Текст книги "Кровь над светлой гаванью (ЛП)"

Автор книги: М.Л. Ванг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 25 страниц)

Лоботомия – рекомендованное Аерманом лечение женщин, переживающих «приступы эмоций». И, надо сказать, он очень широко трактовал это состояние.

– Тогда, боюсь, Вы не поняли своих базовых курсов, – сказал доктор. – Если бы поняли, знали бы, что моя задача – не уничтожать, а улучшать.

– То есть превращать недовольных женщин в послушных домохозяек.

– Именно. – Доктор улыбнулся, будто она только что его похвалила.

– Что ж, прекрасно, – холодно отозвалась Сиона. – Тогда, полагаю, у Вас не будет возражений, если я выступлю на Совете под действием ваших препаратов? Ведь если они действительно улучшают мой разум…

– Ну… нет, верховная волшебница. Но если ваше состояние действительно так серьезно, как говорит ваша тетя, вам следует провести следующую неделю в покое, под наблюдением. В Магистериуме девяносто девять других верховных волшебников, верно? Мужчин с более устойчивой психикой. Они справятся без Вас.

– Боюсь, что нет, – отрезала Сиона, чтобы не рассмеяться. – Моя роль в Магистериуме достаточно уникальна. Не удивляюсь, что вы этого не понимаете – особенно учитывая, что за все это время вы не продвинули наш разговор ни на шаг.

– Напротив, верховная волшебница, я думаю…

– Вот в этом и проблема, доктор, – с раздражением перебила Сиона. – Вы ничего не думаете. Вы не слушаете. Вы не обрабатываете информацию, которая вылетает из моего рта. Вы не удосужились всерьез отнестись ни к одному из моих вопросов. Все, что Вы делаете – это кидаете в меня цитаты из учебников, которые я, хочу заметить, уже читала. Поэтому сейчас вы просто помолчите, пока думаю я.

– Это не…

– Не Ваше сильное место, я понимаю. Не волнуйтесь. Я начну с терминов вашей дисциплины, чтобы Вам было понятно. – А еще, чтобы заложить фундамент для собственного спасения. В гуманитарных дисциплинах Сиона не была сильной. Если выход из тьмы и существовал, то только через магию и науку. – Вы, как алхимик, перекачиваете материю и трансмутируете ее в новые формы.

– Да, конечно.

– В этом заключена огромная сила. Вы можете разрушать яды, превращать их в безвредные вещества. Но каждый образец материи ограничен своей природой и потенциалом. Он либо опасен, либо нет. Яд или лекарство. И в зависимости от состава существует конечное число способов трансмутации.

– Да, верховная волшебница. Это базовые принципы алхимии.

– Я в курсе, – рявкнула Сиона. – Я повторяю материал первого курса, чтобы вы не отстали, когда мы дойдем до абстракций.

– Простите, верховная волшебница! Еще никогда в своей жизни…

– Моя специализация тривиально схожа с вашей, – продолжила Сиона, боясь, что если позволит доктору тормозить ее своими жалкими вставками, она потеряет ту зыбкую нить, за которую только что уцепилась. – Вы работаете с материей, я – с энергией. Вы ограничены не только своей дисциплиной, но и личной преданностью Аерману. Материя по своей сути ограничена. Энергия – нет.

– Не уверен, что моя дисциплина ограничена…

– Перестаньте меня перебивать, доктор. Мы почти дошли до лучшей части.

– Лучшей части?

– Да! Вот мы подходим к сути. Потому что сейчас мы сталкиваемся с моей проблемой. И тут нужно осмыслить вот это ужасное чувство во мне одним из двух способов: как проблему материи или как проблему энергии – как яд или как силу. Раньше я застряла на алхимическом подходе – мыслила в терминах материи: гниение, сшитое с моей кожей и плотью, неотделимое от тела и неспособное к трансмутации. Это основа медицинской магии. Это было в тех же учебниках, которые читали мы с вами, и в этой клетке я и оказалась. В ловушке. Как и вы.

– Каким образом, я в ловушке?

– Применяя принципы алхимии к психологии, вы ограничиваетесь природой эмоций пациента, так же как вы ограничиваетесь природой вещества, которое перекачиваете, – продолжала Сиона. – Вы задаетесь вопросом: как химически трансмутировать печаль в радость, как превратить безумную женщину в покорную? Как превратить Карсета Беральда в мальчика, которого любили его родители? Как трансмутировать душу так же, как токсичное химическое соединение?

– В этом и заключается суть медицинской алхимии, верховная волшебница. Конечно же, мы стремимся превратить тьму души в свет.

– Ах, но что происходит, когда вы сталкиваетесь с ограничениями? Например, когда тьма рождается из неоспоримой истины? Как ее трансмутировать, не плюнув Богу в лицо и не солгав?

– Я... я не знаю, – признался доктор. Наконец-то проблеск хоть какой-то рефлексии.

– Вот в чем и проблема алхимического мышления! Я знаю, что это чувство во мне не может быть превращено во что-то положительное – так же, как я не могу быть превращена в стабильную женщину. Но кто сказал, что эмоции нужно воспринимать как материю, доктор?

– Архимаг Аерман, разумеется, – фыркнул Мелье, – отец современной алхимии.

– Хорошо, а что, если Аерман ошибался?

– Эм... – доктор только покачал головой, явно не в силах осмыслить такое предложение.

– А что, если мы не будем воспринимать эмоции как материю? – продолжила Сиона. – А что, если мы будем воспринимать их как энергию? Не как яд с ограниченным потенциалом, а как источник силы – с бесконечным потенциалом?

– Таких прецедентов нет. Этого нет в учениях.

– Нет, но есть масса прецедентов вне учений. Взгляните: эта неудержимая энергия, которую вы называете манией. Она была со мной всегда. Возможно, это и дефект. Возможно, она вредна для моего тела или для моей нежной женской души, но она не может быть превращена в покорность – просто потому, что ей не присущи такие характеристики. Возможно, алхимия ничего не может сделать с манией, кроме как разрушить разум женщины. Но я не алхимик. Я перекачиваю энергию! И энергию мании я могу направить на величие – что я, очевидно, и делала. – Она развела руками, указывая на белую мантию. – Благодаря этому я стою перед вами в белом.

– Все, что вы говорите, противоречит модели Аермана.

– Потому что это лучше модели Аермана! – Наконец-то, наконец-то Сиона чувствовала, как ее тюрьма трещит по швам, стоит ей только выразить мысль словами. Она могла дышать. – Видите ли, в моей модели природа эмоции не важна – как и природа энергии, которую перекачиваешь. Важна лишь ее сила. Если я мыслю о перекачивании энергии, мне не нужно переставать чувствовать это. Мне нужно только взять под контроль энергию, которую это чувство во мне создало. Тогда неважно, что у меня на сердце. – Она прижала ладонь к груди к месту, где еще недавно была только боль, сминая кружево на ночнушке, и наконец сделала глубокий вдох. – То, что я переживаю – это зло, но оно не имеет значения, если я смогу сотворить с ним добро. Может быть, рай не так уж недосягаем.

– Это не тот способ, каким Бог измеряет добро, верховная волшебница.

– Не бог Тирана, нет, – сказала Сиона. – Но какой-нибудь бог где-нибудь.

– Верховная волшебница Фрейнан, если вы говорите ересь, я по закону обязан лечить вас от психической нестабильности.

– Напротив, доктор: все это – все, что происходит с моим разумом – было ради Истины, самой святой из божьих добродетелей. Это чувство, эта энергия, а эта пустота во мне – это... – Как же это называл Томил? – ...долина, – прошептала Сиона. – Вакул.

– Что?

– Ожидающая реки. – Сиона улыбнулась. – В итоге моя дорогая кузина оказалась права. Вопрос не в том: как перестать это чувствовать? Это глупо. Я не могу. Вопрос в том: что я могу с этим сделать? С этим можно работать, потому что я не скована вашими ограничениями материи, пола или проклятой модели Аермана. Я могу сделать все, что захочу. Все! Если только найду подходящее заклинание.

– Какое отношение ваше состояние имеет к заклинаниям?

– Боже, какой вы все-таки бестолковый, – пробормотала Сиона.

– Простите?

– Я думала, что вы, как практик высшей магии, сможете заменить мне помощника, но, Боже, неудивительно, что сын пекаря покончил с собой. Вы, наверное, самый скучный собеседник из всех, что мне встречались!

Хотя это было неправдой. Доктор Мелье был абсолютно типичным собеседником для волшебника его уровня – ничем не отличался от всех этих догматиков-придурков, с которыми Сиона училась в университете.

– Есть причина, по которой до Томила она почти никогда не обсуждала свои идеи. Проведя несколько месяцев в Магистериуме, она успела забыть, что за пределами узкого круга ведущих инноваторов Тирана мужчина мог достичь очень высокого уровня магии, ни разу в жизни, не подумав своей головой.

– Верховная волшебница Фрейнан, со мной в жизни так не разговаривали! – Доктор Мелье вскочил, но Сиона подняла палец, и он замер.

– Подумайте о своей карьере, доктор. И не расстраивайтесь. Вы проделали хорошую работу.

– Что Вы имеете в виду?

– В смысле, этот разговор оказался полезным. Он помог мне кое-что осознать.

Общие магические банальности ей не помогли бы. Чтобы двигаться дальше, ей нужен был острый ум, беспощадный язык, тот, кто разнес бы ее идеи в клочья, чтобы она узнала их слабые места. Ей был нужен Томил.

Маленькая дрожь пробежала по телу.

– Что случилось, верховная волшебница Фрейнан? – обеспокоенно спросил Мелье, явно испугавшись, что она снова готовится выпрыгнуть в окно. – Я могу вам чем-то помочь?

– У вас в аптечке есть флакончик, превращающий мужскую ненависть во что-то иное?

– Так эти препараты не работают.

– Вот о чем я и говорю. – Сиона сморщила нос. – Алхимия? Так себе модель для лечения душевных мук. – Она провела рукой по глазам, чувствуя, как они ноют от слез, и тихо застонала. – Придется, как обычно, разбираться самой.

– Разобраться с чем?

– Вы свободны, доктор, – сказала она, не желая тратить ни одного вдоха на объяснения. – И не волнуйтесь. Больше я не причиню себе вреда. – По крайней мере, физически. Следующий разговор с Томилом вряд ли окажется безболезненным.

– Откуда мне знать это наверняка?

– Потому что у меня есть работа.

Томил говорил, что женщину у врат Рая судят по ее поступкам и их последствиям. Что ж, Сиона оставит последствия. Куда это ее не приведет, в Рай или в Ад – она будет прокладывать этот путь своими собственными руками. Больная или здоровая, добрая или злая – она все равно Сиона Фрейнан.

А Сиона Фрейнан не сдается.

Сиону Фрейнан будут помнить.

ГЛАВА 14

ХОЛОД ПЕРЕХОДА

«Наибольший порок иммигранта-Квена – это его предрасположенность к лени, слабоумию и зависимости, это его рабская привязанность к примитивной культуре, из которой он происходит. В этом трактате я изложу свои возражения против современной политики интеграции Квенов, в частности против ее сосредоточенности на обеспечении их жильем и трудоустройством без прививания им моральных добродетелей, из которых и рождается трудолюбивая жизнь.

Квен, который способен ответственно работать и жить в цивилизованном обществе – это тот, кто прежде посвятил себя добродетельным идеалам Тирана. Напротив, Квен, цепляющийся за дикую жизнь – жалкое существо, проклятие самому себе прежде, чем кому-либо другому. В моем сердце – искреннее сожаление к одинокому и лишенному перспектив Квену, неспособному к ассимиляции, и я верю, что мы не оказываем милости, позволяя и дальше упорствовать ему в его отсталости».

Архимаг Тередес Оринел, «О милосердной ассимиляции народа Квенов» (284 от Тирана)

Прошли годы с тех пор, как Сиона в последний раз заходила в булочную семьи Бералдов. Обычно она просто пробегала мимо по пути к поезду. Тепло и аромат меда сразу переносили ее в детство, когда она, застенчиво держась за юбку тети Винни, выбирала себе одну сладость. Только одну, так что выбирла с умом.

– Доброе утро, Ансель, – поздоровалась Сиона с сыном булочника, ставя корзину на прилавок. – Мне нужны черничные булочки, если остались.

Это были любимые Томила – или, по крайней мере, те, которые исчезали быстрее всего, когда Сиона приносила выпечку в лабораторию. Ей вдруг пришло в голову, что она никогда напрямую не спрашивала, какую выпечку он бы хотел, чтобы она приносила. Она просто считала, что ему уже повезло, что она вообще делится с ним. Ха!

– Вы в порядке? – спросил Ансель, и Сиона осознала, что на ее губах застывшая безумная улыбка, волосы не мыты, и она, скорее всего, выглядит так, как будто не спала несколько дней – что почти и было правдой. После ухода доктора она отрубилась на кровати на несколько часов. Альба и Винни, конечно, хотели бы, чтобы она поспала дольше, но стоило Альбе уйти на работу, а Винни отправиться на утренний рынок, Сиона воспользовалась шансом сбежать из квартиры.

– Мисс Сиона?

– Да. – Она встряхнулась. – Прости. Ты что-то спросил?

– Сколько?

– А?

– Сколько булочек?

– Ах, да. Столько, сколько есть. Или сколько влезет в эту корзину.

– Мисс Сиона... – Ансель замер, уже держа щипцы в руке. – Вы уверены, что у вас все хорошо?

– Бывало и лучше, – сказала она, понимая, что со своими опухшими глазами «все нормально» ей не продать.

– Моя ма всегда говорит, что нет такой беды, которую не может вылечить вкусная выпечка. – На простом, широком лице Анселя появилось довольное выражение, пока он перекладывал черничные булочки из витрины в корзину. У Сионы всплыла расплывчатая память о его старшем брате, который точно так же встречал покупателей. Карсет был еще выше Анселя и таким же добрым – добродушная башня из тепла и силы.

– Ансель, я сейчас задам тебе очень неприятный вопрос.

– Эм… ладно?

– Почему твой брат покончил с собой?

Ансель споткнулся, едва не уронив булочку по пути к корзине.

– Простите – что?

– Я же говорила, что вопрос неприятный. – Но ей нужно было знать.

– Нет, все в порядке. – Он огляделся, но в пекарне никого не было. Сиона специально пришла в перерыве между утренним и обеденным наплывами клиентов, когда здесь должно было быть тихо. – Просто... мне кажется, никто никогда не спрашивал меня об этом так прямо.

– Он ведь был стражем барьера, да?

– Всего шесть месяцев. Хотел сделать из этого карьеру. Там хорошо платят, знаете, и он хотел поддерживать родителей.

– Моя тетя Винни говорит, что он ушел из дома веселым, полным надежд, а вернулся другим.

Ансель не посмотрел Сионе в глаза, пока складывал последнюю булочку и накрывал корзину тканью.

– Она не ошибается.

– Что случилось?

– Карсету не полагалось об этом рассказывать, – понизил голос Ансель. – Он… ну, вам ли не знать, как устроены государственные службы. Конфиденциальность и все такое.

– Знаю.

– Тогда понимаете, что если я расскажу, вы должны пообещать ни с кем этим не делиться.

– Клянусь честью волшебницы.

– Хорошо. – Ансель наклонился ближе. – После того как Карсет вернулся домой, он рассказывал о беженцах – Квенах, которые приходили через барьер изуродованными, в крови.

– Изуродованными? – переспросила Сиона.

– Я не буду говорить, как он это описывал. Не при даме.

– Скажи, как он это говорил, – потребовала Сиона. – Пожалуйста.

– Ну, Карсет говорил, что у них не хватало частей тела, кожа была содрана с мышц, мышцы – с костей... – Ансель передернулся. – Кошмары, которые даже не придумаешь. Сначала он думал, это каннибалы или дикие звери, но потом понял, что дело в другом.

– И в чем же? Сиона уже знала, конечно. Она просто хотела понять, насколько такой простой человек как Ансель мог осознать все это.

– Он не сказал.

– Не сказал или не смог сказать?

– Не знаю. Все это было конфиденциально. Ему вообще нельзя было рассказывать о том, что он видел на барьере. Он просто был в таком состоянии, что, кажется, уже забыл про все правила.

– И ты думаешь, он из-за этого покончил с собой? – прошептала Сиона.

– Нет. Не из-за этого. Или, вернее, не только из-за этого.

– Тогда почему?

– Просто... если раненых Квенов нельзя было спасти, или лагеря были переполнены, стражам приказывали выкидывать их обратно за барьер.

– Что?! – Сиона подозревала такое, но услышать это вслух было все равно как удар.

– Карсет не мог. По крайней мере, так он говорил, когда просыпался в холодном поту, крича. Я не буду. Я не буду... Но что бы он ни делал или отказывался делать, он, похоже, видел, как другие стражи выбрасывали Квенов обратно. И что бы потом ни случалось с ними, что бы он ни увидел... он не вынес этого. Мы год пытались вернуть его в рабочее русло в булочной, доктор Мелье пытался помочь, но в итоге он просто... – Ансель покачал головой, моргнул смахивая слезы. Потом резко всхлипнул. – Простите. Боже, посмотрите на меня. – Он вытер глаза фартуком, оставив на щеках следы муки. – Плачу как девчонка.

– Все в порядке, – сказала Сиона. – Я тоже так все время делаю.

Это вызвало слабую улыбку у сына булочника.

– И Ансель, я сожалею, что подняла эту тему. – Она не сожалела, конечно же. Ей нужно было подтвердить свои догадки. Просто извинения казались уместными.

Ансель всхлипнул.

– Мисс Сиона, я не хочу, чтобы вы думали, что мой брат был сумасшедшим или трусом. Он просто…

– Я знаю, что он не был, – серьезно сказала Сиона. – Он был доброй душой, которая увидела то, с чем ни одна добрая душа не может справиться.

– Вы правда так думаете?

– Да. – Возможно, то, что сделал Карсет, как он с этим покончил – было единственным, что мог сделать хороший человек, столкнувшись с реальностью барьера. Слава Богу, у Сионы было достаточно большое эго, чтобы прижать ее сердце. Ей нужно было нечто большее, чем позорный, кровавый финал на мостовой под окном.

Она жаждала действий. Но это вовсе не делало ее лучше или сильнее, чем Карсет.

– Он не был слабым. Он был хорошим человеком.

– Вы так уверенно это говорите, – хрипло произнес Ансель. – Откуда такая уверенность?

Сиона ответила честно, потому что знала: сын пекаря ее не поймет, а ей нужно было проверить собственную отвагу – понять, хватит ли у нее сил произнести правду вслух.

– Потому что территория сразу за барьером – это зона перекачки для Резерва. А Резерв перекачивает непрерывно. – Страж, видевший, как людей выбрасывают обратно за барьер, должен был наблюдать, как Скверна пожирает их заживо. Нет ничего удивительного в том, что такой простой, добрый человек, как брат Анселя, лишился рассудка.

– Что вы…

Прежде чем Ансель успел задать хоть один свой вопрос, Сиона потянулась и коснулась его руки. Получилось неловко. Но, как оказалось, это было правильное движение: сын пекаря замер, лишенный дара речи, как будто их разговор мгновенно стерся из его памяти, и он мог только смотреть на ее ладонь, лежащую на его.

– Спасибо. Она мягко сжала его руку. – За булочки и за то, что поделился со мной.

***

Барьер давал достаточно света, чтобы различать предметы в затянувшемся зимнем сумраке, но отсутствие работающих уличных фонарей делало Квенский квартал пугающе темным. Сиона прищурилась, разглядывая клочок бумаги, на котором наспех нацарапала адрес, выудив его из глубин университетского справочника персонала.

Она никогда раньше не выходила из поезда в этой части города, доверяя словам тети Винни, что здесь ее либо ограбят, либо похитят. Стоя на платформе, кишащей крысами и нищими, Сиона поняла, откуда берутся такие представления – как и слухи о том, что Квены не моются. Воздух в квартале был насыщен едким супом запахов – смесью мочи, химического дыма и гниющего мусора.

Сиона надела не самые лучшие юбки, но все равно подняла их как можно выше, пробираясь между высотками, где семьи ютятся в тесноте и нищете. Ей пришлось собрать ткань до самых колен, чтобы не зацепиться за что-нибудь, когда она взбиралась по проржавевшей наружной лестнице к дому Томила.

К тому моменту, как она добралась до нужной двери, ее блузка промокла от пота, но она все равно пригладила юбки, стараясь выглядеть прилично, прежде чем поднять кулак и постучать в деревянную дверь.

Мгновение после стука показалось ей вечностью и пока оно текло в голове Сионы крутились вопросы: «Господи, зачем я вообще пришла? Как это может быть хорошей идеей? Что я вообще собиралась сказать? Хотя она многое обдумывала перед этой встречей, все слова вытекли из головы, как песок сквозь пальцы, когда ручка двери повернулась.

Дверь открылась, и Сиону одновременно охватили облегчение и паника. Облегчение – потому что Томил выглядел целым. Паника – потому что, если бы это было не так, вина легла бы на нее.

Его лицо стало холодным. Не проронив ни слова, он закрыл дверь.

– Нет, подожди! – Сиона рванулась вперед, и дверь со щелчком зажала ей плечо, острым краем ударив по голове. – Ау!

– Верховная волшебница Фрейнан, ради всех богов! – Он положил руку ей на плечо, собираясь вытолкать ее, но она вцепилась в него в отчаянии.

– Томил, подожди! Ты был прав! Ты был прав, слышишь? Ты был прав!

Ее пальцы были не особенно сильными, но она успела вцепиться в его рубашку, и ему пришлось остановиться. Лоб Томила прорезала складка подозрения.

– Что ты имеешь ввиду?

– Я подумала над всем, что ты сказал тогда, когда мы поссорились. Я проверила – и ты был прав. О магии, о Скверне, обо всем. Я просто... мне нужно поговорить с тобой. Пожалуйста.

– В последний раз, когда мы разговаривали, ты сказала, что моя семья заслужила умереть в муках. Ты не желанная гостья в моем доме.

– Я знаю, – печально сказала она. – Я знаю. Я не должна была говорить ничего из этого. Томил, я была сбита с толку, злилась, и...

– Мне все равно, – сказал он, и это было, как осколок льда в ее сердце. Но она все равно сделала шаг вперед, не заботясь, как глубоко этот лед проникнет. Она должна была это сделать.

– Я имею в виду, если ты все еще злишься, то хорошо. Если после этого ты никогда больше не захочешь меня видеть – я пойму. Но если мы действительно нашли то, что, как нам кажется, мы нашли, мы должны докопаться до сути. Я не знаю других квенских иммигрантов, а у тебя нет доступа к другой верховной волшебнице. Так что, если мы хотим во всем разобраться, нам придется делать это вместе. Пожалуйста. Ты можешь ненавидеть меня все время по ходу дела. Нам просто нужно поговорить.

– Ты серьезно хочешь об этом говорить? – его бровь скептически приподнялась.

– Хочу. Очень.

Его выражение оставалось суровым и холодным.

– Ну, – вздохнул он, – у тебя пошла кровь

– Что? – Сиона коснулась лба, и ее пальцы стали мокрыми. – Ах.

Томил пробормотал что-то по-квенски, что Сиона расценила как ругательство, а затем отступил назад.

– Лучше зайди, дай мне осмотреть, а то еще посадят за нападение на тиранскую женщину.

– Я же не собиралась жаловаться...

– Просто заходи, верховная волшебница.

С облегчением вздохнув, Сиона вошла в квартиру. Первым ее поразил запах трав – на внутренней стороне двери был прибит венок из засохших древесных стеблей. Верховный волшебник Джуровин писал о ведьмах и охотниках, вплетающих травы в венки для религиозных ритуалов. Никогда ранее не бывав в квенском доме, Сиона не представляла, что современные городские Квены по-прежнему соблюдают такие обычаи. Но это точно перебивало вонь Квенского квартала весенней свежестью.

– Садись куда хочешь, – сказал Томил.

Судя по всему, сидеть можно было только на одном месте – на потрепанном до безобразия диване, который, вероятно, когда-то был зеленым. Опустившись на выцветшие подушки, Сиона поставила корзину с булочками на чайный столик, который, как выяснилось при более близком рассмотрении, был просто двумя деревянными ящиками с прибитой доской поверх.

Квартира была крошечной даже для одного человека. Раковина, шкафчик и полоска столешницы примыкали к дальней стене, изображая кухню, а единственная дверь вела, вероятно, в спальню. Значит, Томил делил санузел с соседями по подъезду – мрачная перспектива, которая заставила ее задуматься как ему удавалось всегда оставаться таким чистым.

– Прошу прощения, что прищемил вам плечо дверью, мадам, – сказал Томил, направляясь на крохотную кухню и сражаясь с заевшим ящиком.

– Не переживай об этом, – сказала Сиона, хотя синяк на лбу явно намечался. – Я знаю, что ты не специально.

– Не отменяет того факта, что это случилось, не так ли? – он вернулся с куском ткани и бутылкой с чистым спиртом.

– Мне пожаловаться, чтобы тебя кинули в тюрьму? – спросила она.

– Я бы предпочел, чтобы вы этого не делали, мадам, – сказал он, наклоняясь, чтобы заняться раной, – но вы сделаете, как решите.

Сиона сдержала дрожь, но грубые руки оказались на удивление нежными, когда он отодвинул волосы и приложил ткань к ее лбу, защищая глаз, прежде чем нанести спирт. Жжение оказалось не таким сильным, как она ожидала. А глаза Томила оказались вдруг слишком близко, чтобы она могла думать о чем-либо другом. Серые, с серебристыми прожилками в радужке, зрачки едва двигались, когда он полностью сконцентрировался на своей работе.

– У тебя хорошо получается, – сказала она, чтобы разрядить напряженную тишину.

– Практика, Мадам.

– Часто ранишься, вытирая полы?

– Нет, мадам. Но, как и большинство Квенов, я сменил много работ за эти годы – и вы бы видели, как моя неуклюжая дочь умудряется царапаться на работе.

– Подожди, – Сиона моргнула, ошеломленно глядя на него, заставляя его отдернуть тряпку, раздраженно цокнуть языком. – У тебя есть дочь?

– Есть.

– Но ты никогда не говорил!

– А вы никогда не спрашивали. – Его выражение оставалось суровым и холодным. – Ну…

– Да… – Неужели это была правда, подумала Сиона, пока Томил отходил от дивана, чтобы выбросить окровавленную тряпку. Неужели за все месяцы, что они работали бок о бок, она действительно ни разу не поинтересовалась его семьей?

Когда Томил вернулся с чашкой на блюдце, он сказал:

– В основном ушиб. Порез заживет сам, если не будете ковырять. – Он протянул блюдце. – Чаю?

Сиона посмотрела на медленно поднимающийся пар, чувствуя подступающую тошноту, и лицо Томила слегка смягчилось.

– Грел на огне. Который я зажег спичкой, если для вас это важно. Дневная смена выбивает проводники плиты через день, так что я чаще не заморачиваюсь.

– А, – протянула она. Смены резервных чарографов иногда задевали и ее район, но она забывала, что в самых бедных районах магические системы почти не обслуживаются. – Спасибо. – Она приняла чай, но поставила его на импровизированный стол. – Я просто... я пришла не за тем, чтобы ты за мной ухаживал. Я пришла рассказать тебе, что узнала после твоего ухода и к каким выводам пришла.

Томил глубоко вдохнул, словно собираясь с духом и успокаиваясь, затем подтянул кухонный стул к чайному столику и сел напротив нее.

– Я слушаю, верховная волшебница.

Сиона прокручивала это в голове не раз, но когда начала говорить, все вышло обрывисто, вперемешку со слезами. И все же она продолжала – потому что сама сказала, что хочет поговорить, и потому что была должна Томилу правду.

– Я, эм... – Она вытерла глаза рукавом. – Я перепроверила то, что ты сказал насчет Запретных координат, сверила со своими картами дома, и все подтверждается – идеально. Запретные координаты действительно совпадают с Тираном, а номера зон перекачки для Резерва совпадают с территорией примерно в две леонийские мили за пределами барьера Тирана.

Бровь Томила дернулась.

– И что это значит? – Это был первый раз за все время, когда он перебил ее и задал вопрос.

«Ты знаешь, что это значит, Томил». Но он заставлял ее сказать это вслух. Она сглотнула. – Резерв – это главный энергетический источник Тирана, так что координаты Резерва представляют собой зону непрерывной автоматической перекачки.

Тихое «Понятно» от Томила не выражало эмоций, но он опустил голову, сжав руки и прижав их ко лбу. Сионе было больно видеть, как ее неизменно проницательный ассистент складывает мозаику, как когда-то она сама. Эти две мили вокруг Тирана – это и было то, что Квены называли «переходом». Именно там Томил потерял свою сестру.

– Ты в порядке? – прошептала Сиона, когда уже не могла вынести тишину.

– Нет, – ответил Томил, поднимая голову. Спокойствие к нему вернулось, но мокрые глаза все еще блестели. – Но продолжай.

Томил слушал без выражения эмоций, пока Сиона рассказывала все, что видела и к чему пришла. Когда она дошла до того, как применила заклинание перекачки на девушке, его сжатые руки побелели, а морщина между бровями углубилась, но он не прервал ее. В конце концов она пересказала свой разговор с Архимагом Брингхэмом – и этим завершила то, что должна была сказать Томилу. Ему не нужно было знать о ее последующем безумии и лишь частичном возвращении из него.

Повисла ужасная тишина, пока Томил переваривал услышанное.

Наконец он заговорил:

– Значит, Архимаг Брингхэм сказал, что это все трюк, созданный мертвыми волшебниками?

– Да.

– Но ты ему не веришь?

– Не могу. То есть, я понимаю, откуда он это взял и почему, может быть, в этом уверен, но факты не подтверждают это.

– Значит, ты думаешь, он тебе солгал?

– Нет, нет. Архимаг Брингхэм не лжет мне. Он просто не обладает всей той информацией, что есть у нас.

– Серьезно? – сказал Томил. – Он же Архимаг. Разве он не должен иметь доступ ко всей информации, что есть у нас, и даже больше?

– Ну, да, у него выше допуск, чем у нас, но он не специалист по картографии, и, как мы уже много раз обсуждали, ни один волшебник до нас не создавал картографическое заклинание, которое действительно показывало бы Иной мир. Зеркало Фрейнан, которое мы создали в лаборатории, – это прорыв в магии. Никто, даже Архимаг не обладает всей той информацией, что есть у нас.

– Ты уверена? Вполне возможно, что все они прикрываются этой историей о проклятии Сабернина.

– Держать тайны – не сильная сторона Архимага Брингхэма, – сказала Сиона. – Если бы мне давали монетку за каждую вещь, которую он мне сказал, хоть и не должен был...

– Ладно, – Томил все еще не выглядел убежденным, но, похоже, спорить дальше не собирался. – Значит после разговора с брингхэмом ты решила прийти ко мне?

– Ну, не сразу – конечно. Некоторое время я болела, плакала, и не знала вообще, смогу ли я... – Сиона посмотрела на свои руки, понимая, насколько бессмысленно будет описывать свои страдания Томилу. Он не мог понять, что значит сорваться с башни света во мрак кошмаров. И, родившись среди этих кошмаров, зачем ему вообще хотеть понимать? Она покачала головой, решив сразу перейти к сути.

– Я вернулась к себе, когда кое-что решила: все эмоции – это просто энергия, потенциальное топливо для действия. Все, что я чувствовала после увиденного – вина, ужас – это не яд. Это сила. – Она прижала руку к груди и повторила то, что с тех пор держало ее на ногах. – Это чувство – энергия. И я собираюсь сделать с ней что-то полезное.

Томил только начал спрашивать, как входная дверь с грохотом распахнулась.

Сердце Сионы едва не выскочило из груди, когда в квартиру вошла девочка. Она была испачканной, жилистой, с медными волосами, спадающими в беспорядочных, великолепных волнах ниже пояса, и с брюками мальчика, черными от копоти. Она могла бы быть очень красивой – и была, если бы не полумесяц шрама, искажавший правую сторону ее лица.