил себе, а не своим людям – как настоящий тираниец.

– Эйдра, прости меня. – Он закрыл глаза и молился. – Трин, прости меня. Ненн, прости меня.

Его боги никогда не отвечали. Как они могли в мире металла и шестеренок, где у них не было голоса? Зачем им отвечать, если их последний сын продал их ради пары лживых зеленых глаз? Единственный бог, который откликнулся, – это бездонная пасть Тирана.

Томил открыл глаза и понял с мучительной ясностью:

Вот как на самом деле умерли Калдоннэ.

Из-за боли, слишком большой для двух маленьких душ, чтобы вынести ее сохранив себя.

ГЛАВА 13

АЛХИМИЯ ЭНЕРГИИ

«Как отметил Пророк Леон и многие мои уважаемые предшественники в области алхимии, женский ум в основе своей отличается от мужского. Поэтому лечение безумной женщины представляет собой особое и тонкое искусство, которому я посвятил отдельный раздел. В то время как мужской ум способен к открытиям и получает удовлетворение от достижений, женский ум находит удовлетворение в подчинении. Следовательно, недуги женского ума возникают из-за отказа подчиняться авторитетам в жизни субъекта и могут быть излечены лоботомией, правильное применение которой я изложил на следующих страницах».

Архимаг Луфред Айерман, «Медицинская алхимия» (272 от Тирана)

НОЧНЫЕ КОШМАРЫ были не о Скверне. Вместо нее за Сионой в библиотечных залах охотилась медленная и неотвратимая гниль.

Она вцепилась в кожаный корешок «Леонида» и прижала его к себе, будучи уверенной, что свет знания отгонит разложение. Но когда она раскрыла священную книгу в поисках ответов, из переплета хлынула мутная кровь и облепила ее руки, впиталась в одежду, сжимая мышцы и обжигая плоть. Гниль и черви ползли по ее рукам, зарываясь под кожу. Она попыталась сорвать с себя одежду, избавиться от мерзости, но вязкая липкость уже слилась с тканью и с ее телом. Разодрав платье, она отрывала от себя куски плоти, которые сыпались струнами гниющего мяса, пронизанного личинками. Кости под кожей трескались и сочились той же густой красной мерзостью, что и «Леонид» – ведь гниль пришла не из книги». Она была внутри нее самой. В самой ее костной ткани.

Она проснулась с криком.

Альба была рядом каждый раз, подхватывая ее размахивающие руки и тихо, беспомощно пытаясь ее утешить:

– Что мне сделать? – в ее голосе все чаще звучала паника, а затем отчаяние. – Сиона, что я могу сделать?

– Скажи мне, как перестать это чувствовать! – Сиона зарычала, сжав грудь от физической боли, ночнушка прилипла к ее телу от холодного пота, ногти впивались в кружево, пока она судорожно глотала воздух. – К-как перестать это чувствовать?

Ответа, разумеется, не было. Каждый мнимый выход заканчивался кровью и ужасами.

И разум Сионы метался в клетке боли. Вселенная Господа, прежде такая огромная и полная возможностей, сузилась до ловушки.

– Что мне сделать? – все еще повторяла бедная Альба на следующее утро, усаживая Сиону за кухонный стол и пытаясь заставить ее поесть. Она взяла отгул, чтобы быть рядом, совершенно напуганная мыслью, что, вернувшись с работы, найдет кузину размазанной на улице под окном или повешенной на простыне под потолком.

– Скажи мне, как остановить это! – Сиона все еще всхлипывала, обращаясь не к Альбе. К Богу. К любой душе в этой проклятой вселенной, кто мог бы дать ответ. – Скажи мне, как перестать так себя чувствовать!

Но даже если бы у Альбы или у Бога был ответ – волшебное зелье, которое можно влить ей в глотку, чтобы изгнать воспоминания и успокоить нервы, это не было бы решением. По крайней мере, не настоящим. Потому что Сиона была волшебницей до самого своего ядра. Ее вера и ее любимая дисциплина основывались на поиске истины. Стереть ее разум – значило бы осознанно обречь себя на другой вид проклятия и лишить даже призрачной надежды на искупление.

– Но, тогда как же мне остановить это? – спросила Сиона свой внутренний голос, уткнувшись лбом в кухонный стол, вцепившись в волосы так сильно, что кожа головы онемела. – Боже, Боже, как мне все это остановить?

Ответ был в том, что она не могла. Не могла, не разорвав волокна, которые удерживали ее душу в целости. Но волокна горели, яд был вплетен в ее суть. Болезнь убьет ее. Противоядие – тоже.

Она закричала снова, чувствуя, как Альба гладит кругами по ее спине, умоляя:

– Дыши, Сиона. Дыши, милая, пожалуйста! – Альба уже плакала, измотанная двумя бессонными днями рядом с разрушающейся кузиной.

Сиона почти не заметила, как спустя несколько часов домой вернулась тетя Винни. Не осознала, что Винни и Альба разговаривали над ее головой, пока их голоса не перешли в спор.

– Пусть она верховная волшебница, но она все еще молодая женщина. Ей нужен мужчина, который точно знает лучше.

– Только не так, мама! – запротестовала Альба. – Ты же видела, что их лечение делает с людьми, если они решают, что кто-то слишком сломан, чтобы его спасать! Они не поймут, что с ней все в порядке. Они не поймут, что она просто Сиона!

– Посмотри на нее, Альба. Она вышла из-под контроля.

– И они ее уничтожат! И ради чего? Вспомни, как лечили сына булочника, и чем в итоге это закончилось…

Молчание.

– Это было другое, – резко сказала тетя Винни. – Но так дальше продолжаться не может. Я зову врача.

Когда дверь квартиры закрылась за Винни, Альба схватила Сиону за плечи с новой решимостью и потрясла.

Сиона смотрела сквозь нее, слишком истощенная, чтобы ответить.

– Мама пошла за медицинским алхимиком. Тебе это хоть что-нибудь говорит? Ты понимаешь, что это значит?

– Какая разница? – прошептала Сиона, охрипшим голосом.

– Не говори так! – Альба сжала ее лицо в ладонях, больно, чтобы вернуть ее в реальность хоть на секунду. – Послушай!

– Что?

– Тебе нужно собраться! Если ты будешь в таком состоянии, вне себя, когда придет врач, ты же знаешь, он не даст тебе выбора. Если решит, что ты опасна для себя, он вернется с помощниками, чтобы тебя удержать.

Сквозь туман Сиона поняла, что Альба права. Она может балансировать на лезвии между адом знания и бездной забвения, но алхимик столкнет ее в сторону последнего, независимо от ее воли. А живет доктор рядом. Если Сиона хочет сопротивляться, у нее почти не осталось времени... но как? Как, если под ногами нет почвы? Как, если все, что прежде давало ей силу, превратилось в адское пламя?

– Я не знаю, что с тобой происходит, Сиона, но я знаю одно. Я знаю, что никто другой не способен на то, что можешь ты. Ни твои учителя, ни коллеги, ни даже волшебники до тебя. – Слова Альбы вылетали торопливо и сдавленно, словно она надеялась, что, если говорить достаточно быстро, слова образуют щит между Сионой и ее тьмой. – Так что просто... – она притянула Сиону в объятие, практически прижав ее к плечу. – Не смей даже думать, что ты можешь уйти от нас, навредив себе или позволив алхимику испортить тебе разум. Ты слишком ценна – для меня, для мамы, для Тирана.

– Тирана… – пробормотала Сиона в плечо Альбы. Это слово теперь было таким горьким, что вызывало рвотный рефлекс.

– Да, любовь моя, – сказала Альба, приняв это за сомнение. – Ты первая женщина – верховная волшебница в истории, во имя Фаэна! Нет больше никого в этом городе и в этом мире, как ты.

Кроме меидр Квенов, подумала Сиона, которых больше нет благодаря трудам моих предшественников. Моих героев.

– Ты – нечто особенное, Сиона. – Альба, как обычно, просто металась в поисках подходящих слов, но на этот раз попала в точку… Сиона действительно была иной, отличающейся от всех, кто был до нее. У нее были способности, которых не было у других. Знания, которых не было у других. – И ты хочешь позволить какому-то врачу отнять это у тебя?

– Нет, – поняла Сиона. Она не позволит. Не сможет позволить.

Принять лечение – значит признать, что какой-то мужчина, обычный волшебник с дипломом, знает лучше нее. Что он имеет право ее стереть. Даже после того, как все в ее мире рухнуло, в ней оставался непобедимый осколок гордости. Именно в нем она нашла опору, в самой глубокой своей слабости. Это было осуждающим доказательством всего, что о ней говорили ее недоброжелатели. Возможно, даже доказательством ее безумия, что ее эго выжило, даже когда иллюзии о добродетели исчезли.

– Так и что мы будем делать? – спросила Альба.

– Я… – Сиона не знала. Что можно было сделать? Что она могла сделать с этим мрачным, разрушающим душу знанием?

Вопрос Альбы был, конечно, более обыденным, но и более насущным:

– Что мы будем делать с доктором?

– Точно, – сказала Сиона, когда слова Альбы наконец пробились сквозь кровавую пелену и обрели реальность. Если она не спровадит алхимика, она потеряет возможность встретиться с внутренними демонами на своих условиях. А встретиться с ними по-прежнему, как ни странно, было менее страшно, чем быть стертой, забытой, как труды стольких жен волшебников и меидр до нее.

– Я разберусь с доктором, – сказала Сиона. Она прижала ладони к глазам и не удивилась, найдя их распухшими и пульсирующими от часов слез. – Ты могла бы кое-что для меня сделать? – спросила она, все еще не уверенная, сможет ли встать без поддержки.

– Конечно! – выдохнула Альба с заметным облегчением. – Конечно, что угодно!

– Принеси, пожалуйста, мою мантию.

Когда алхимик прибыл, Сиона понимала, что выглядит совершенно безумной: босые ноги, короткие растрепанные волосы, белые одежды волшебницы поверх ночнушки, клубок искрящейся энергии, едва держащий форму женщины. Она услышала его еще до того, как увидела – скрип двери, затем его глубокий голос, беседующий с мягким голосом тети Винни в соседней комнате. Пытаясь дышать медленно, Сиона откинулась на спинку кухонного стула и лениво выдергивала колтун из волос.

– Ты знаешь, что делаешь? – прошептала Альба, когда шаги приблизились.

Прежде чем Сиона успела ответить, тетя Винни сказала:

– Она здесь, – и распахнула дверь кухни.

– Мисс Сиона, – раздался новый голос с тем отстраненным спокойствием, что всегда сопровождало медицинских алхимиков. – Меня зовут доктор Мелье. Я пришел, чтобы диагностировать ваше состояние и дать вам что-то, что поможет почувствовать себя…

Алхимик в пурпурной мантии замолк, когда Сиона встала и повернулась к нему в своей белой.

– Доктор Мелье. – Сиона обошла стол и протянула руку. Ее порадовало, что ноги действительно держали. – Приятно познакомиться. Я верховная волшебница Сиона Фрейнан.

Доктор замер от шока. Затем обернулся к тете Винни, его челюсть дернулась несколько раз, прежде чем он выдавил:

– Мадам! Это шутка?

– Нет, доктор! – Винни выглядела оскорбленной.

– Вы не сочли нужным сказать мне, что ваша племянница – верховная волшебница Фрейнан?!

– Я… я не думала, что это важно, – пробормотала Винни, порозовев от смущения. – Да, она волшебница, но она и моя племянница, и ей было так больно эти два дня… Пожалуйста, просто поговорите с ней. Попробуйте помочь ей.

Бедный алхимик выглядел растерянным.

– Все в порядке, доктор, – сказала Сиона. – Я рада, что вы пришли.

– Вы… рады? – Мелье снова взглянул на Винни. – Вы же говорили, она бредит.

– Бредит. То есть… бредила.

– Пойдемте куда-нибудь, где можно поговорить наедине, доктор, – предложила Сиона.

– Подожди, – сказала Альба, напряженная до бледности. – Думаю, мне стоит пойти с вами.

– В этом нет необходимости. – Сиона сжала руку Альбы, давая понять, что все под контролем. – Следуйте за мной, доктор.

У себя в комнате Сиона оттащила стул от письменного стола к кровати.

– Присаживайтесь.

Она дождалась, пока доктор Мелье устроится. Но вместо того, чтобы сесть на кровать, как положено пациентке, она подошла к открытому окну и уселась на подоконник. За ее спиной – прямой обрыв до улицы.

– Что вы делаете? – Мелье вскочил, но Сиона подняла руку, предостерегая.

– Еще шаг – и я выброшусь на улицу.

Все краски покинули лицо Мелье.

– Вы что?

– Вы знаете от моей тетушки, что я сделаю это. Она должна была рассказать, что меня пришлось физически оттаскивать от окна. Может, Вы и сможете меня спасти, но только если будете делать, как я скажу.

– Мисс Фрейнан, пожалуйста…

– Вы лечили… этого, как его… – Сиона раздраженно махнула рукой. – Старшего сына пекаря, брата Анселя, стражника барьера.

– Карсет Бералд?

Сиона щелкнула пальцами:

– Именно. Он выбросился из окна во время ваших процедур, разве не так?

– Так все из-за этого, верховная волшебница Фрейнан? Он был вам близок? Друг? Возлюбленный? – Мелье, похоже, не уловил ее скепсиса и продолжил с полной искренностью: – Вы должны поверить, я ничего не мог с ним поделать. Когда я его встретил, было уже слишком поздно.

– Мне плевать, – отрезала Сиона. – Я упомянула его только потому, что сомневаюсь, что ваша репутация может себе позволить еще одного мертвого пациента. Тем более – верховную волшебницу.

Когда смысл ее слов дошел до него, Мелье опустился обратно на стул.

– Так-то лучше, – сказала Сиона. – Встанете еще раз – и у вас будет мертвый пациент. Позовете мою семью – и у вас будет мертвый пациент. Перебьете меня – и у вас будет мертвый пациент. Понятно?

– Да, мисс.

– Не «мисс», а «верховная волшебница», – рявкнула Сиона. – Попробуйте еще раз.

– Да, верховная волшебница.

– Очень хорошо. – Сиона оперлась руками о подоконник и закинула ногу на ногу. – Чтобы внести ясность, доктор: ни один инструмент в вашем кейсе, ни одно снадобье не способны меня «вылечить». Думаю, мы с вами можем согласиться, что мне нужно лишь одно: причина не умирать, так ведь?

– Верно, – неуверенно произнес Мелье.

– Тогда мне нужен кто-то, кто разбирается в магии нормальном уровне. Кто-то, кто просто сядет на этот стул, – она указала пальцем, как будто прибивала его к месту, – и позволит мне проговорить это вслух, волшебница с волшебником, пока я не выстрою свою логику. Если разговор пойдет хорошо, я расхвалю вас при всех. Но если вы проболтаетесь хоть словом – я разрушу вашу карьеру. Мы поняли друг друга?

– Да, м… Да, верховная волшебница. Конечно, мы должны поговорить о том, что Вас тревожит. Но как только я поставлю диагноз, Вы обязаны позволить мне начать лечение.

– Ага. Значит, вы не поняли. – Сиона устало выдохнула. – Вы здесь не для того, чтобы дать мне решение. Вы недостаточно компетентны.

– Но это моя работа – дать Вам решение, мисс… верховная волшебница. Возможно, Вы гениальны в области перекачки энергии, но даже величайшие волшебники не застрахованы от душевных недугов.

– О, об этом я прекрасно осведомлена, доктор.

– Тогда вы должны понимать и то, что, как женщина, вы сталкиваетесь с уникальными психическими нагрузками, которых нет у ваших коллег-мужчин. Мания очень распространена у женщин, особенно умных. При всем уважении к Вашему гению, Вы нестабильны, верховная волшебница.

– Да, – Сиона усмехнулась. – Да, я нестабильна. Но позвольте задать вам вопрос, который не дает мне покоя уже много часов: должна ли я отказаться от гениальности… нет, даже не от гениальности – от разума вообще, от базовой когнитивной функции живого существа – ради стабильности? И в чем тогда смысл этой стабильности, доктор? В чем тогда вообще смысл?

– В том, чтобы исполнить Ваше Богом данное предназначение как женщины, разумеется, – ответил он с раздражающею уверенностью. – Быть доброй, радостной опорой для других, мужа, семьи…

– Только вот я – не чья-то жена, – сказала Сиона, – и едва ли по-настоящему чья-то дочь. И мне никогда не удавалось быть опорой. У меня есть вещи поважнее, которые я могу предложить.

– Ах, – Мелье кивнул с печальной понимающей улыбкой, сохраняя свой отцовский снисходительный тон, как будто это замаскирует тот факт, что он цитирует Аермана как любой безмозглый студент волшебник. – Классический пример того, насколько опасно женщине иметь карьеру и амбиции вроде ваших. С такой головой, как у вас, неудивительно, что у вас есть стремления, за пределами вашего пола, но научная истина такова: подобные стремления расшатывают ваш ум и противоречат вашей женской натуре.

– Противоречат ли, доктор? – спросила Сиона со всей серьезностью.

Насколько она себя помнила, с первого момента, как осознала магию, стремление к знанию и силе было сердцем ее существа. Если в ней когда-то жила женщина, мечтающая о домашнем очаге, подчинении и детях, то эта женщина так и не проявилась – и теперь уж точно не проявится. Как можно было вести домашнее хозяйство, варить суп на магии и рожать будущих волшебников для мужа-волшебника… зная то, что теперь знала она?

– Все, что я знаю, доктор, – если Вы сейчас сделаете из меня стабильную женщину, Вы уничтожите меня. Вы уничтожите любой шанс на спасение.

– Что Вы имеете в виду?

– Я, возможно, не медицинский алхимик, – признала Сиона, – но на пути в верховные волшебники проходят базовые курсы по всем дисциплинам магии. Я знаю, что у вас в кейсе для женщин. – Она кивнула на кожаный чемодан у его ног. – Эти препараты сделают меня вялой, покорной. – Покорной злу, что окружает ее. – Вы замедлите мой разум, а если не получится – разрушите его.