Текст книги "Кровь над светлой гаванью (ЛП)"
Автор книги: М.Л. Ванг
сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 25 страниц)
М.Л. Ванг
Кровь над Светлой Гаванью
ГЛАВА 1
ПОЛЕ ЦВЕТОВ
Томил выбрал длинный путь обратно после разведки. Против здравого смысла он опустил капюшон из волчьей шкуры и позволил ветру впиваться в кожу ледяными иглами, продираясь сквозь воющий мрак. Боги Томила были в этом холоде – как и в снегу, и в спящих под морозом крокусах, таящих в себе обещание цвета. Если это был последний раз, когда они обнимали его, он хотел почувствовать это сполна.
Остатки племени Томила ждали его, сбившись в кучу у края озера Тиран. В темноте Калдоннэ выглядели пугающе маленькими по сравнению с ледяной равниной перед ними. Из нескольких разведчиков, отделившихся от группы, чтобы осмотреться на предмет лютоволков, снежных львов и враждебных племен, Томил вернулся последним. С его появлением их число достигло сорока – сорока человек от нации, некогда насчитывавшей десятки тысяч.
– Никаких преследователей, – сказал Бейерн, когда Томил прошел мимо. Это был не вопрос. Главный охотник прочитал все, что нужно, по его движениям.
– Никого, дядя.
Когда жизнь на равнинах Квен угасала все быстрее, разведка стала скорее ритуалом, чем необходимостью. Прошло уже полгода с тех пор, как Калдоннэ сталкивались с другими племенами, и годы – с тех пор, как Томил видел ледяного волка. Самый успешный убийца этих равнин не ступал по земле, и даже лучший разведчик в Квене не мог предугадать его приближение.
– Иди к семье, – Бейерн кивнул туда, где Маэва и Аррас прижимались друг к другу в темноте. – И надень капюшон, дурак.
– Да, дядя. – Томил улыбнулся и натянул капюшон на онемевшие уши, стараясь не думать о том, что это может быть последний раз, когда Бейерн ворчит на него.
Маэва молчала, когда Томил опустился рядом с ней. Хоть он уже и перерос свою старшую сестру лет пять назад, для него она навсегда осталась бы укрытием, светом очага, когда весь остальной мир лишился любви. Она встретилась с ним взглядом, а затем многозначительно повернулась к сиянию за озером, приглашая разделить ее надежду.
Город на другом берегу был чужд во всем: здания выше любого дерева, шпили, пронзающие небо, гул и жужжание машин. Это никогда не станет домом, но это был шанс выжить. Магический щит искрил над городом Тиран, образуя купол от поглощающего солнце горного хребта на западе до нижних курганов на востоке. Этот сверкающий узор волшебства защищал тех, кто внутри, от Скверны, зимы и всего, что загнало Калдоннэ на грань исчезновения.
– Ты готов? – спросил Аррас, потому что именно такие бессмысленные вопросы он любил задавать.
– Нет. – Томил старался не звучать раздраженно в ответ на мужа своей сестры, но серьезно, можно ли вообще быть готовым к почти гарантированной смерти? А если не к смерти, то к бездне неизведанного. Равнины Квена были единственной матерью, которую знал Томил – жестокой, но постижимой, если иметь терпение и желание узнать ее тайны. Даже когда он смотрел на город за озером, его разум отказывался воспринимать, что безопасность может скрываться за этой непостижимой завесой магии.
Маэва протянула руку и сжала ладонь Томила – так же уверенно, как в детстве, когда он прибегал к ней со слезами после кошмаров про волков с множеством пастей. Томил хотел бы снять оленью варежку и сжать ее руку по-настоящему, вдруг это в последний раз. Но Калдоннэ молча договорились не прощаться. Им нужно было продолжать верить, насколько бы это ни казалось невозможным, что они все доживут до рассвета.
– Томил, – сказала Маэва с той мягкой уверенностью, которая всегда разглядывала сомнение в его душе. – Стоящая охота никогда не бывает короткой.
Мудрость старых охотников, основанная на дне, необходимом, чтобы выследить и убить самую крупную дичь, – за ней последовала другая, абстрактная истина, доступная лишь старшей сестре:
– Мы не убегаем от забвения, Томил. Мы бежим к надежде.
Дочка Маэвы и Арраса тихо пробормотала что-то во сне, лежа на плече отца, и Маэва, выдавая тревогу, сжала руку Томила еще крепче.
– И ты знаешь, с Каррой все будет хорошо, – сказал Томил, стараясь вернуть сестре уверенность. – Если что, Аррас хотя бы умеет бегать.
– Это была скрытая насмешка над моим умом? – Аррас вскинул кустистую рыжую бровь на Томила.
– А это звучало скрыто?
– Клянусь, братишка, если бы моя девочка не спала, я бы врезал тебе так, что...
– Знаю. – Томил ухмыльнулся своему громиле-шурину. – Вот почему я и подождал, пока она уснет.
Бессмысленный обмен словами, но Маэва рассмеялась. А значит, все было не зря: их последние мгновения как семьи на этом берегу должны были быть теплыми.
Племя выстроилось в одну линию там, где скалы встречались со льдом. Это будет чудом, если хотя бы половина Калдоннэ доберется до другого берега. Но позади, в Квене, их ждала только смерть. Скверна уничтожила слишком много зверей, на которых они охотились, и летних запасов, которые они хранили бы для Глубокой Ночи.
– Почти пора, – голос старейшины Серты скрипел, как дуб среди тихих разговоров семей.
– Оставьте оружие и инструменты, – добавил Бейерн. – Это лишний груз.
Как было велено, Томил снял лук и колчан и положил их в снег. Отрывать руки от оружия оказалось труднее, чем он ожидал. Тысячу лет Калдоннэ определяли себя через охоту. Оставить луки и копья на берегу – словно признать: они больше не хищники, какими были их предки.
– Встаем! – Бейерн шел вдоль берега, поднимая больных и сонных на ноги. – Холоднее уже не станет. Если лед на теплом краю когда-либо выдержит, то это сейчас.
Уже тонкий луч возвращающегося солнца вместе с теплом магического щита начинал разъедать лед между равнинами и городом Тиран. Полное летнее тепло растопит непреодолимые сугробы у подножия гор, открыв немного более безопасные пути к Тирану по суше. Но даже самые оптимистичные из Калдоннэ знали: племя не доживет до этого. Озеро было их единственным шансом.
Четырехлетняя Карра проснулась, когда Аррас поправил ее положение на руках.
– Папа, – пробормотала она, – дядя Томил уже вернулся?
– Да, милая. Он здесь, – сказал Аррас и, заметив ее тревогу, прижался носом к ее спутанным каштановым волосам и прошептал что-то, от чего она хихикнула. – Тише, сердечко мое. Все будет хорошо.
Дети возраста Карры и младше не могли бежать по снегу по колено и должны были быть на руках. К счастью, Аррас сохранил свою силу и выносливость даже в голодные месяцы Глубокой Ночи. Он мог пробежать две мили с дополнительным весом, если судьба позволит. Но и это была слабая надежда. Самой страшной опасностью на озере будет не холод, не усталость и не тонкий лед. Это будет Скверна, усиленная десятикратно.
– Пока можете дышать – бегите, – сказал Бейерн. – Не останавливайтесь ни за что. Не возвращайтесь ни за кем. Даже за родными. – Его слова повисли в воздухе белыми клубами, как саван. – Мы теперь одна кровь, одно имя, одна цель: перейти.
– Все готовы, – сказала старейшина Серта, когда последние из Калдоннэ встали у скал.
Численность должна была помочь. Ни один бегун в одиночку не пересекал это озеро целым, но в большой группе – мог появится шанс. Поведение добычи.
– Вперед!
Как один, Калдоннэ ринулись на лед.
Томил ощутил разницу в тот же миг, как его сапоги коснулись льда. Обычно Скверна не выдавала свое присутствие, но здесь давление воздуха едва изменилось – в нем сквозило что-то зловещее.
Белый свет разрезал темноту впереди Томила, накрыв одного из подростков-охотников, что вырвались вперед. Когда свет коснулся рукава юноши, тот резко остановился, а затем в отблеске света Томил узнал первую жертву Скверны: Древана – сироту с прошлой зимы, искусного ловца мелкой дичи, тихого мальчика... Сейчас он не был тихим. Никто не был, когда Скверна впивалась в их плоть.
Усиленный холодом и гулкой равниной, крик Древана стал звуком из кошмара. Кожа отслаивалась от мышц, мышцы – от костей, как клубки распутанных нитей. Несколько подростков, оказавшихся рядом, в ужасе остановились, даже когда старшие за их спинами кричали:
– Бегите! Он уже погиб! Бегите!
Древан стартовал с берега первым, племя было позади него, и все они видели, как он распадается на части, вопя, пока ленты света не сорвали кожу с ребер, губы с зубов и пока не разъели легкие. За считанные секунды ловец рухнул в снег – только нитки кожи, волосы и обнаженные кости. Его кровь, разлетевшись в стороны, оставила на льду изображение красного цветка, насмешливо имитируя жизнь.
– Вперед, сыновья! – Бейерн схватил за плечи двух остановившихся и втолкнул их обратно в бег. – Не оборачивайтесь ни на кого!
Следующим погиб Элра, восьмилетний мальчик, с трудом продиравшийся по снегу в хвосте колонны. Женщина – Томил с трудом различал, мать ли это или одна из старших сестер – не отпускала его руку, и Скверна забрала ее тоже. Не насытившись телом истощенного мальчика, свет перескочил к следующей жертве, точно ветер, переносящий пламя с одного стебля пшеницы на другой. Мальчик и женщина исчезли один за другим, оставив на льду обнимающиеся кровавые цветы.
Ужас плотно висел в воздухе. Томил не мог винить младших Калдоннэ, что они рыдали и блевали при виде разорванных тел, но в двадцать лет он уже потерял достаточно близких, чтобы закалиться. Он продолжал бежать рядом с сестрой и ее мужем, сдерживая дыхание и не позволяя себе отвлекаться на крики, кем бы они ни были.
Он старался не принимать один из воплей за голос Ландира – последнего друга детства и последнего плотника, хранившего традиции их народа. Он старался не видеть, как свет забирает Ригу, кормившую его грудью в отсутствие матери, Траэма – чье безупречная память хранила старинные песен их племени, Мираха – последнего из рода основателей Калдоннэ.
К счастью, когда крики множились, они сливались в один непрерывный вой, в котором даже самый чуткий слух не мог различить отдельных голосов. Вместо того чтобы считать, сколько Калдоннэ еще бегут, Томил сосредоточился на Аррасе впереди и Маэве рядом. Пока они с ним – он сможет продолжать. А если их не станет… Томил пытался быть готов и к этому.
У середины озера подростки, что раньше вырвались вперед, начали отставать. Вперед вырвались взрослые – Томил, Маэва и Аррас. Аррас вел их, даже с Каррой на руках. Все Калдоннэ были зимними бегунами, но даже самые крепкие легкие не могли вечно сопротивляться холоду. Томил начал чувствовать, как мороз пробирается слишком глубоко. Он слегка сбавил темп, чтобы облегчить дыхание, когда впереди белый свет ударил снова.
Прямо между лопатками Арраса.
Крик Маэвы – больше мольба, чем отрицание – не мог остановить неизбежное. Аррас обернулся к жене, и Томил впервые увидел в его стальных глазах животный ужас.
– Возьми Карру!
Двигаемая отчаянием, Маэва преодолела последние метры и вырвала Карру из его рук. В тот же миг Аррас распался – свет, кровь и нити мяса.
Карра вскрикнула, когда один из световых языков задел ее лицо, а потом замолчала. Без сознания, молился Томил, только потеряла сознание. Свет лишь скользнул по коже, не перейдя к ней полностью.
– Аррас! – закричала Маэва, глядя, как муж исчезает в алом цветке. – Мой Аррас...
Но она могла только продолжать бежать. Сжимая Карру у груди, рыдая, она шла вперед.
– Я возьму ее! – крикнул Томил сквозь крики, понимая, что Маэва не справится с весом. – Маэва, я держу ее! – Он подбежал, забрал Карру, не замедлив шага. – Просто беги.
Воздух, обжигающий легкие, превратился в кинжал, но Томилу было уже все равно. Теперь он отвечал за Карру.
Они преодолели три четверти пути. Почти добрались. От них что-то еще осталось. Томил не оборачивался, но он слышал хруст снега позади, когда стихали вопли. Снег становился влажнее – тепло магического барьера Тирана приближалось.
Город вечной весны излучал тепло, но Томилу оно не помогало – легкие были уже сгоревшими. А потом он услышал хруст под ногами и кто-то закричал позади:
– Лед! Он трещит!
Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как первый из них провалился под лед. Бейерн. Охотник – теперь добыча в пасти озера. Лед сомкнул свои челюсти, и трещины разошлись от него. Все шестеро за Томилом споткнулись.
Боги, только шесть?!
Нет. Этого не может быть...
Но снег позади говорил правду: больше тридцати Калдоннэ распустились кровавыми цветами на льду. Осталось шестеро. И лед под ними ломался. Он трещал, как Скверна, перескакивая от жизни к жизни. Один за другим они падали в воду.
– Нет! – захрипел Томил, когда озеро проглотило сестру.
После того как мать Томила умерла при его рождении, Маэва взяла своего новорожденного брата на руки – без упреков, без сожалений. Ее лицо стало первым его воспоминанием. Когда Скверна унесла их отца, вырвав его из жизни прямо у очага, Маэва оттирала кровь и слезы с лица Томила. Когда исчезли все их тети и братья, Маэва осталась. Единственная, кто оставался всегда.
Мир Томила раскололся вместе со льдом. Ноги подкосились. Темнота и холод сомкнулись вокруг него, хотя лед под его коленями еще не треснул. Он тонул вместе со своей семьей.
– НЕТ! – как копье, пронзило удушающую тьму. Маэва погрузилась почти полностью – над поверхностью оставалась только голова. Холод смерти уже касался ее губ, огненные волосы облепили обледеневшие щеки. Она вцепилась в накренившуюся льдину не ради спасения, но чтобы закричать: – Томил! БЕГИ!
И тогда в сердце Томила вспыхнула болезненная истина: все это время Маэва несла его ради этого момента. Чтобы в самом конце он мог понести ее дочь. Это была причина жить превыше любого горя и страха.
Вода вспыхнула белым в трех, четырех, пяти, шести местах – и вскоре запылала красным, когда Скверна забрала тонущих. Так погибли последние из Калдоннэ.
Но не все.
Томил крепко прижал к себе племянницу. Давление ее головы у него на груди – это движение вернуло ему силу в ноги. Не последние.
«Мы – одна кровь», – звучал в памяти голос Бейерна, даже когда охотник, Маэва и все остальные скользили в горящую пасть смерти. – «Одна кровь, одно имя, одна цель…»
Опустошенный, лишенный всего, кроме цели, Томил развернулся и рванул к городу. Ему уже было все равно, как сильно разрушится его тело. Он бежал, как не бежал еще ни один человек. Вес Карры, который должен был замедлить, наоборот – вел его вперед, словно все капризные боги Квена вложили в него свою силу для этого финального рывка. Сирнайя из Очага придала силу обожженным легким, Миэррас из Охоты – выносливость, что превосходила физические пределы, Ненн Вод удерживала лед под его ногами, даже когда трещины кусали расползались под его пятками. Скалы у берега сияли золотом – магия Тирана. Спасение. И сама Смерть, казалось, позволила Томилу проскользнуть мимо.
Его сапоги провалились в последних метрах – барьер растопил лед до тонкой пленки. Но это не имело значения. Вода была лишь по щиколотку, он рухнул вперед, раздирая ноги о кромки льда, не чувствуя боли. Взобрался на скалы, как безумец, и ворвался в золотое свечение спасения.
Барьер не сопротивлялся – просто окатил светом, колючим на обмороженной коже, и теплая весна ударила в него, когда он прошел насквозь.
Они выжили.
Томил упал на колени на самой ровной поверхности, какую только видел в жизни. Хотя это и не была земля, он понял это. Под ним было изобретение тиранийцев – асфальт.
Он как можно осторожнее опустил Карру на эту неестественную плоскость. Ее крошечное лицо было бледным от холода, из-под глаза сочилась кровь – Скверна оставила ожог-полумесяц. Руки Томила дрожали неконтролируемо, он сдернул варежку, прижал два пальца к шее девочки.
– Пожалуйста... – пробормотал он. – Пожалуйста, пожалуйста...
И даже здесь, где боги не могли его достать, они даровали милость. Его пальцам ответили слабые удары сердца.
Карра будет жить. И с этим осознанием вся звериная сила покинула Томила, он рухнул рядом с племянницей. Скверна ушла из воздуха, но с ней – и все шепоты богов. Осталась только ужасная пустота.
Лежа на спине, Томил открыл рот, чтобы зарыдать, но был слишком слаб. Слезы текли по вискам, тая на коже, где пот замерз. Он ненавидел себя за то, что не мог закричать. Калдоннэ исчезли. Их умения, их песни, их любовь друг к другу. Земля должна была содрогнуться. Небо – разверзнуться в скорби. А он просто хрипел, как выброшенная рыба не в силах выдавить ни звука.
Он не знал, сколько пролежал, пока чей-то каблук не врезался в плечо.
– Эй! – сказал раздраженный голос, будто он повторял это уже не раз. – Ты жив, Зараженный?
Томил едва понимал слова. Почти калдоннские, почти эндрастские – но нет. Перед глазами появилось чужое лицо с короткими каштановыми волосами, зелеными глазами и курносым носом. Тиранец.
– Эй, Бенни! – охранник у барьера крикнул через плечо. – У нас тут Квен!
Солнце поднималось над восточными холмами, но это было не то солнце. Барьер изменил его свет, прямые здания разбивали лучи в жесткие, чужие прямоугольники. Даже воздух был не тот – теперь, когда Томил мог снова дышать, он ощутил вкус дыма. Но не как у костра, а с примесью кислоты, как после рвоты.
– В этот раз только один? – спросил второй голос.
– Ну, двое, если считать мелкую. Но она, думаю, мертва.
Нет! – хотел закричать Томил, но вырвался только хрипящий вздох.
Появилась вторая фигура, отличавшаяся лишь веснушками. Серта предупреждала: тирцев трудно различать. Оба были в одинаковых мундирах с латунными пуговицами. За спиной – странное оружие: длиннее дубинки, короче копья и сверкающее металлом. Огнестрельное.
– Если они слишком слабы, чтобы работать, нам нет смысла их держать, – холодно произнес веснушчатый.
Что это значило…?
– Выкинуть их обратно?
– НЕТ! – наконец выдохнул Томил и вцепился в сапог первого охранника. Он не мог говорить громко, не мог стоять, но хватка была железной – столько лет шитья и натягивания тетивы. Это должно было сказать за него. – Я умею работать.
Это были одни из немногих слов на тиранском, что он знал. Серта говорила – они спасут тебе жизнь.
– Я могу работать!
– Правда? – веснушчатый смотрел с подозрением. – По виду не скажешь.
– А сила у него есть, – поморщился первый, глядя на руку Томила в ботинке. – Можно отвести в лагерь и посмотреть, очухается ли.
– Ладно, – нетерпеливо сказал веснушчатый. – А девчонку я выкину. – Он потянулся к Карре.
– НЕТ! – отчаяние вновь оживило тело Томила. Он навалился на Карру.
– Святой Ферин! – первый охранник поставил сапог на плечо Томила, пытаясь его оттолкнуть.
Но Серта говорила: тирцы не могут разлучать родителей с детьми. Их религия это запрещает.
Прикрывая Карру, Томил прохрипел тирское слово, которое использовалось у Калдоннэ:
– Моя дочь.
Это было предательством. Маэва и Аррас, их кровь еще не остыла на льду. Но у тирцев были свои законы, свои понятия о владении.
Сапог отступил.
– Дочь, да? – сказал веснушчатый. Видимо, тирцам также сложно различать лица Квенов, как Томилу – их. Никто не спросил, почему он так мало похож на девочку. Одинаковых серых глаз было достаточно.
– Ладно, вместе пойдете в лагерь. Посмотрим, как вам там понравится.
Томил с трудом понимал.
Мужчина добавил с насмешкой:
– Удачи прокормить эту крысу. Она тебя и похоронит.
Если это была угроза – то слабая. Они не понимали. Томил уже был мертв. Все, что делало его собой, осталось за барьером, в кровавых клочьях, которые исчезнут с первым снегом. Но Карра была жива. И пока он дышал, клянясь всеми своими молчащими богами, она будет жить.
Он сомневался, можно ли вырастить ребенка Калдоннэ в этом городе стали и шестеренок. Но предал бы всех предков, если бы не попытался. Пока они вместе, он мог верить, что вся резня и кровавое месиво ради пересечения озера не были напрасны.
Калдоннэ еще живы.
ГЛАВА 2
ЖЕЛАНИЯ ЖЕНЩИН
«Все присутствующие смотрели с изумлением, как Стравос встал на свою кривую ногу и воздвиг барьер с помощью чар, подобных которым даже Пророк Леон едва ли видел один слой, чтобы защитить от зимы, другой – от самой лютой Скверны. И в этой золотой колыбели, созданной Божьей Волей и поддерживаемой Его волшебниками, мы основали нашу нацию Избранных».
Тирасида, «Основание», Стих 3 (56 от Тирана)
Сиона прижала лоб к сиденью перед собой и никак не могла заставить себя дышать ровно.
– Ну давай, милая, – сказала Альба. – Выпрямись и съешь булочку.
– Не могу. – Сиона зажмурилась, пытаясь унять мерзкое урчание в животе, пока поезд продолжал гудеть и мчаться вперед. – Пока нет.
– Тебя ведь не стошнит, – вздохнула Альба.
– Нет, – процедила Сиона сквозь стиснутые зубы. Но может и стошнить.
– Ты едва прикоснулась к завтраку.
– Я лучше справляюсь на пустой желудок.
– Это же глупо, – сказала Альба, прежде чем хрустнуть своей булочкой.
– Может, и глупо для тебя. – Голод помогал Сионе сосредоточиться в такие дни, когда нужно было выложиться на максимум. Сытость – враг. Уют – враг. Сегодня утром она поковырялась в яичнице только ради тетушки Винни, но на деле ей нужна была эта тянущая пустота в животе.
– Послушай, я понимаю, ты нервничаешь.
– Ты правда не понимаешь, – сказала Сиона, глядя в спинку сиденья. – Никто не понимает. В буквальном смысле. Ни одна женщина нашего поколения не пыталась сдать этот экзамен.
– Какая ты драматичная! – засмеялась Альба, и Сионе даже не нужно было поворачиваться, чтобы понять кузина закатила глаза. – Наверное, тяжело быть тобой! Какой кошмар быть настолько уникально одаренной!
Не одаренной, подумала Сиона. Ненасытной. Безумной.
– И вообще, ты – женщина, это должно же облегчить тебе задачу, разве нет?
– Облегчить как, Альба? Просвети меня.
– Ну, ни одна женщина еще не сдала экзамен, так что, если ты провалишься, в этом нет ничего стыдного.
Ничего стыдного. Конечно, Альба так думает. Чтобы испытывать стыд, нужно обладать гордостью, а у Альбы никогда не было такого иррационального избытка чувства собственного достоинства, как у Сионы.
– Дело не в стыде, – сказала Сиона, хотя стыда будет предостаточно, учитывая, сколько она вложила в подготовку. – Ты ведь знаешь, почему Совет допускает к экзамену женщину только раз в десятилетие?
– Я… – начала Альба, но тут же осеклась с озадаченным видом, ясно давая понять, что никогда об этом не задумывалась.
– Экзамен женщин считается пустой тратой ресурсов, потому что ни одна еще не прошла. Женщин выдвигают время от времени только чтобы подтвердить эту догму. Если я провалюсь, и я буду этим подтверждением. Я испорчу магию на ближайшие десять лет для всех будущих исследовательниц.
– По-моему, ты слишком усложняешь.
– А, по-моему, ты слишком упрощаешь. Такие экзамены – это политика. Это спектакль. Это… напряжение, понимаешь? – Не то, чтобы Сиона блистала политической проницательностью – просто отдельные механизмы Магистериума были до обидного очевидны.
– Этот экзамен повлияет на людей, не только на меня.
– Ну ладно тебе, – сказала Альба. – С каких это пор ты вообще волнуешься за кого-то, кроме себя?
– Мне не все равно, – возразила Сиона, тут же осознав, что прозвучала слишком оборонительно, чтобы выглядеть убедительной.
– Правда? Тогда откуда булочки?
– Прости, что?
– Кто испек эту корзинку булочек?
– Тетушка Винни? – предположила Сиона.
– Ты помнишь, как она пекла их вчера вечером или сегодня утром?
– А зачем мне это помнить? Я была немного занята, готовилась к самому важному экзамену в жизни.
– Эти булочки – подарок от Анселя… сына пекаря, – добавила Альба, когда Сиона посмотрела на нее в полном замешательстве. – Он машет тебе каждое утро с тех пор, как его семья открыла лавку на нашей улице. Он принес их вчера вечером, до того как ты вышла из-за стола. – Увидев, что Сиона по-прежнему ничего не вспоминает, Альба продолжила: – Мы тогда слушали по радио предвыборные прогнозы. Он зашел, ты посмотрела прямо на него. Ты действительно не помнишь?
– Я не знала, что экзамен уже начался, – буркнула Сиона. – Мне что, нужно будет отвечать, какого цвета была его кепка? Или какую бессмысленную фразу он бросил про погоду?
– Тебе стоило бы быть с Анселем немного добрее. – Альба нахмурилась с той осуждающей интонацией, которую Сиона никогда не понимала, но которая почему-то всегда ранила. – Ты ведь помнишь, он потерял брата в прошлом году?
– Конечно, помню. – Столько крови на мостовой сложно забыть. – Но при чем тут я?
– Я просто говорю, ты едва обращаешь внимание на людей прямо перед собой. Уверена, если ты сдашь экзамен, это будет хорошо и для других женщин, и все такое, но ты не можешь утверждать, что делаешь это ради них. Ну правда, ты можешь назвать хоть одну практикующую исследовательницу-волшебницу или вообще любого исследователя, который тебе по-настоящему важен?
Сиона наклонила голову, открыла рот…
– Наставник не считается.
Сиона закрыла рот. Может, в словах Альбы и был смысл. Сиона действительно злилась из-за того, что женщин не допускали в Верховный Магистериум? Или из-за того, что могут не допустить ее? После двадцати лет чтения по ночам вместо сна, составления формул вместо еды.
– О, Сиона, ты должна сесть прямо! – Альба хлопнула ее по руке. – Сядь и посмотри! Так красиво!
Поезд мчался по самому высокому мосту над городом как раз в тот момент, когда небо на восточных холмах начинало розоветь от грядущего рассвета. Даже после тысячи поездок по этим рельсам, ничто не сравнится с тем, как величайшая цивилизация на Земле пробуждается вместе с солнцем.
Священная энергетическая сеть Тирана из сорока секторов работала всю ночь, но начинала сиять только с первыми лучами заклинания вспыхивали над горизонтом, словно молнии, когда алхимики начинали перекачку руды для дневного производства стали. Электрический свет зажигался сначала в окнах рабочих районов, затем в особняках, создавая море искр, которое исчезало вдали в темно-синем пространстве восточных фермерских угодий. Под путями поезда машины с утренними поставками молока и фруктов для богатых грохотали по дорогам, как процессия жуков с яркими панцирями. С новыми резиновыми смесями Архимага Дуриса для их колес и гладким алхимическим цементом вместо брусчатки на большинстве главных улиц транспорт теперь ехал быстрее, чем когда-либо, но «кареты на магической тяге» все равно казались медленными и крошечными с высоты поезда.
Сиона больше всего любила город именно отсюда: все его технические чудеса на виду, без суеты его обитателей, без людей, лезущих с болтовней или зрительным контактом... ну, кроме взволнованной женщины рядом с ней.
– Благослови Ферин, какая красота! – Альба повисла на руке Сионы, пока поезд набирал высоту. Часовая и радиомастерская, где работала Альба, находились всего в двух кварталах от их квартиры – нечасто ей выпадала возможность увидеть остальной Тиран. – Не верится, что это твоя дорога на работу!
– Возможно, в последний раз. – Сиона пообещала тетушке Винни, что, если с экзаменом не выйдет, она устроится на нормальную работу, будет учить детей магии в одной из местных школ. Никакого университета, никаких исследований, никакого шанса на наследие – только толпы сопливых школьников, таких же, как те, кто превратил ее детство в ад.
– Не говори так, Сиона! Ты прекрасно справишься.
– Никому не удается прекрасно справиться на экзамене Верховного Магистериума, – сказала Сиона, решив не мучить себя надеждой. – Его либо сдают, либо нет.
Когда поезд замедлился у Университета Магии и Промышленности, солнце уже поднялось над холмами и отражалось от купола, который защищал Тиран от Скверны и сохранял тепло в темную зиму.
Пара человек удивленно посмотрела на темно-сливовые мантии Сионы, пока она пробиралась по проходу и ступала на платформу. Не то чтобы женщины никогда не доходили до такого уровня обучения – это просто было редкостью. А из тех немногих, кто получал высшее магическое образование, большинство надевали зеленые мантии и шли в преподавание. Ведь зачем заниматься исследованиями, если их высший уровень карьеры тебе недоступен? Лучше волшебнице посвятить свои таланты обучению следующего поколения великих мужчин-новаторов, если только ты не вечно ненасытный монстр, как Сиона, всегда тянущаяся к тому, что ей не принадлежит.
Пока Альба восхищалась оживлением и величием университетской станции, внимание Сионы, как всегда, было приковано к магической мощи самого поезда. Ей никогда не надоедало смотреть, как светятся искусно спроектированные напорные проводники вдоль каждой двери, закрывая и открывая их. Когда эти проводники гасли, двигатель впереди загорался ярким светом, перекачивая энергию из Резерва, чтобы крутить гигантские колеса на рельсах.
Сиона почувствовала, как поезд вздрогнул от мощного притока энергии, прежде чем продолжить путь на восток с оставшимися пассажирами.
Много лет назад она дергала за поношенный кружевной рукав тетушки Винни и спрашивала, что заставляет поезда двигаться. Что обладает такой силой, чтобы оживить машину размером с дракона?
– Волшебники заставляют поезда ехать, дорогая, – говорила тетушка Винни, а когда увидела, что ответ племянницу не удовлетворил, добавила: – Умные мужчины, которые учатся очень-очень усердно.
Сиона помнила шок, когда осознала: волшебники это просто мужчины, которые когда-то были мальчиками. Она помнила, как думала, что умнее любого мальчика в начальной школе. Она училась усерднее их всех. Так почему же не она?
Почему не она?
Сиона прибавила шагу, заставляя кузину почти бежать, чтобы не отставать. У Альбы были ноги длиннее, но она все равно то и дело останавливалась, явно заинтригованная суетой вокруг, которая, если честно, была сегодня более бурной, чем обычно.
Экзамен на звание верховного волшебника всегда проводился в одно время с выборами городских председателей. Идея заключалась в том, чтобы новые волшебники и политики входили в священные залы теократии одновременно: воля Бога и народа, движимая как единое целое. Сионе просто хотелось, чтобы публичная сторона выборов не была такой шумной – ей ведь надо было сосредоточиться на магии.
Платформа кишела агитаторами, разбрасывающими листовки и выкрикивающими лозунги в поддержку своих кандидатов.
– Леди! Леди! Голосуйте за Нерис – за права женщин!
– Видмонт – говорю я! Народный председатель!
– Тиран стоит на традициях! – усатый мужчина со значком «Изберите Перрамиса» на жилете сунул листовку Альбе, но Сиона оказалась быстрее.
– Ей не интересно. – Она выбила бумажку из его руки, и та, трепеща, упала на мостовую. Ее пурпурная мантия определенно была единственным, что заставило его отступить. – Благодарим. – Взяв кузину под руку, она нарочно наступила на листовку, оставив квадратный отпечаток каблука прямо на лице с раздражающе знакомыми резкими бровями и большими глазами.
За пределами платформы толпа редела: волшебники, преподаватели и студенты расходились каждый в свою сторону, но рот Альбы все еще был приоткрыт, пока она осматривала величественные каменные здания университета.
